B A L T Ų I R S L A V Ų K A L B Ų R Y Š I A I L I E T U V O S T S R M O K S L Ų A K A D E M I J A

СИМАС КАРАЛЮНАС

НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЙ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

Проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков возникла в языкознании давно. Долгие годы исследователи изучали и обсуждали её, однако к единому мнению не пришли, и решение этой проблемы, можно сказать, ещё больше осложнилось. Дискуссии и споры по этому вопросу сегодня ведутся с той же страстью, что и много лет назад. Актуальность проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков подтверждает не только тот факт, что она как одна из важнейших проблем славянского языкознания широко обсуждалась на IV Международном съезде славистов в Москве (по этой теме было заслушано четыре доклада), но и то, что по решению Международного комитета славистов в 1962 г. была создана Международная комиссия по изучению балто-славянских отношений, в состав которой вошли несколько десятков видных специалистов по славистике и балтистике из одиннадцати европейских стран¹. Проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков является одной из областей работы этой комиссии. Эта проблема актуальна и потому, что она также входит в более широкий круг вопросов индоевропеистики. От решения проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков отчасти зависит решение многих вопросов истории балтийских и славянских языков. Понятно, что проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков связана и с отдельными вопросами истории литовского языка.

Тот факт, что по проблеме древнейших отношений балтийских и славянских языков «в науке сегодня ведутся острые дискуссии, в отдельных случаях приобретающие даже актуальный идейно-политический смысл»^², ставит перед литовскими лингвистами задачу безотлагательно высказать своё мнение по этому вопросу.

Балтийские и славянские языки, принадлежащие к семье индоевропейских языков, произошли от существовавшего несколько тысячелетий назад языкового объединения, называемого по-разному — индоевропейским пра-

¹ На V Международном съезде славистов в Софии был утверждён следующий состав этой комиссии: К. Корсак (председатель комиссии, СССР), Я. Сафаревич (заместитель председателя, Польша), С. Бернштейн (СССР), И. Дуриданов (Болгария), В. Фалкенхан (ГДР), К. О. Фальк (Швеция), В. Георгиев (Болгария), В. Холтум (Англия), Ч. Кудзиновский (Польша), В. Кипарский (Финляндия), Б. Ларин (СССР), Хр. Станг (Норвегия), Р. Шмитлейн (Франция), В. Топоров (СССР), П. Трост (Чехословакия), А. Врачю (Румыния).

² К. Корсак, Сравнительное языкознание и задачи советской литовской филологии, LKK, 6, 1963, с. 13.

7

язык, языковой союз, языковая общность или общая эпоха³. Поскольку балтийские и славянские языки произошли от индоевропейской языковой общности, у них много общих черт, унаследованных с глубокой древности и обнаруживаемых также в других индоевропейских языках. Однако, помимо этого, у балтийских и славянских языков есть и такие общие черты, происхождение которых из индоевропейской языковой общности объяснить нельзя. Проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков как раз и состоит в том, как возникли инновации балтийских и славянских языков, то есть такие общие черты фонетики, морфологии и лексики, которые характерны для балтийских и славянских языков и не встречаются за пределами их языкового ареала.

Для ответа на вопрос, как возникли инновации балтийских и славянских языков и каков был характер отношений между ними в первые столетия после их отделения от индоевропейской языковой общности, было создано несколько различных теорий. Истории изучения проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков и изложению созданных теорий посвящена первая глава этой работы.

Во второй главе из-за недостатка места анализируются только фонетические явления, приводится история их изучения и излагаются концепции их происхождения и развития.

В третьей главе предпринимается попытка решить некоторые вопросы хронологии древнейших отношений балтийских и славянских (а также других индоевропейских) языков.

Стремясь по возможности прояснить происхождение общих черт балтийских и славянских языков и время их возникновения, автор работы опирается на материал балтийских, славянских и других индоевропейских языков. Из балтийских языков преимущественно используются данные литовского языка, которые нередко архаичны и которым при решении этой проблемы не всегда уделялось достаточное внимание.

При изложении материала, особенно в первой части работы, автор руководствовался хронологическим принципом: труды исследователей рассматриваются один за другим в порядке их появления. Деятельность исследователя относится к одному периоду — преимущественно к тому, когда вышла его важнейшая работа по проблеме древнейших отношений балтийских и славянских языков, хотя отдельные его статьи по этому вопросу могли быть опубликованы и в другие периоды. Так, взгляды Хр. Станга рассматриваются в главе о работах двадцатых и тридцатых годов XX века, хотя одна его статья вышла и в 1963 г., а взгляды Е. Куриловича — в главе о послевоенных работах, несмотря на то что его первая статья по указанному вопросу вышла ещё в 1934 г.

Автор этой работы никоим образом не ставит целью в целом решить проблему древнейших отношений балтийских и славянских языков — пока она остаётся слишком сложной. Работа призвана главным образом лишь осветить современное состояние изучения проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков, указать сильные и слабые стороны существующих по этому вопросу теорий и представить аргументы в пользу той теории, которая кажется автору наиболее надёжной.

³ В работе попеременно употребляются термины «праязык» (праязык, Ursprache), «языковое единство» (языковое единство, Spracheinheit) и «языковая общность» (языковая общность, Sprachgemeinschaft), однако каждому из них придаётся особое значение. Для языковой единицы с незначительным диалектным расслоением, существовавшей в доисторические времена, подходит термин «праязык». Для доисторической языковой единицы с более выраженной диалектной дифференциацией применяется термин «языковая общность». Говоря о концепции тех исследователей, которые признают существование балто-славянского языка после распада индоевропейской языковой общности, используют их собственный термин «балто-славянское языковое единство».

8

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЙ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

История изучения древнейших отношений балтийских и славянских языков уже достаточно широко освещена. Развитию общих теоретических положений, касающихся древнейших отношений этих языков, посвящена обширная статья Н. Боголюбовой и Т. Якубайте¹. Историю изучения этих отношений подробно описывает В. Топоров в трех больших статьях². Здесь основное внимание уделяется наиболее важным, особенно теоретическим, аспектам изучения этих отношений. Тем не менее в этой работе и в упомянутой выше работе не удалось избежать повторений.

Вопрос об отношениях балтийских и славянских языков в трудах создателей сравнительно-исторического метода

Научное исследование родственных отношений отдельных языков началось в начале XIX века, когда труды Ф. Боппа, Р. Раска и Я. Гримма¹ заложили основы индоевропейского сравнительно-исторического языкознания.

Первые компаративисты по-новому взглянули на родство языков, опираясь на сравнительное изучение языков.

Расмус Раск (1787—1832) в своих трудах уделял значительное место анализу балтийских и славянских языков. Он впервые подчеркнул значение балтийских языков для науки, и с тех пор этим языкам отводится важное место в сравнительном языкознании. Р. Раск указал, что балтийские языки образуют самостоятельную ветвь индоевропейских языков и родственны славянским и германским языкам.

Подобного мнения придерживался и Франц Бопп (1791—1867). По его мнению², прусский, литовский и латышский языки образуют группу близкородственных языков, примыкающую к славянским языкам. Ф. Бопп отметил, что балтийские языки нельзя считать составной частью славянских языков. Он пытался установить относительную хронологию происхождения языков, принцип которой таков: более близкое или отдаленное родство языков зависит от того, произошло ли их расхождение позднее или раньше. Исходя из того, что балтийские языки более родственны славянским, чем другим языкам, Ф. Бопп полагал, что эти языки, по-видимому, разошлись значительно позднее. Балто-славянский язык отделился от своей азиатской сестры, которую можно было бы назвать санскритом или не называть никак, позднее, чем классические, германские и

¹ Н. Д. Боголюбова, Т. А. Якубайтис, История разработки вопроса о балто-славянских языковых отношениях, „Rakstu krājums (Veltījums akadēmikim profesoram Dr. Jānim Endzelīnam viņa 85 dzīves un 65 darba gadu atcerei)“, Rīga, 1959, p. 331—375.

² В. Н. Топоров, Новейшие работы в области изучения балто-славянских языковых отношений, ВСЯ, 3, 1958, p. 134—161; Очерк истории изучения древнейших балто-славянских языковых отношений, УЗИСл, 17, 1959, p. 248—274; Из истории изучения древнейших балто-славянских языковых отношений, УЗИСл, 23, 1962, p. 3—43; dar plg. O. Szemerényi, The Problem of Balto-Slav Unity—A Critical Survey, „Kratylos“, 2, 1957, p. 97—123; A. Vraciu, Slava si baltica. Problema vechilor raporturi dintre ele în lumina noilor cercetari, „Romanoslavica“, 12, 1965, p. 283—297, kur apžvelgiami naujausieji šios srities tyrinėjimai.

¹ Ф. Бопп, «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с таковой греческого, латинского, персидского и германского языков», Франкфурт-на-Майне, 1816; Р. Раск, «Исследование происхождения древнесеверного, или исландского, языка», Копенгаген, 1818; Я. Гримм, «Немецкая грамматика», Гёттинген, 1819 (2-е изд. 1822).

² F. Bopp, Über die Sprache der alten Preussen, Berlin, 1853, p. 80.

9

кельтских языков, но до распада азиатской части на иранскую и индийскую языковые ветви. Следовательно, Ф. Бопп первым высказал мысль о балто-славянском праязыке и тесных связях балтийских и славянских языков с языками индоиранской группы.

Равноправное положение среди других индоевропейских языков признавал за балтийскими языками и Якоб Гримм (1785–1863). По его мнению, частые лексические соответствия свидетельствуют о древней связи славянских и германских языков. Балтийские и славянские языки гораздо ближе друг к другу, чем каждый из них по отдельности к германским языкам. Балтийские языки в определенной степени являются посредниками между славянскими и германскими языками. Однако это не означает, что балтийские языки представляют собой смесь последних. Точно так же, по мнению Я. Гримма, нельзя полагать, что славянские и германские языки заимствовали древнейшие элементы своих систем из балтийских языков. По Я. Гримму, общие черты и сходства германских, славянских и балтийских языков возникли потому, что между ними издавна существовала общность (Gemeinschaft)⁴.

Взгляды первых компаративистов обобщил и развил Август Шлейхер (1821–1868), уделявший в своих исследованиях значительное внимание вопросам родства балтийских языков. Понимание А. Шлейхером отношений языкового родства связано с его общей концепцией происхождения индоевропейских языков.

А. Шлейхер создал стройную гипотезу генеалогической классификации языков, названную теорией «генеалогического древа языков» (Stammbaumtheorie). Согласно этой теории, единый индоевропейский праязык (indogermanische Ursprache) сначала распался на две ветви: ветвь балтийских, славянских и германских языков (Slawodeutsch) и ветвь индоиранских, греческих, италийских и кельтских языков. Большая ветвь балтийских, славянских и германских языков позднее распалась на две меньшие — германскую (Deutsch) и балто-славянскую (Slawolitauisch). В то же время распалась и вторая ветвь индоевропейского праязыка — сначала на индоиранскую и греко-италийско-кельтскую. После отделения греков остался италийско-кельтский праязык. Ветвь балтийских и славянских языков, называемая А. Шлейхером балто-славянским праязыком (Slawolitauische Ursprache), позднее распалась на славянский и балтийский языки-основы (Grundsprache), которые, в свою очередь, далее распадались на отдельные языки⁵.

Таким образом, А. Шлейхер развил высказанную Ф. Боппом мысль о балто-славянском праязыке и включил ее в стройную теорию распада индоевропейского праязыка. Он четко указал место балто-славянского праязыка среди индоевропейских языков и признал его генетические связи с германским праязыком. Авторитет А. Шлейхера был столь велик, что теории балто-славянского праязыка придерживалось большинство лингвистов во второй половине XIX века и даже в начале XX века.

В период становления сравнительно-исторического индоевропейского языкознания спорили не о том, существовал ли балто-славянский праязык, — его признавали все без исключения, — а о его месте среди других индоевропейских языков. Р. Раск считал балтийские и славянские языки более близкими к языкам индоиранской (арийской) группы, тогда как Ф. Бопп, Я. Гримм и А. Шлейхер утверждали, что балтийские и славянские языки генетически связаны с германскими языками. Проблема места балтийских и славянских языков оставалась предметом обсуждения и во второй половине XX века.

³ J. Grimm, Geschichte der deutschen Sprache, Aufl. III, Leipzig, 1868, I, p. 9–10, 119; II, p. 711–712, 715.

⁴ J. Grimm, op. cit., I, p. 119.

⁵ A. Schleicher, Compendium der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, Aufl. III, Weimar, 1871, p. 6–7.

10

Baltų ir slavų kalbų seniausiųjų santykių tyrinėjimas XIX a. antrojoje pusėje

А. Шлейхер умер, будучи убеждённым, что ему удалось возвести совершенное и завершённое здание индоевропейского языкознания. Однако во второй половине XIX в. это здание начали разрушать. И разрушать его стали сами ученики А. Шлейхера. Так, Иоганн Шмидт (1843–1901) критически оценил теорию «генеалогического древа языков». По его мнению, факты показывают, что балто-славянские (Lituslawische) языки тесно связаны и с германскими, и с индо-иранскими языками. Поэтому, указывает И. Шмидт, на равных основаниях можно признать как балто-славянско-германский праязык, так и балто-славянско-арийский праязык. Таким образом, место балтийских и славянских языков остаётся неясным. Оно прояснится тогда, когда, по мнению И. Шмидта, будет признано не только то, что балтийские и славянские языки не отделились ни от германских, ни от индо-иранских языков, но и то, что они органически связывают эти две последние языковые группы. Как между Европой и Азией географически нет никаких границ, так и между европейскими и азиатскими языками не должно быть жёстко проведённых демаркационных линий. И. Шмидт добавляет, что повсюду можно видеть непрерывный переход (continuierlicher Übergang) от одного языка к другому и что в индоевропейском языковом ареале никогда не было никаких строгих границ: два удалённых друг от друга диалекта, например A и X, были непрерывно связаны находившимися между ними диалектами B, C, D и т. д.

Имея всё это в виду, И. Шмидт вместо теории «генеалогического древа языков» предлагает теорию «волн» (Wellentheorie): «На её место я хотел бы поставить образ волны, которая, удаляясь от своего центра, распространяется концентрическими кругами, постоянно ослабевающими»². Таким образом, согласно ему, языковые изменения распространялись из одного языка в другой подобно волнам.

Новые идеи И. Шмидта стали сравнительно значительным шагом вперёд. Некоторые из них (индоевропейские диалекты, идея географической непрерывности и др.) получили развитие в XX в.

Важно отметить, что теория балто-славянского праязыка не вызывала у И. Шмидта никаких сомнений. Предметом его исследований было место балтийских и славянских языков в индоевропейской языковой семье.

Kitas A. Šleicherio mokinys Augustas Leskynas (1840–1916) bandė suderinti „genealoginio kalbų medžio“ ir „bangų“ teorijas. Jis manė³, kad baltų, slavų ir germanų kalbos galėjusios pergyventi bendrą istorinį etapą nepriklausomai nuo kitų ide. kalbų, taigi ir skilimą, kaip jis suprantamas A. Šleicherio teorijoje. Be to, visai tikėtina, kad baltų ir slavų kalbos buvusios ta grandimi, kuri jungusi germanų ir indų-iranėnų kalbas. A. Leskyno nuomone, nesą būtino reikalo pripažinti baltų-slavų-germanų prokalbę, nes tų kalbų linksniavimo sistemos, išskyrus kai kuriuos linksnius su bendru formantu -m-, nesančios jau tokios panašios⁴. Taigi „Vadinamoji „genealoginio kalbų medžio“ teorija visai neprieštarauja „perėjimo“ teorijai, jei taip trumpai pavadintume J. Šmito hipotezę“⁵.

¹ L Schmidt, Die Verwandtschaftsverhältnisse der indogermanischen Sprachen, Weimar, 1872, p. 16–27.

² J. Schmidt, op. cit., p. 27.

³ A. Leskien, Die Declination im Slawisch-litauischen und Germanischen, Leipzig, 1876, p. XII.

⁴ A. Leskien, op. cit., p. 157–158.

⁵ A. Leskien, op. cit., p. XII.

11

Ни Й. Шмита, ни А. Лескина не интересовали взаимоотношения балтских и славянских языков. На них обратил внимание Й. Хануш. Статья Яна Хануша (1858—1887)⁶, опубликованная в 1886 г., была первой, специально посвящённой проблеме древнейших отношений балтских и славянских языков.

Й. Хануш поставил два вопроса: 1) что позволяет признать существование общего балто-славянского языкового периода? 2) как можно точнее определить время, когда балты и славяне говорили на одном языке? В ответ на первый вопрос Й. Хануш привёл несколько десятков фонетических и морфологических сходств балтских и славянских языков: судьбу сонантов индоевропейского праязыка, склонение местоименных прилагательных и др. Вторым аргументом в пользу существования общего балто-славянского языкового периода были заимствования балтского происхождения в прибалтийско-финских языках, которые он считал балто-славянскими (в то время учёным ещё не было известно об их исключительно балтском происхождении). Отвечая на второй вопрос, Й. Хануш предположил, что балто-славянское племя должно было распасться на балтов и славян примерно между V в. до н. э. и II в. н. э., поскольку невры Геродота, по его мнению, были балто-славянами. Более поздние исследователи не подтвердили эту датировку.

Статья Й. Хануша была значима тем, что в ней конкретно был поставлен вопрос о взаимоотношениях балтских и славянских языков и что в одном месте впервые были представлены все известные в то время сходства балтских и славянских языков.

Вскоре вопросы родства не только балтских и славянских, но и всех индоевропейских языков отошли на второй план. Возникли совершенно новые вопросы (звуковые законы, аналогия, заимствования), которые долгие годы находились в центре внимания исследователей⁷. Появилась статья одного из наиболее известных представителей младограмматической школы (Junggrammatiker) Карла Бругмана (1849—1919)⁸, в которой скептически оценивалась теория праязыков: общие новообразования отдельных языков не могут служить аргументом в пользу их близкого родства, поскольку такие новообразования могли возникнуть в каждом языке независимо. Единственным аргументом родства языков, обладающим доказательной силой, К. Бругман считал совокупность новообразований в фонетике, флексии, синтаксисе и лексике⁹.

Хотя К. Бругман скептически относился к теориям родства языков, он всё же полагал, что балтские и славянские языки в прошлом пережили эпоху общности (Zeit der baltisch-slawischen Urgemeinschaft)¹⁰. В своём «Очерке сравнительной грамматики индоевропейских языков» К. Бругман привёл семь сходств балтских и славянских языков, которые, по его мнению, свидетельствовали о тесных связях между ними¹¹:

1) переход сонантов индоевропейского праязыка n, r̥ в in, ir (ср. лит. at-mintis и старослав. mьnǫ, pa-mętь);

2) упрощение интервокальных геминат;

3) образование форм местоименных прилагательных с местоимением *jo- (ср. лит. gerasis и старослав. dobrъjь);

⁶ J. Hanusz, O dobie litewsko-słowiańskiej w stosunku do pra języka indoeuropejskiego, „Rozprawy i sprawozdania z posiedzeń wydziału filologicznego Akademii Umiejętności“, 11, Kraków, 1886, p. 249—272.

⁷ Plačiau žr. F. Specht, Die „indogermanische“ Sprachwissenschaft von den Junggrammatikern bis zum ersten Weltkriege, „Lexis“, 1, 1948, p. 229—263.

⁸ K. Brugmann, Zur Frage nach den Verwandtschaftsverhältnissen der indogermanischen Sprachen, „Internationale Zeitschrift für allgemeine Sprachwissenschaft“, 1, 1884, p. 226—256.

⁹ K. Brugmann, op. cit., p. 253.

¹⁰ K. Brugmann Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, I, Strassburg, 1897, p. 146.

¹¹ K. Brugmann, op. cit., p. 20—21.

12

4) переход причастий на nt-основу и существительных на согласную основу в некоторых падежных формах в i-основу (ср. лит. vėžančio, др.-слав. vezǫšta из *vezontio и лит. vežàs, др.-слав. vezi из *vezonts; лит. akmenìmis, др.-слав. kamenьmi и лит. akmuõ, др.-слав. kamy из *akmōn¹²;

5) замена индоевропейских местоимений *so, *sā местоимениями лит. tas, tā, др.-слав. to, ta;

6) образование форм дательного падежа единственного числа местоимений лит. mānie, прус. mennei, др.-слав. mьnē по образцу родительного падежа единственного числа;

7) замена родительного падежа единственного числа существительных на o-основу формой аблатива (ср. лит. vilko, др.-слав. vlьka и др.-инд. vṛkāt).

Этих общих черт балтийских и славянских языков, приведённых К. Бругманом, было достаточно, чтобы большинство языковедов конца XIX и начала XX века убедились в существовании балто-славянского праязыка.

Во второй половине XIX века, как и ранее, одним из важнейших вопросов, касавшихся балтийских и славянских языков, был вопрос об их месте в семье индоевропейских языков. Однако именно в это время обращают внимание на взаимоотношения балтийских и славянских языков: появляется первая специальная статья, посвящённая, как мы видели, этой проблеме, — статья Й. Гануша, а К. Бругман приводит общие черты, характеризующие взаимоотношения балтийских и славянских языков.

Хотя большинство учёных этого периода не сомневалось в существовании балто-славянского праязыка, именно в это время, в конце XIX века, раздаются скептические голоса. Особенно усиливаются они в начале XX века.

Дискуссия 1908—1912 гг. о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков

В начале XX века теория балто-славянского праязыка стала подвергаться серьёзным сомнениям. Критическому анализу подверглись все общие черты балтийских и славянских языков, которые обычно считались аргументами в пользу теории балто-славянского праязыка.

Ко всем праязыкам стали относиться скептически со времён младограмматиков. Б. Дельбрюк считал сомнительными все диалектные группировки индоевропейских языков, за исключением индо-иранского праязыка. Сомнения в существовании балто-славянского праязыка высказывал П. фон Брадке². Ян Бодуэн де Куртенэ (1845—1929) писал в 1903 г., что аргументов в пользу «литовско-славянской эпохи» ничуть не больше, а, пожалуй, даже меньше, чем против неё, и потому мы можем считать её научной фикцией³. Казимир Яунюс (1848—1908) утверждал, что «неправда, будто славянский и айстский языки — сестры-близнецы: айстский язык является сестрой славянского точно так же, как и других индоевропейских языков»⁴.

Упомянутые исследователи, не приводя аргументов, ограничивались общими рассуждениями, направленными против теории балто-славянского праязыка.

¹² В книге К. Бругмана «Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen» (Berlin—Leipzig, 1922, p. 18) причастия и существительные на согласную основу разграничены, поэтому там указаны восемь особенностей.

¹ Б. Дельбрюк, Einleitung in das Sprachstudium, 3. Aufl., Leipzig, 1893 (I leidimas 1880 m.).

² П. фон Брадке, Beiträge zur Kenntnis der vorhistorischen Entwicklung unseres Sprachstamms, Giessen, 1880.

³ И. Бодуэн-де-Куртенэ, Лингвистические заметки и афоризмы, ЖМНП, 346, 1903, p. 330.

⁴ К. Явнис, Грамматика литовского языка, Петроград, 1908—1916, p. 27.

13

Первым аргументированно выступил против теории праславяно-балтийского языка Антуан Мейе (1866—1936).

Еще в 1905 г. А. Мейе писал, что балтийские и славянские языки не обладают таким количеством инноваций, какое им приписывают, и что нет оснований говорить об эпохе балтийско-славянского единства (d’une époque d’unité balto-slave)⁵. В книге «Индоевропейские диалекты»⁶, вышедшей в 1908 г., А. Мейе посвятил большой раздел характеристике древнейших отношений балтийских и славянских языков.

Прежде чем приступить к рассмотрению общих черт балтийских и славянских языков, указанных К. Бругманом, А. Мейе отметил, что сходство балтийских и славянских языков очевидно. По его мнению, сходный характер систем балтийских и славянских языков обусловили следующие факторы: 1) балтийские и славянские языки произошли от идентичных диалектов индоевропейского языкового единства (l’unité indo-européenne) (de parlers indo-européens sensiblement identiques), которые не разделяла ни одна сколько-нибудь значительная изоглосса; 2) в своем развитии балтийские и славянские языки не пережили резких изменений системы (aucune fracture brusque du système), поэтому они консервативны и архаичны и сохранили много древних особенностей; 3) балты и славяне всегда жили в соседних географических районах в сходных условиях цивилизации. Кроме того, А. Мейе указал, что сходство балтийских и славянских языков усилили заимствования — особенно заимствования из славянских языков в балтийские⁷.

Далее А. Мейе подробно рассмотрел общие черты балтийских и славянских языков, перечисленные К. Бругманом.

1. Сходное развитие индоевропейских сонантов l, m, n, r наблюдалось не только в балтийских и славянских языках, но также в германских и кельтских. В определенных позициях u рядом с сонантом появилось в греческом, латинском и армянском языках. Поэтому появление вставного гласного i, u рядом с сонантами — диалектное явление индоевропейского языкового единства, а не инновация балтийских и славянских языков.

2. Упрощение геминат является результатом общей тенденции к s в индоевропейских языках и началось еще в период индоевропейского языкового единства. В балтийских и славянских языках, как и в армянском, геминаты упростились, тогда как в других языках этого не произошло. Сомнительно, что геминаты существовали уже в самом индоевропейском языковом единстве, где они чаще всего встречались в гипокористической лексике и детской речи.

3. Типы местоименных прилагательных в обеих языковых группах различаются в деталях, а их значение не совпадает. Местоимение *jo- очень сходным образом употребляется рядом с существительными и прилагательными в авестийском языке (А. Мейе особо подчеркивает, что и в авестийском, и в балтийских и славянских языках местоимение *jo- согласуется с теми словами, при которых употребляется).

4. Действительные причастия настоящего времени мужского рода перешли в основу на jo по аналогии с причастиями женского рода (основа на jā), существовавшую уже в индоевропейском языковом единстве. А. Мейе указал, что прилагательные склонны переходить к основам на гласный гораздо быстрее, чем существительные (в литовском языке есть только прилагательные с основами на o и u, в славянских языках — только с основами на o). Этот переход представляет собой проявление общей инновации индоевропейских языков, поскольку точный эквивалент балтийско-славянского явления обнаруживается в западногерманских языках (древнеанглийском, древнесаксонском и древневерхненемецком).

5. Вставка -i- в такие формы, как лит. akmen-i-mis, ст.-слав. kamen-b-mi, характерна не только для балтийских и славянских языков, поскольку точно такое же явление известно и в латинском (ср. ped-i-

⁵ A. Meillet, Etudes sur l’étymologie et le vocabulaire du vieux slave, II, Paris, 1905, p. 201.

⁶ A. Meillet, Les dialectes indo-européens, Paris, 1908.

⁷ A. Meillet, Les dialectes indo-européens, Nouveau tirage, Paris, 1922, p. 40—41.

14

bus), армянский (ср. ot-i-wkh) и другие языки. Кроме того, сближению этих двух типов способствовало то, что фонетически совпадали как формы винительного падежа единственного числа у основ на i и согласную, так и формы винительного падежа множественного числа.

6. Древний именительный падеж указательного местоимения *so-, *sā- (ср. санскр. sá, sā, греч. ὁ, ἡ, гот. sa, so) заменили основы *to-, *tā- не только балтийские и славянские, но и западногерманские языки (ср. древнесакс. thē, thia, древневерхненем. dēr, diu). А. Мейе подчеркнул, что это очень простая инновация, поскольку все формы парадигмы, за исключением именительного падежа единственного числа, начинались с согласного t-, который по аналогии легко мог быть перенесён в единственный падеж с начальным согласным s-.

7. Дательный падеж местоимения лит. manie, man, пр. mennei не соответствует древнеслав. mъně ни гласными корня, ни окончания. А. Мейе добавил, что эти формы балтийских и славянских языков — превосходный пример параллельных, но независимых друг от друга инноваций, характеризующих обе языковые группы.

8. Генитив-аблатив единственного числа лит. vilko, древнеслав. vlъka соответствует санскритскому аблативу vṛkāt. Генитив и аблатив слились, поскольку у всех основ, кроме типа на o, генитив и аблатив единственного числа имели одну и ту же форму. Греческий язык употреблял форму генитива для выражения аблатива, тогда как в балтийских и славянских языках, напротив, функцию генитива приобрёл аблатив. Как подчёркивает А. Мейе, не похоже, чтобы это явление возникло в период балто-славянского единства (à une période de communauté), поскольку в прусском языке есть генитив deiw as «бога». Следовательно, добавил он, обобщение аблатива легко объясняется независимым развитием языков.

Рассмотрев эти общие черты балтийских и славянских языков, А. Мейе пришёл к выводу, что «развитие балтийских и славянских языков протекало параллельно; вследствие этого параллелизма, разумеется, возникли некоторые идентичные формы, но эти инновации не позволяют признать общий период развития этих языков»⁸. В качестве яркого примера параллельной инновации А. Мейе указал закон де Соссюра—Фортунатова, совершенно справедливо утверждая, что этот закон действовал независимо в литовском и славянских языках.

Приведя аналогичные факты из других индоевропейских языков и указав на ряд сходных явлений, А. Мейе показал, что упомянутые общие черты балтийских и славянских языков представляют собой либо архаизмы, унаследованные с праиндоевропейских времён, либо новообразования. Если явление или факт архаичны, значит, балтийские и славянские языки, как и другие индоевропейские языки, сохранили их. Новообразования также не могут служить бесспорным аргументом в пользу балто-славянского праязыка или общей эпохи, поскольку они могли возникнуть либо независимо в балтийских, славянских и других индоевропейских языках, либо в эпоху контактов этих языков. Кроме того, по мнению А. Мейе, балто-славянские инновации лишь сходны, но не идентичны (ср., например, дательный падеж личного местоимения).

Новые смелые идеи А. Мейе поколебали основы теории балто-славянского праязыка. Его критика показала, что имеющихся аргументов недостаточно, чтобы доказать существование балто-славянского праязыка. Поэтому сторонники теории праязыка были вынуждены искать новые факты для защиты своих утверждений.

Первым откликнулся Виктор Поржезинский (1870—1929). Вывод его работы, посвящённой вопросу о балтийских и славянских языках, был таков: «балтийские и славянские языки пережили общий период, в течение которого возникло немало новообразований»⁹.

⁸ A. Meillet, op. cit., p. 45.

⁹ W. Porzeziński, Die baltisch-slavische Sprachgemeinschaft, RSI, 4, 1911, p. 2—3.

15

Далее в своей работе В. Поржезинский стремится выявить как можно больше инноваций, возникших, по его мнению, в балто-славянском праязыке, который он называет «балто-славянским периодом». Желая защитить общие черты балтийских и славянских языков от критики А. Мейе, В. Поржезинский подробно проанализировал первую и последнюю из общих черт, перечисленных К. Бругманом. Эти общие черты он считает весьма важными для решения вопроса о древнейших связях балтийских и славянских языков. В. Поржезинский привел и новые факты, рассматривая их как балто-славянские инновации. К таким инновациям он относил прошедшее время глаголов (претерит), ср. лит. nešė, vedė и старослав. nešė-acho, vedė-acho. Различие между балтийским претеритом и славянским имперфектом, по его мнению, состоит в том, что претерит балтийских языков образовался на основе асигматического аориста¹⁰.

В. Поржезинский отстаивал существование общего периода балтийских и славянских языков (eine baltisch-slavische Periode), а Ян Розвадовский (1867—1935) составил довольно сложную схему, чтобы осветить древнейшие связи балтийских и славянских языков¹¹. Он выделял три периода развития взаимоотношений балтийских и славянских языков:

1) период общности (doba prawspólności), длившийся, вероятнее всего, в течение III тысячелетия до н. э.;

2) период, когда отношения между балтийскими и славянскими языками прервались и их развитие шло независимо (II и I тысячелетия до н. э.);

3) период нового сближения и соседских отношений, начавшийся около начала нашей эры и продолжающийся до наших дней¹².

Большинство исследователей отнеслось к теории Я. Розвадовского равнодушно. Только чешский языковед О. Гуйер считал ее «вполне убедительной»¹³. Кроме того, Б. Горнунг также полагает, что контакты между балтийскими и славянскими языками надолго прервались и вновь установились около начала нашей эры¹⁴.

Теория Я. Розвадовского вызывает серьезные сомнения. Сомнительно, чтобы на протяжении двух или полутора тысяч лет балтийские и славянские языки не поддерживали никаких контактов, которые возобновились бы лишь около начала нашей эры. И топонимия, и материальная культура, и фрагменты исторических источников позволяют предположить, что балты и славяне, вероятнее всего, были соседями с незапамятных времен и потому, естественно, могли поддерживать определенные связи, отразившиеся и в их языках.

Кроме того, вряд ли в III тысячелетии до н. э. отношения между балтами и славянами были очень тесными, поскольку есть основания полагать, что в то время балтийские диалекты могли быть ближе к германским диалектам.

В действительности Я. Розвадовский отстаивал теорию балто-славянского праязыка, однако был вынужден ее модифицировать и отнести к очень далекому прошлому, поскольку старый, неизмененный вариант этой теории уже было трудно защищать. Пример Я. Розвадовского показывает, какое влияние в то время имели идеи А. Мейе.

После статей В. Поржезинского и Я. Розвадовского решение вопроса о древнейших связях балтийских и славянских языков стало усложняться.

¹⁰ W. Porzeziński, op. cit., p. 24–25.

¹¹ J. Rozwadowski, O pierwotnym stosunku wzajemnym języków bałtyckich i słowiańskich, RSI, 5, 1912, p. 1–36.

¹² J. Rozwadowski, op. cit., p. 24.

¹³ O. Гуйер, Введение в историю чешского языка, Москва, 1953, р. 42.

¹⁴ Б. В. Горнунг, Из предыстории образования общеславянского языкового единства, Москва, 1963, р. 95.

16

Всесторонним исследованием древнейших отношений балтийских и славянских языков занялся Янис Эндзелин (1873—1961), посвятивший этому вопросу целую монографию¹⁵.

Прежде всего Я. Эндзелин поставил принципиальный вопрос: какие языковые факты и явления свидетельствуют о близких родственных связях балтийских и славянских языков? Понятно, что такие языковые факты и явления должны быть инновациями этих языков. Однако, чтобы инновации обладали доказательной силой, по мнению Я. Эндзелина, их должно быть много¹⁶.

Руководствуясь этими принципами, Я. Эндзелин и рассматривал общие черты, а также различия в фонетике, грамматике, синтаксисе и лексике балтийских и славянских языков. Особенно подробно он анализировал фонетические явления. Я. Эндзелин ясно показал, что такие общие фонетические явления балтийских и славянских языков, как упрощение геминат, совпадение звонких и звонких придыхательных согласных, переход конечного -m в -n, а также выпадение согласных -d, -t в конце слова, представляют собой либо диалектные явления языковой общности индоевропейцев, либо возникли независимо уже в отдельных индоевропейских языках и потому не имеют доказательной силы.

Не один новый факт, общий для балтийских и славянских языков, а также не одно древнее различие этих языков Я. Эндзелин отметил в морфологии и синтаксисе. Он привел и большой список общей лексики балтийских и славянских языков (около 200 слов).

Чрезвычайно тщательно рассмотрев общие черты и различия балтийских и славянских языков, Я. Эндзелин так охарактеризовал древнейшие отношения этих языков: «Еще в общеиндоевропейском праязыке „славянский“ диалект уже в чем-то отличался от „балтийского“, занимая приблизительно промежуточное положение между „арийским“ и „балтийским“ диалектами. Когда индо-иранцы при распаде индоевропейского праязыка территориально отделились от славян, последние, будучи ближайшими соседями балтийских племен, пережили вместе с ними общую эпоху, когда их языки были еще настолько близки, что славяне понимали балтийский язык, а балты — славянский. В то время их языки обогатились множеством новых общих слов, в них произошли некоторые (немногие!) общие фонетические, морфологические и синтаксические изменения. Следовательно, можно говорить о „славяно-балтийской эпохе“¹⁶; термина „славяно-балтийский праязык“ лучше избегать, поскольку он легко вызывает представление о полном языковом единстве. О том, что славянский язык отличался от балтийского уже в индоевропейском праязыке, свидетельствует и то обстоятельство, что степень близости отдельных славянских языков к балтийским, по-видимому, одинакова (правда, некоторые балтийские диалекты исчезли, не оставив никаких письменных памятников). Вряд ли можно сомневаться, что все славянские языки одинаково удалены от балтийских. Прусский язык в чем-то отличается от литовского и латышского и сближается со славянскими языками. За исключением прусских twais, swais (старославянских tvoi, svoi), где совпадение, вероятнее всего, случайно, в отдельных случаях сходства в области грамматики мы имеем дело не с общими новообразованиями, а с сохранением древнего состояния (ср., например, прусские noūson, tebbei, wans: старославянские nasъ, tebě, vy и средний род), поэтому эти совпадения не свидетельствуют о более близком (по сравнению с литовским и латышским) родстве прусского языка со славянскими языками»¹⁷.

Опираясь на очень древние, по его мнению, различия этих языков (например, переход индоевропейского s в š после r, k в балтийских языках и ch после k, r, i, u в славянских языках; переход индоевропейского kh в k в балтийских языках и ch в славянских языках и т. д.), Я. Эндзелин, в отличие от сторонников теории балто-славянского языкового единства, полагал, что балтийские и славянские языки произошли от разных диалектов индоевропейской языковой общности. В отличие от теории параллелизма А. Мейе, Я. Эндзелин утверждал,

¹⁵ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, Харьков, 1911.

¹⁶ И. Эндзелин, op. cit., p. 3.

¹⁷ И. Эндзелин, op. cit., p. 200—201.

2. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

17

что после распада индоевропейской языковой общности балтийские и славянские языки сблизились и пережили общую эпоху. К такому выводу Ю. Эндзелинса привели следующие инновации балтийских и славянских языков: переход индоевропейских r̥, l̥, m̥, n̥ в ir, il, im, in и ur, ul, um, un; окончание дательного падежа множественного числа *-mus; переход индоевропейских eu и ēu в балтийских и славянских языках в jau, откуда позднее возникло славянское ju; образование местоименных прилагательных; замена древнего родительного падежа единственного числа существительных на о-основу аблативом; возникновение местоимения *mun-; предикативное употребление творительного падежа; родительный падеж при отрицании; наконец, сходство значительной части лексики¹⁸.

Итак, для объяснения общих инноваций балтийских и славянских языков Ю. Эндзелинс создал теорию конвергенции. Ю. Эндзелинс придерживался мнения, что языковые общности не обязательно предполагают существование общего праязыка, возникшего после распада индоевропейской языковой общности: часть этих общностей может быть обусловлена общим происхождением языков из индоевропейской языковой общности; часть их может возникать в результате географического сближения языков и установления контактов между ними.

Идея Ю. Эндзелинса о том, что географическое соприкосновение, соседство и разнообразные контакты могут приводить к возникновению в языках общих новых явлений или создавать условия для перехода новообразований из одного языка в другой, была сравнительно новым явлением в языкознании. По существу, географический аспект концепции Ю. Эндзелинса напоминал идею Ю. Шмидта о географической непрерывности. Эта идея Ю. Эндзелинса согласовывалась с фактами естественной жизни языков: вследствие географического соприкосновения в разных языках возникают общие изменения и языки сближаются (ср. языки Балканского полуострова).

Новая теория Ю. Эндзелинса оценивалась неоднозначно. Сторонники теории балто-славянского языкового единства (праязыка) считали, что Ю. Эндзелинс находится на их стороне. Ю. Розвадовский писал, что, по его убеждению, признанная всеми до сих пор теория балто-славянского праязыка доказана и что Ю. Эндзелинс подкрепил ее новыми аргументами¹⁹. А. Мейе, рецензируя книгу Ю. Эндзелинса, заявил, что выводы Ю. Эндзелинса, за исключением тонких нюансов, не отличаются от его собственных²⁰.

Такую неоднозначную оценку вызвало недостаточное знакомство рецензентов с новой теорией, а кроме того, некоторая неопределенность утверждений Ю. Эндзелинса. Делая обобщающие выводы, Ю. Эндзелинс был очень осторожен. Словно желая уточнить и разъяснить свою позицию, не вполне понятую другими, Ю. Эндзелинс вернулся к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков в 1931 г.

В статье, посвященной глаголу балтийских и славянских языков²¹, Ю. Эндзелинс особенно подчеркнул большое сходство индоевропейских диалектов, из которых произошли балтийские и славянские языки. И после распада индоевропейского праязыка предки балтов и славян, вероятнее всего, некоторое время оставались соседями и поддерживали языковые контакты. В этот период языковой общности (in dieser Periode der Sprachgemeinschaft) возникли некоторые языковые инновации. Однако их было очень мало, поскольку балтийские и славянские языки в то время были очень

¹⁸ И. Эндзелин, op. cit., p. 200. Помимо этих общих черт балтийских и славянских языков, в 1938 г. Ю. Эндзелинс указывает еще три: частые случаи переноса ударения; родительный падеж местоимения 1-го лица множественного числа *nōs(s)ēm; инфинитив на *-et(e)i наряду с формами настоящего времени на 1-й основе, см. J. Endzelīns, Latviešu valodas skaņas un formas, Rīgā, 1938, p. 9–10; ср. J. Endzelynas, Baltų kalbų garsai ir formos, Vilnius, 1957, p. 7.

¹⁹ J. Rozwadowski, op. cit., p. 6–7. См. также рецензии А. Шахматова и Н. Йокля: A. Шахматов, ЮРЯС, 17, 1912, p. 281–290; N. Jokl, AfslPh, 35, 1913, p. 307–317.

²⁰ A. Meillet, RSl, 5, 1912, p. 153.

²¹ Я. Эндзелин, «О славяно-балтийском спряжении», APh, 2, 1931, с. 38–46.

18

консервативны. Я. Эндзелин считает, что в этом смысле можно говорить о балто-славянской языковой общности (slavisch-baltische Sprachgemeinschaft), а при желании — и о праязыке (Ursprache)²².

Из этой статьи ясно видны взгляды Я. Эндзелина на древнейшие отношения балтийских и славянских языков: после распада индоевропейской языковой общности балтийские и славянские языки образовали отдельные языковые единицы, отношения между которыми носили контактный характер.

В этой статье Я. Эндзелин, формулируя вывод по вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, опирался на общие черты глагольных систем этих языков, поскольку в монографии «Этюды по балтийским и славянским языкам» глагол остался почти не затронут. Вопреки мнению А. Мейе о том, что структуры глагола в балтийских и славянских языках очень различны, Я. Эндзелин пытался показать, что и в этой области у балтийских и славянских языков есть много общего. Например, по мнению Я. Эндзелина, индоевропейский оптатив в славянских языках стал употребляться в значении императива. Та же судьба постигла его и в балтийских языках: в прусском он выражает императив, а литовский пермиссив (например, tenesė) происходит от более раннего оптатива.

Балтийские языки имеют сигматическое будущее время. По мнению Я. Эндзелина, на то, что оно было и в славянских языках, указывают причастия byšęšt- или byšąst- (ср. лит. būsiančio) и др.

Такого мнения о древнейших отношениях балтийских и славянских языков Я. Эндзелин придерживался до конца жизни. Об этом свидетельствует его статья «Древние балто-славянские языковые связи»²³, в которой он вновь повторил свои прежние утверждения.

Дискуссия 1908–1912 гг.²⁴ сыграла важную роль в истории изучения проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков. Она показала, что проблема древнейших отношений этих языков не так проста и легко разрешима, как полагали в XIX в. Общепризнанная исследователями прошлого века теория балто-славянского праязыка оказалась лишь одной из нескольких гипотез, которую, как и другие, необходимо обосновывать и защищать.

Дискуссия 1908–1912 гг. показала также слабые стороны тогдашнего языкознания и недостатки его метода. На основе анализа почти одних и тех же языковых фактов были созданы четыре теории, по-разному истолковывающие происхождение и характер общих черт (инноваций) балтийских и славянских языков. После этой дискуссии решение проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков еще более усложнилось и, по-видимому, поэтому интерес к теоретическим исследованиям ослаб. В связи с этим становится понятным скептическое отношение некоторых исследователей к дискуссии 1908–1912 гг. Александр Брюкнер (1856–1939) назвал ее «пустым делом»²⁵, поскольку А. Мейе не отрицал сходства структур балтийских и славянских языков, а сторонник теории балто-славянского единства (праязыка) добросовестно указывал на черты, отличающие балтийские и славянские языки. Сам А. Брюкнер доказывал единство балтийских и славянских языков, опираясь на лексику. Балтийских и славянских языков

²² Я. Эндзелин, op. cit., с. 45.

²³ Я. М. Эндзелин, Древнейшие славяно-балтийские языковые связи, „Известия Академии наук Латвийской ССР“, 3 (56), 1952, p. 33—46; „Труды Института языка и литературы АН Латвийской ССР“, 2, 1953, p. 67—82.

²⁴ Ją plačiai yra aprašęs B. Gornungas, žr. Б. В. Горнунг, Из истории изучения балтийско-славянских языковых отношений (научная полемика 1911—1912 г.г.), „Rakstu krājums“, p. 109—132.

²⁵ А. Брюкнер, Die lituslavische Spracheinheit, KZ, 46, 1914, с. 217—239.

2*

19

Соответствия в словообразовании основ, по его мнению, важнее всех пунктов, указанных К. Бругманом²⁶.

Такая ситуация, когда на основе одних и тех же языковых фактов были созданы четыре различные гипотезы, вероятнее всего, сложилась потому, что в то время славянские и особенно балтийские языки были изучены недостаточно, хронология сопоставляемых явлений не была известна, а фактического материала не хватало для более или менее убедительных теоретических обобщений. Поэтому К. Буга был совершенно прав, когда писал, что «этот вопрос (т. е. вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков — С. К.) можно будет решить только после всестороннего изучения балтийских и славянских языков»²⁷.

Несмотря на то что сегодня исследование балтийских языков значительно активизировалось, многие вопросы истории балтийских языков еще предстоит решить историко-сравнительным методом или пересмотреть с учетом последних достижений лингвистики (пока не говорим о структурном исследовании балтийских языков, которое еще следует оставить на будущее). Упомянутые здесь обстоятельства, а также позднее появление письменных памятников балтийских языков, фрагментарность прусских текстов, отсутствие письменных памятников других балтийских языков — куршского, земгальского и др. — также мешают успешному решению проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков.

Исследование древнейших отношений балтийских и славянских языков во втором десятилетии XX века

Казимерас Буга (1879—1924) не участвовал в дискуссии 1908—1912 гг., однако неоднократно высказывал свое мнение о древнейших отношениях балтийских и славянских языков.

Уже в «Аистишку студиюсе», под влиянием учения К. Яунюса, К. Буга считал праязык айстов одной из дочерних ветвей праязыка индоевропейцев, «которая, как настоящий ребенок, сохранила очень многие достоинства и особенности своей матери»². О праязыке или эпохе общности балтийских и славянских языков К. Буга даже не задумывался.

В статье о литовском языке, написанной в 1910 г. для польской энциклопедии³, теорию балто-славянского единства К. Буга назвал догмой, возникшей по двум причинам: 1) из-за близкого соседства балтийских и славянских народов; 2) из-за довольно многочисленных славянских заимствований и прочих иноязычных элементов в литовском языке, поскольку лингвисты прошлого века не умели отличать литовское от нелитовского. Здесь К. Буга высказывает очень интересное предположение: если бы айсты жили не у Балтийского моря, а где-нибудь дальше от славян, например в Иране или на Пиренейском полуострове, никому и в голову не пришло бы искать близкое родство балтов со славянами⁴.

Далее К. Буга писал, что современные сторонники теории балто-славянского единства не привели ни одного убедительного аргумента в ее поддержку. Семь пунктов К. Бругмана,

²⁶ A. Brückner, op. cit., p. 236.

²⁷ K. Būga, RR, I, p. 433.

¹ Используются термины К. Буги.

² K. Būga, Aistiški studijai, I, Peterburgas, 1908, p. 10.

³ Kaž. Būga, Litewsk i język, „Wielka encyklopedja powszechna ilustrowana“, serja I, 43—44, Warszawa, 1910, p. 624.

⁴ Loc. cit.

20

По мнению К. Буги, это никоим образом не свидетельствует о более близком родстве (powinnowactwa) балтских и славянских языков. Поэтому, подчеркивает К. Буга, группу прусских языков следует отделять от группы славянских языков и считать ее самостоятельным членом индоевропейской семьи ⁵.

Straipsnyje „Kalbų mokslas bei mūsų senovė“ (1913) seniausiesiems baltų ir slavų kalbų santykiams charakterizuoti K. Būga pacituoja J. Endzelyno išvadą⁶, padarytą monografijoje „Baltų ir slavų kalbų etudai“. Iš to matyti, kad K. Būga buvo J. Endzelyno konvergencijos teorijos šalininkas.

Straipsnyje „Šis-tas iš lietuvių ir indoeuropiečių senovės“ (1924) K. Būga rašė: „Kiti kalbininkai tiki, kad kalbos bendrybės, kurių turi gana daug aisčių ir slavėnų kalba, rodančios aisčius ir slavėnus turėjus dar ir atskirą prokalbę po indoeuropiškosios. Tuo aš netikiu, nes nerandu nė vieno kalbos fakto, kuris būtinai verstų mus pripažinti tariamąją aisčių-slavėnų prokalbę.

Все общие черты прусских и славянских языков свидетельствуют лишь о том, что пруссы жили по соседству со славянами (курсив в цитате — S.K.) с незапамятных времен, то есть с индоевропейской эпохи.

Языки соседей, даже не будучи родственными между собой, часто имеют общие фонетические особенности: ведь они, выйдя из одного центра, подобно волнам могут охватить всю территорию соседнего языка или ее часть⁷.

Особенно важны утверждения К. Буги по вопросу об общей лексике балтских и славянских языков.

Основываясь лишь на том, что в общей лексике балтских и славянских языков не обнаруживается соответствий в других индоевропейских языках, нельзя, по мнению К. Буги, утверждать, что у балтских и славянских языков была также отдельная праязыковая основа. Поскольку балты и славяне с древности были соседями, вполне неудивительно, что в их языках имеется немало общих слов. Это одна из причин возникновения общей лексики балтских и славянских языков. Второй причиной К. Буга считает происхождение балтских и славянских языков из индоевропейского языкового единства: общие слова балтских и славянских языков могли быть «словами славянской и прусской диалектных групп индоевропейского праязыка». Все эти общие слова балтских и славянских языков, по мнению К. Буги, свидетельствуют лишь о том, «что в глубокой древности у двух северо-восточных индоевропейских диалектов (то есть балтских и славянских диалектов — S.K.) были другие названия этих предметов, не совпадавшие с названиями в диалектах западных и южных индоевропейцев»⁸.

Так, например, для обозначения вороны или ворона балты и славяне используют одно слово, тогда как у италиков и греков для этого имелось совсем другое слово; ср. лит. várna, латыш. vārna, др.-прус. warne, слав. *varnā (рус. воро́на, польск. wrona, чеш. vrána, серб.-хорв. vrȁna); лит. varnas, др.-прус. warnis, слав. *varnъ (рус. во́рон, польск. wron, чеш. vran, серб.-хорв.vrȁn), а также лат. cornix «ворона», греч. κορώνη «ворона»; лат. corvus «ворон», греч. κόραξ «ворон»⁹. К. Буга особо подчеркивает мысль о том, что «общие слова еще не свидетельствуют о том, что славяне и балты произошли не непосредственно от соседних диалектов индоевропейского праязыка, а через переходную ступень — так называемый общий „славяно-прусский праязык“»¹⁰.

⁵ K. Būga, loc. cit.

⁶ K. Būga, RR, I, p. 407–408.

⁷ K. Būga, RR, III, p. 595.

⁸ K. Būga, RR, II, p. 169.

⁹ Названия вороны и ворона не являются специфической общей чертой балтских и славянских языков, поскольку такое же слово для этого есть и в тохарском языке; ср. тох. B wrauna (см. E. Schwentner, IF, 63, 1958, p. 167).

¹⁰ K. Būga, loc. cit.

21

Следовательно, по мнению К. Буги, общая лексика балтийских и славянских языков возникла вследствие того, что:

а) балтийские и славянские языки произошли из индоевропейской языковой общности, в которой балтийские и славянские диалекты уже имели слова, свойственные только им;

б) в ходе истории балтийские и славянские языки непосредственно соприкасались и были соседями.

Такая интерпретация происхождения общей лексики балтийских и славянских языков не утратила своей ценности и сегодня. Длительное контактирование родственных языков действительно может вызвать не только аналогичные фонетические и морфологические явления, но и обусловить появление общей лексики.

Энга не нашёл ни одного факта, свидетельствующего о единстве балтийских и славянских языков (по его терминологии — праязыке), и поэтому был решительно против него, тогда как русские лингвисты А. Шахматов и А. Соболевский, работавшие в то же время, не сомневались в единстве балто-славянских языков.

Aleksejus Šachmatovas (1864–1920), pažymėjęs, kad baltų ir slavų kalbų ypatingu artumu vargu ar galima abejoti, rašo: „Šis artumas negali būti atsitiktinis ir priklausyti tiktai nuo bendros jų kilmės iš indoeuropiečių prokalbės; ir baltų, ir slavų kalbos turi daug bendrų nukrypimų nuo senųjų santykių, ir šitie bendrieji nukrypimai liudija jų bendrą gyvenimą tuo metu, kada jos jau atsiskyrė nuo kitų indoeuropiečių kalbų. Vadinasi, reikia pripažinti baltus ir slavus kilus iš bendrų protėvių (от одного общего родоначальника), kurie jau buvo atsiskyrę nuo giminės, kalbėjusios indoeuropiečių prokalbe. Baltų ir slavų kalbų protėviu, kurį galima vadinti baltų-slavų prokalbe, buvo kalba tos indoeuropiečių giminės, kuri, išsiskyrusi iš indoeuropiečių šeimos, tik paskui suskilo į dvi — baltų ir slavų šakas“¹¹.

Из цитаты видно, как А. Шахматов представлял себе древнейшие отношения балтийских и славянских языков: он безоговорочно утверждает, что существовало балто-славянское единство — как лингвистическое, так и этническое, — возникшее после распада индоевропейской языковой общности.

Оригинальную и интересную гипотезу о генезисе славянских народов и языков создал Алексей Соболевский (1856–1929). Решая проблему формирования праславянского языка, он уделял особое внимание рефлексам индоевропейского *s в славянских языках. После *i, *u, *r и *k в славянских языках индоевропейское *s перешло в *ch, а во всех остальных позициях сохранилось неизменным. А. Соболевский абсолютизировал этот фонетический закон и пришёл к выводу, что праславянский язык представляет собой соединение двух языков: s-языка и ch-языка¹².

Ch-язык принадлежал к иранской ветви языков и, вероятнее всего, был одним из других языковых произношений. Из этого языка происходят слова с ch вместо s. А s-язык, по мнению А. Соболевского, был «близок к балтийским языкам, образовав ранее с ними единый славяно-балтийский, или славяно-литовский, язык»¹³. К нему относились слова и формы с s вместо древнего s; такого изменения в ch в балто-славянском языке никогда не было.

Итак, А. Соболевский был убеждён, что балтийские и славянские народы когда-то говорили на одном языке. Этот единый балто-славянский язык, по его мнению, существовал вплоть до начала нашей эры, то есть до того времени, когда у Балтийского моря встретились скифы и балто-славяне.

О гипотетических балто-славянах и их языке А. Соболевский ничего больше сказать не мог: «Откуда на побережье Балтийского моря попали предки народов с s-языком, балто-славянских

¹¹ А. Шахматов, Очерк древнейшего периода истории русского языка, „Энциклопедия славянской филологии“, вып. II, Петроград, 1915, p. IX.

¹² А. Н. Соболевский, Русско-скифские этюды, ИОРЯС, 27, 1924, p. 334.

¹³ А. Н. Соболевский, op. cit., с. 334.

22

народ, мы не знаем; вряд ли с запада, юго-запада или востока. Нет оснований искать её и среди племён, упоминаемых Геродотом». А народ, говорящий на языке с ch, по его мнению, — древний житель побережья Балтийского моря, давший имя и реке Неман¹⁴.

Гипотеза А. Соболевского подверглась резкой критике и была отвергнута¹⁵. В гипотезах и А. Шахматова, и А. Соболевского недоставало аргументации, основанной на анализе фактического материала балтийских и славянских языков. Пример А. Шахматова и А. Соболевского как будто подтвердил слова К. Буги о том, что при решении вопросов, связанных с происхождением языков, прежде всего необходимо хорошо изучить сами языки.

Проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков в третьем и четвёртом десятилетиях XX в.

В третьем и четвёртом десятилетиях XX в. учёные преимущественно исследовали сами балтийские и славянские языки. Рассматривая отдельные вопросы их фонетики, акцентологии, морфологии и лексикологии, исследователи делали и более общие выводы, касавшиеся древнейших отношений этих языков. Такой индуктивный подход к решению вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, основанный на анализе обширного фактического материала, имел исключительное методологическое значение.

Большое значение для изучения древнейших отношений балтийских и славянских языков имели исследование Н. ван Вейка, посвящённое происхождению систем ударения и интонации этих языков¹, и словарь балтийских и славянских языков Р. Траутмана².

Во введении к своей книге Николай ван Вейк (1880—1941) указал, что между теориями А. Шлейхера и Я. Розвадовского нет принципиального различия: оба исследователя признают «балто-славянский период». Далее Н. ван Вейк сознательно добавил, что и теория А. Мейе не очень отличается от теории А. Шлейхера, хотя на первый взгляд это различие может показаться весьма значительным. Ведь, по мнению А. Мейе, балтийско-славянские диалекты (можно сказать, и «праязык») существовали в индоевропейском языковом сообществе вплоть до его распада, тогда как А. Шлейхер, как показывает его схема «генеалогического древа языков», признаёт их существование и после распада индоевропейского языкового сообщества (по терминологии А. Шлейхера — праязыка). Сам Н. ван Вейк придерживался мнения, что диалекты индоевропейского языкового сообщества, из которых позднее сформировались балтийские и славянские языки, образовывали достаточно тесное (zusammenhängendes), хотя и диалектически дифференцированное целое (Ganzes) ещё и тогда, когда другие группы индоевропейских языков, например индоиранская, уже отделились. Этот континуум, по-видимому, просуществовал недолго, поскольку не оставил заметных следов в известных нам языках. Поэтому теоретически возможное балтийско-славянское языковое единство, говорит Н. ван Вейк, на практике мы можем игнорировать³.

Реконструировав для прабалтийских и праславянских диалектов две интонации — циркумфлекс и акут, — Н. ван Вейк отметил, что «это никоим образом не указывает

¹⁴ А. H. Соболевский, op. cit., p. 332.

¹⁵ Критическую оценку гипотезы А. Соболевского дал А. Погодин, см. А. Л. Погодин, Теория акад. А. Н. Соболевского о двояком происхождении славянского племени, „Slavia“, 9, 1930—1931.

¹ N. van Wijk, Die baltischen und slavischen Akzent- und Intonationssysteme (Ein Beitrag zur Erforschung der baltisch-slavischen Verwandtschaftsverhältnisse), Amsterdam, 1923.

² R. Trautmann, Baltisch-slavisches Wörterbuch, Göttingen, 1923.

³ N. van Wijk, Die baltischen und slavischen Akzent- und Intonationssysteme, 2. Aufl., ’s—Gravenhage, 1958, p. 13.

23

более близкого родства обеих языковых групп, поскольку: 1) качество прабалтийских и праславянских интонаций можно установить лишь весьма приблизительно; 2) сходные отношения интонаций имеются и в греческом языке»⁴.

«Словарь балтийских и славянских языков» Рейнхольда Траутмана (1883—1951) — крупнейшее и наиболее полное собрание лексики балтийских и славянских языков. Он состоит главным образом из общих слов балтийских и славянских языков, хотя в него включены и такие слова, которые существуют лишь в одной языковой группе или даже только в одном языке. По-видимому, это произошло потому, что Р. Траутман был убежден в существовании единства балтийских и славянских языков (baltisch-slavische Sprachgemeinschaft)⁵: балтийские слова, ныне не имеющие соответствий в славянских языках, по его мнению, могли существовать прежде и в славянских языках.

Большую часть лексики, представленной Р. Траутманом, нельзя считать балто-славянской: некоторые общие слова обеих языковых групп имеют соответствия в других индоевропейских языках и потому, вероятнее всего, унаследованы от индоевропейского языкового единства, другие встречаются лишь в одной языковой группе или даже в одном языке.

Словарь Р. Траутмана имел большое значение для изучения лексики балтийских и славянских языков, а также древнейших взаимоотношений между ними. Однако при решении вопроса о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков он оказал и определенное отрицательное влияние. Сам факт составления такого словаря внушал исследователям определенные представления: если по лексике балтийских и славянских языков можно составить столь большой словарь, то в существовании единства этих языков не может быть никаких сомнений! Наглядным примером могут служить следующие слова Ф. Шпехта: «После выхода в свет „Словаря балтийских и славянских языков“ Р. Траутмана уже не должно вызывать сомнений то, что балтийские и славянские языки в прошлом прошли общий этап развития, который можно объяснить только теорией балтийско-славянского праязыка»⁶.

Возникает вопрос, каково в действительности значение лексики при изучении отношений родства языков. В этой связи следует вспомнить утверждения А. Мейе о развитии лексики балтийских и славянских языков. Рассматривая вопросы древнейших взаимоотношений балтийских и славянских языков и значения лексики, неоднократно обращаясь к словарю Р. Траутмана, в статье «Происхождение словаря славянских языков: I. — Проблема балто-славянского единства»⁷ он указал:

1. Утраченные элементы характеризуют словарь так же, как и сохраненные. Балтийские и славянские языки утратили многие древние индоевропейские слова, заменив их новыми. Так, балтийские и славянские языки утратили древнее название «отца» (др.-инд. pitá, гр. πατήρ, лат. pater). Вместо него балты стали употреблять новообразование: лит. tėvas, латыш. tēvs и прус. tāws, а славяне — экспрессивное по происхождению др.-слав. ot-bьcь (о суффиксе ср. прилагательное др.-слав. ot-bьjь «отцовский»). То обстоятельство, что балтийские и славянские языки утратили древние слова и создали вместо них различные замены, свидетельствует о том, что балты и славяне жили в сходных условиях, а их языки изменялись параллельно.

2. Лексические соответствия балтийских и славянских языков не свидетельствуют о том, что у балтийских и славянских языков был период совместной жизни после индоевропейской эпохи, поскольку общая лексика балтийских и славянских языков унаследована от диалектов индоевропейского языкового единства, ср., например, лит. miglà, др.-слав. mbgla и гр. ο-μίχλη⁸.

⁴ N. van Wijk, op. cit., p. 46.

⁵ R. Trautmann, op. cit., p. V.

⁶ F. Specht, Zur baltisch-slavischen Spracheinheit, KZ, 62, 1934, p. 248.

⁷ A. Meillet, Les origines du vocabulaire slave: I. — Le problème de l’unité balto-slave, RÉSI, 5, 1925, p. 5—13.

⁸ A. Meillet, loc. cit.

24

3. О параллельном развитии балтийских и славянских языков свидетельствуют словообразовательные форманты лексики. Так, в производных nomina instrumenti балтийские языки имеют суффикс *-tlo- (лит. -kla-), а славянские — суффикс *-dhlo; ср. лит. árklas и др.-сл. ralo, чеш. rádlo. Эти суффиксы сходны, но не тождественны, и оба они древние: первый соответствует лат. -culum (ср. лат. pōculum «чаша»), а второй — лат. -bulum (ср. лат. pābulum «корм») и греч. -θλον (ср. греч. γένεθλον).

4. Заметное различие между балтийскими и славянскими языками состоит в том, что балтийские языки лучше сохранили индоевропейскую лексику, чем славянские. Например, балтийские языки хорошо сохранили названия человека и мужчины (ср. др. лит. žmuo, прус. smoy и лат. hemō или homō, гот. guma; лит. vyras, латыш. vīrs, прус. wijrs и др.-инд. vīráḥ, лат. vir, др.-ирл. fer, гот. wair), тогда как славянские языки их утратили.

Заканчивая свою статью, А. Мейе пишет: «Индоевропейская часть словаря балтийских и славянских языков восходит к одной и той же группе индоевропейских диалектов. Однако достаточно перелистать Trautmano Baltisch-slavisches Wörterbuch, чтобы убедиться, что между эпохой индоевропейского языкового единства и исторической эпохой балтийских и славянских языков не было периода, в течение которого сформировался бы общий для обеих языковых групп фонд лексики. Есть параллелизм, но нет единства»⁹.

Интересно, что мнение А. Мейе о лексике балтийских и славянских языков очень близко к мнению К. Буги: общую лексику этих языков оба исследователя считают: 1) унаследованной от диалектов индоевропейского языкового единства и 2) возникшей независимо, параллельно, в условиях давнего соседства обеих языковых групп.

В действительности для объяснения общей лексики балтийских и славянских языков совершенно необязательно признавать балто-славянское языковое единство: для возникновения этой лексики было достаточно различных контактов, имевших место в истории балтов и славян. Кроме того, при решении вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков нельзя переоценивать значение лексики, поскольку словарь, как известно, является наиболее изменчивой частью языковой системы.

Стремясь обосновать теорию единства балтийских и славянских языков, Франц Шпехт (1888—1949), помимо лексического аргумента, привёл несколько замеченных им грамматических общих черт¹⁰, например: замену местного падежа единственного числа указательных местоимений винительным падежом с постпозицией (лит. tamē=др.-сл. tomb из *tamen), чёткое разграничение основ на men и n, утрату мужских nomina agentis с формантом *-tēr- (ср. индоевропейское *patēr и лит. tėvas, др.-сл. отbь) и т. д.

Н. ван Вейк, Р. Траутман и Ф. Шпехт решали вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, опираясь на выводы своих конкретных исследований. Итальянские неолингвисты шли совершенно иным путём. В соответствии со своими теоретическими принципами общего языкознания они преимущественно пытались определить характер балтийских и славянских языков.

Первоначально Витторе Пизани признавал¹¹, что после распада индоевропейского языкового единства балтийские и славянские языки пережили общий период развития. По мнению В. Пизани, изоглоссы балтийских и славянских языков, пересекающие ареал этих языков, позволяют предположить, что территории балтийских и славянских языков оставались едиными ещё довольно долго после распада индоевропейского языкового единства. Общий период развития этих языков В. Пизани называл периодом языкового единства

⁹ A. Meillet, op. cit., p. 13.

¹⁰ F. Specht, op. cit., p. 248—259.

¹¹ V. Pisani, Balto e slavo, StB, 2, 1932, p. 1—22 (= Linguistica generale e indoeuropea, Milano, 1947, p. 65—82).

25

эпоха (но не праязык), которую он датировал приблизительно V веком до н. э. и IV веком н. э. Однако позднее взгляды В. Пизани изменились: он полагал, что на основании системы изоглосс вряд ли можно говорить о балто-славянской общности, как и о балто-славянском праязыке, поскольку, по-видимому, такого праязыка никогда не существовало¹².

Другой итальянский неолингвист Маттео Бартоли (1874—1946), проанализировав несколько соответствий между балтийскими и славянскими языками, пришёл к выводу, что хронологическое положение балтийских языков определяется тем, что в них якобы больше доисторических новообразований, чем в германских языках, и значительно меньше, чем в древнеиндийском языке¹³. Не соглашаясь с выводом М. Бартоли, Джулиано Бонфанте высказал мнение¹⁴, что балтийские языки, особенно литовский, одновременно архаичны и консервативны, тогда как славянские языки консервативны, но не архаичны. Дж. Бонфанте указал на несколько архаизмов, добавив, что и балтийские языки не избежали волн инноваций, распространявшихся из центра (из греческого, армянского и других языков)¹⁵.

Норвежский лингвист Кристиан Станг не только исследовал древнейшие отношения между балтийскими и славянскими языками, но и написал крупные труды, в которых осветил историю глагола и акцентологии балтийских и славянских языков.

В одной из своих статей¹⁶ К. Станг поставил вопрос: что же, в конце концов, означает понятие «языковое единство»? По его мнению, языковое единство можно понимать двояко:

1) единство, которому свойственны индивидуальные (не диалектные и не социальные) отклонения;

2) единство, при котором говорящие ощущают, что их язык — один и тот же, хотя он и распался на диалекты (согласно этому определению, например, немецкий язык является одним языком, а шведский и норвежский — двумя, хотя различие между последними меньше, чем между северными и южными немецкими диалектами; такое языковое единство, по мнению К. Станга, основывается на политических и культурных отношениях).

Единства первого типа между балтийскими и славянскими языками после распада индоевропейской языковой общности быть не могло, поскольку, например, судьба индоевропейского s после k, r, i, u сближает славянские языки с индоиранскими. Наличие единства второго типа между этими языками после упомянутого распада невозможно доказать данными языкознания.

Древнейшие отношения между балтийскими и славянскими языками К. Станг представляет следующим образом: балтийские и славянские языки произошли, можно сказать, от одного и того же индоевропейского диалекта. Однако между ними существуют очень древние различия: разная судьба индоевропейского s после k, r, i, u (см. в этой работе с. 81 и след.), различные детали сатемного явления (ср. лит. klausyti и слав. slyšati, см. в этой работе с. 186 и след.) и др. Позднее, после распада индоевропейской языковой общности, балтийские и славянские языки пережили период, в течение которого их территории были охвачены несколькими новыми изоглоссами. Одни из них охватывали всю территорию этих языков, другие — лишь её часть. К таким изоглоссам относятся переход r, l, m, n в ir, il, im, in, а также ur, ul, um, un (см. в этой работе с. 76), глагольный тип на -auju: -ųja, nomen agentis лит. artōjas, прус. artoys, старослав. ratajь и др. До тех пор, пока, по мнению К. Станга, сохраняется возможность возникновения новых

¹² V. Pisani, Glottologia indoeuropea, Torino, 1949, p. 26.

¹³ M. Bartoli, Il carattere conservativo dei linguaggi baltici, StB, 3, 1933, p. 1—26.

¹⁴ G. Bonfante, „Arcaico“ e „conservativo“ nel gruppo baltico, StB, 5, 1935—1936, p. 30—37, plg. „Indogermanisches Jahrbuch“, 21, 1937, p. 326.

¹⁵ Plačiau apie tai žr. B. H. Топоров, Из истории изучения древнейших балто-славянских языковых отношений, p. 22—25.

¹⁶ Chr. Stang, Einige Bemerkungen über das Verhältnis zwischen den slavischen und baltischen Sprachen, NTS, 11, 1939, p. 85—98.

26

изоглоссам, тогда, как полагают, можно говорить о живой изоглоссной территории (lebendiges Isoglossengebiet).

В 1963 г. Chr. Stang подробно излагает и конкретизирует свои взгляды на древнейшие отношения балтских и славянских языков¹⁷. Он высказывает мнение, что различная судьба ide. s после k, r, i, u и некоторые различия в рефлексах satam-феномена (klaušyti: sly-šāti) в балтских и славянских языках по своей древности не восходят ко времени ide. языкового единства.

Рассмотрев некоторые инновации балтских и славянских языков, Chr. Stang приходит к выводу, что после распада ide. языкового единства эти языки образовали единую диалектную область (Dialektgebiet), в которой возникли языковые новообразования и благодаря которой можно употреблять выражение «балтско-славянские языки» («Baltisch-slavisch»). С другой стороны, по его мнению, следует признать и то, что в этой диалектной области пересекались определённые древние изоглоссы, разделявшие балтские диалекты и славянские. Распад балтско-славянской диалектной области происходил поэтапно, поскольку существуют изоглоссы, одни из которых охватывают славянско-восточнобалтский ареал, а другие — славянско-прусский.

В своих работах Chr. Stang часто употребляет выражение «балтско-славянские языки». В книге «Акцентуация славянских языков»¹⁸ указывается, что термин «балтско-славянские языки» («Balto-Slavonic») он не употреблял в значении абсолютно однородного языка. Под этим термином он понимал «диалектную область, достаточно однородную для того, чтобы возникающие в ней языковые изменения могли охватить всю область или её часть»¹⁹. Правильность такого мнения Chr. Stang о древнейших отношениях балтских и славянских языков подтверждают основные выводы его книги «Глагол в славянских и балтских языках»²⁰. Раньше общие черты балтской и славянской систем глагола должны были быть гораздо многочисленнее, а их системы настоящего времени после распада ide. языкового единства — весьма сходными²¹. Позднее вследствие различий в тенденциях развития системы глагола этих языков разошлись.

Chr. Stang отмечает также значительные структурные различия между глагольными системами балтских и славянских языков. Балтские языки, как и германские, не имеют сигматического аориста и, по-видимому, никогда его не имели. Славянский сигматический аорист во многом совпадает с индоиранским: в обоих представлен удлинённый ступень корневого вокализма. В связи с этим Chr. Stang констатирует, что в отношении аориста балтские и славянские языки, возможно, принадлежали к разным географическим сферам. В славянских языках нет претерита с долгой корневой гласной, который имеется в балтских, германских, кельтских, италийских и албанском языках. В балтских языках распространено сигматическое будущее время, отсутствующее в славянских. Здесь функцию будущего времени стало выполнять перфективное настоящее время, поэтому необходимость в сигматическом будущем времени отпала.

Анализ Chr. Stang показывает, что некоторые структурные типы и категории (например, назальные и i-основные глаголы, оптатив) скорее являются результатом конвергентного или даже параллельного развития.

Из обзора исследований древнейших отношений балтских и славянских языков в двадцатые и тридцатые годы XX в. видно, что исследователи этого периода, за исключением R. Trautman и F. Specht, не находят данных, позволяющих признать небело-

¹⁷ Chr. Stang, Über das Verhältnis zwischen slavischen und baltischen Sprachen, „Prace językoznawcze“, 5, 1963, p. 393–394.

¹⁸ Chr. S. Stang, Slavonic accentuation, Oslo, 1957.

¹⁹ Chr. S. Stang, op. cit., p. 174.

²⁰ Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, Oslo, 1942.

²¹ Chr. S. Stang, loc. cit., p. 268, 271.

27

ную балто-славянскую языковую общность. Напротив, исследование конкретных акцентологических и морфологических явлений позволило сделать выводы, свидетельствовавшие о том, что древнейшие отношения балтийских и славянских языков имели контактный характер.

Исследование древнейших отношений балтийских и славянских языков в послевоенные годы

Исследование проблем древнейших отношений балтийских и славянских языков активизировалось после Второй мировой войны. Было опубликовано несколько статей, специально посвящённых этой проблеме. Древнейшие отношения этих языков характеризуются также в ряде крупных трудов по истории балтийских или славянских языков. Книга Э. Френкеля «Балтийские языки», вышедшая в 1950 г.¹, послужила поводом для появления статьи Я. Эндзелина, на которую, в свою очередь, откликнулись Я. Отрембский, А. Зенас и др. (см. ниже). Возникла, можно сказать, определённая дискуссия. Особенно активно древнейшие отношения балтийских и славянских языков обсуждались при подготовке к IV Международному съезду славистов в Москве.

Исследованиям древнейших отношений балтийских и славянских языков в послевоенные годы свойственно то, что в них подробно анализируются известные и констатируются новые общие черты и различия этих языков, ставится вопрос об их хронологии. Кроме того, в настоящее время избегают выдвигать гипотезы, по-новому интерпретирующие древнейшие отношения балтийских и славянских языков; ограничиваются модификацией теорий, предложенных в 1908–1912 гг., более подробной аргументацией или их критикой.

В 1946 г. вышли труды двух польских лингвистов, посвящённые проблеме древнейших отношений балтийских и славянских языков², — статья Я. Сфаревича «К вопросу о балто-славянской общности»³ и книга Т. Лер-Сплавинского «О происхождении и прародине славян»⁴.

Ян Сфаревич в своей статье констатировал, что, с одной стороны, такие инновации балтийских и славянских языков, как образование настоящего времени от корней аориста (ср. лит. duomi, др.-слав. damъ и др.-инд. dādam, греч. ἔδομεν), образование типа minėti от корня перфекта *men-, очень древни и потому не могли возникнуть при повторном сближении балтийских и славянских языков. Утверждая это, Я. Сфаревич, несомненно, имел в виду теорию конвергенции Я. Эндзелина. Такие и подобные инновации, по его мнению, свидетельствуют о том, что эпоха общности, вероятно, существовала и непосредственно следовала за индоевропейской языковой общностью, продолжая её⁵. С другой стороны, такие древние различия между балтийскими и славянскими языками, как употребление суффикса настоящего времени *-do (ср. др.-слав. idǫ и лит. eimi, лит. vėrda, которого нет в славянских языках), по мнению Я. Сфаревича, показывают, что эпоха общности этих языков (okres wspólnoty) не была продолжительной. Он полагает, что балто-славянская общность распалась не из-за географических контактов, а вследствие нашествия иранских племён.

Позднее замечания Я. Сфаревича о балтийско-славянском языковом единстве стали ещё более критическими⁶. В 1961 г. он пишет, что «существование эпохи балто-славянской общности не вполне достоверно»⁷. Далее Я. Сфаревич указывает, что общие черты балтийских и славянских языков

¹ E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, Heidelberg, 1950.

² В годы войны вышла статья Х. Педерсена «Et baltoslavisk problem» (In memoriam Kr. Sandfeld, København, 1943), с которой автору настоящей работы, к сожалению, не удалось ознакомиться.

³ Я. Сфаревич, «Вклад в изучение проблемы балто-славянской общности», «Отчёты о деятельности и заседаниях Польской академии знаний», 46, 1946, с. 199–202.

⁴ T. Lehr-Splawiński, O pochodzeniu i praojczyźnie słowian, Poznań, 1946.

⁵ Я. Сфаревич, там же, с. 200.

⁶ Я. Сфаревич, «Балто-славянские языковые отношения», «Словарь славянских древностей», I, 1 (A–B), Вроцлав–Варшава–Краков, 1961, с. 79–80.

⁷ Я. Сфаревич, там же, с. 79.

28

больше похожи на параллельные, независимо возникшие инновации (ср. окончание родительного падежа единственного числа существительных o-склонения — лит. -o, ст.-слав. -a и прус. -as). Даже такое наиболее бросающееся в глаза сходство балтийских и славянских языков, как определённые прилагательные, он считает независимо сформировавшимся в обеих языковых группах. По мнению Ю. Сафаревича, к эпохе балто-славянской общности относятся лишь зачатки этого явления. Он полагает, что балтийские и славянские языки произошли из одного диалекта индоевропейской языковой общности и что эпоха балто-славянской общности, если, разумеется, она существовала, могла иметь место в первой половине II тысячелетия до н. э.

В несколько ином аспекте вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков рассматривал другой польский лингвист Тадеуш Лер-Сплавинский (1891–1965). В книге «О происхождении славян и их прародине» он кратко изложил свою концепцию: «предки славян и балтов некогда пережили эпоху общего языкового развития, которая продолжалась и после того, как связи с группами других индоевропейских диалектов уже прервались⁹. Т. Лер-Сплавинский исходит из методологического принципа, согласно которому инновации гораздо надёжнее свидетельствуют об общем развитии языков, чем праиндоевропейские архаизмы, которые, по его мнению, могли легко сохраниться и в ходе самостоятельного развития этих языков. В подтверждение своего тезиса Т. Лер-Сплавинский перечисляет несколько общих инновационных изменений в фонетике, морфологии и лексике балтийских и славянских языков. Однако важнейшим аргументом он считает общность словаря: по его мнению, таких общих слов так много, что они составляют большой этимологический словарь балтийских и славянских языков (насчитывающий даже 1600 позиций; имеется в виду словарь Р. Траутмана).

По мнению Т. Лер-Сплавинского, древние различия в морфологии и особенно в словаре не опровергают тезиса о первоначальном единстве балтийских и славянских языков. Во-первых, эти различия показывают, что индоевропейские диалекты, на которых говорили предки балтов и славян во времена индоевропейской языковой общности, были близки, но вместе с тем существенно различались как грамматическим строем, так и составом словаря. Это никоим образом не помешало сформироваться общим тенденциям их развития, действовавшим и после распада индоевропейской языковой общности и позднее сблизившим обе группы диалектов уже в период их общей эпохи. Во-вторых, древние различия балтийских и славянских языков свидетельствуют о том, что общая балто-славянская эпоха (doba wspólności językowej bałto-słowiańskiej) существовала в весьма отдалённом прошлом. За этой эпохой последовал довольно длительный период самостоятельного и независимого развития прабалтийских и праславянских диалектов, в ходе которого возникли различные тенденции формирования грамматического строя и усилились лексические расхождения, отчасти унаследованные ещё от периода индоевропейской языковой общности. В это время контакты между обеими диалектными группами значительно ослабли, но не прекратились окончательно. Спустя некоторое время эти контакты вновь оживились, и их отражением стали заимствования в балтийских языках из славянских и в славянских — из балтийских.

Эта концепция Т. Лер-Сплавинского¹⁰, изложенная в книге «О происхождении славян и их прародине» (1946), в последующие годы развивалась во многих статьях¹¹, но её суть осталась прежней.

⁸ J. Safarewicz, op. cit., p. 80.

⁹ T. Lehr-Splawiński, op. cit., p. 23.

¹⁰ Jos kvintesencija žr. ВЯ, I, 1958, p. 37–41 ir „Сборник ответов на вопросы по языкознанию (К IV Международному съезду славистов)“, М., 1958, p. 152–157.

¹¹ Библиографию работ Т. Лер-Сплавинского, опубликованных в 1946–1955 гг., см. V. Falkenhahn, ZfSl, 2, 1956, p. 49–88; библиографию оттисков его работ за 1951–1961 гг. (в том числе по вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков) см. в «Studia linguistica in honorem Thaddaei Lehr-Splawiński», Warszawa, 1963, p. 7–8.

29

Следует упомянуть статью Т. Лер-Славинского, в которой он пытается охарактеризовать индоевропейские диалекты, от которых произошли балтийские и славянские языки¹².

По мнению Т. Лер-Славинского, индоевропейские диалекты, из которых позднее сформировались балтийские и славянские языки, во времена индоевропейской языковой общности не составляли компактного единства, а складывались из нескольких близкородственных говоров, имевших довольно значительные различия. Для характеристики индоевропейской диалектной основы балтийских и славянских языков Т. Лер-Славинский приводит следующие особенности, свидетельствующие о неоднородности этой основы:

I. Явления, свойственные балтийским языкам и неизвестные славянским:

a) балтийские языки, как и все западные индоевропейские языки (за исключением германских), различают индоевропейские ō и ā, тогда как в славянских языках, как и в индоиранских и германских, долгие индоевропейские гласные совпали (см. в настоящей работе с. 61 и далее);

b) индоевропейское сочетание sr- сохранилось в литовском языке (ср. лит. sraujà и др.-инд. srá-vati), а в латышском, прусском, славянских и всех западных индоевропейских языках перешло в str- (ср. ст.-слав. struja¹³);

c) различное образование числительного «первый», ср. лит. pìrmas, прус. pirmas, древнеангл. forma, древнесакс. formo (суффикс *-mo-) и ст.-слав. prъvъ (суффикс *-uo-, как в индоиранских, тохарских и, вероятно, иллирийских языках);

d) различное образование числительных «одиннадцать» и «двенадцать», ср. второй компонент *-leig- (лит. vienúolika, dvýlika, гот. ainlif, twalif, древневерхненем. einlif, zwalif) и синтаксическое сочетание древнеславянского языка (jedinъ na desęte, dъva na desęte);

e) прусский язык сохранил индоевропейское медиальное окончание 1-го лица -mai (прус. asmai «я есмь», ср. греч. -μαι).

II. Явления, свойственные славянским языкам и неизвестные балтийским:

a) в славянском, как и в индоиранских языках, и.-е. s после k, r, i, u перешло в (ш>) ch, тогда как в литовском языке — только после r, k (ср. ст.-сл. mъchъ, ucho и лит. músos, ausis; подробнее об этом см. с. 81 и сл.);

b) nomina agentis с суффиксом -telb (ср. хетт. -talla-);

c) суффикс *-es-, как и в хеттском, в названиях частей тела (ср. ст.-сл. ucho ušese, oko očese);

d) суффикс абстрактных существительных, образованных от прилагательных, -ostb (ср. хетт. -ašti)¹⁴;

e) образование отглагольных прилагательных с функцией причастия с суффиксом *-lo- (ср. ст.-сл. bylъ и хетт. dalugmūla от dalugnu- «удлинять»)¹⁴;

f) употребление суффиксов *-no- || *-io для образования непереходных и переходных глаголов от одного и того же корня, общее с германскими языками (ср. ст.-сл. užasnąti: užasiti и гот. usgeisnan: usgaisjan);

g) флексия 1-го лица перфекта -é (ст.-сл. vedě=лат. vidē) и сохранение медиального окончания 3-го лица -tъ < *-tor.

Эти древние различия между балтийскими и славянскими языками показывают, что в период распада и.-е. языкового единства балтийские и славянские диалекты различались многими грамматическими особенностями. Поскольку территории балтийских и славянских языков на протяжении многих веков непосредственно граничили друг с другом, — это обстоятельство, несомненно, ускоряло процесс нивелирования различий и возникновения общих черт, — в период распада и.-е. языкового единства различия, по мнению Т. Лер-Славинского, могли быть гораздо многочисленнее и значительнее.

¹² T. Lehr-Splawiński, Podstawy indoeuropejskie wspólnoty językowej bałto-słowiańskiej, „Z polskich studiów slawistycznych“, Warszawa, 1958, p. 125—136.

¹³ В литовском языке имеются также примеры с str-, ср. лит. strañjas «быстрый (о воде)», strėbti, stragùs.

¹⁴ Эти два суффикса, по-видимому, имеются и в балтийских языках, ср. лит. bjaur-astis (: bjaurùs) и dęg-las (: dègti).

30

Из теории Т. Лер-Сплавинского следует, что 1) балтийские и славянские языки он выводит из таких диалектов индоевропейской языковой общности, которые не были идентичны, и что 2) балтийские и славянские диалекты сблизились лишь позднее. Хотя на первый взгляд теория Т. Лер-Сплавинского и напоминает концепцию конвергенции Й. Эндзелина, по существу они сильно различаются: польский лингвист признавал не только лингвистическое, но и этническое родство балтов и славян.

Сходным образом вопрос о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков решает и Андре Вайян, без колебаний признающий период балто-славянского единства (une période d’unité balto-slave)¹⁵. По его мнению, обилие общих черт балтийских и славянских языков, особенно таких поразительных, как местоименные прилагательные, ясно указывает на то, что после распада индоевропейской языковой общности довольно долго существовал период балто-славянского языкового единства. С одной стороны, французский славист признаёт, что балтийские языки отличаются от славянских не больше, чем шведский от немецкого; с другой стороны, он вынужден констатировать, что славяне без труда ощущают родство своих языков, тогда как литовский язык для них совершенно чужд.

Балтийских венетов (Vénèdes de la Baltique) А. Вайян склонен считать балто-славянами, которые в начале нашей эры ещё мало различались по языку. По его мнению, общий балто-славянский язык следует представлять как совокупность говоров (un faisceau de parlers), диалекты центра и периферии которой в большей или меньшей степени различались между собой. Балто-славянское племя, продолжает французский славист, было разделено на две группы вторгшимися в начале нашей эры германскими племенами, особенно готами из Скандинавии, которые тем самым окончательно разрушили балто-славянское языковое единство, уже распавшееся на диалекты.

А. Вайян ставит задачу реконструировать балто-славянский язык. В таком случае исследователям балтийских и славянских языков пришлось бы оперировать тремя реконструированными языковыми моделями — индоевропейской, балто-славянской и прабалтийской, соответственно праславянской.

В статье «Балто-славянское языковое единство»¹⁶ А. Вайян довольно подробно проанализировал сходства и различия балтийских и славянских языков, особо подчёркивая идентичность тех фактов, в которых А. Мейе усматривал различия между этими языками (например, в глаголе). В конце статьи А. Вайян ставит задачу найти единое основание для различных явлений и фактов балтийских и славянских языков¹⁷. Из статьи видно, что для ряда явлений балтийских и славянских языков А. Вайян действительно пытается найти такое общее первоначальное основание. Некоторые позднее сформировавшиеся явления славянских языков и в самом деле, по-видимому, можно интерпретировать, опираясь на данные балтийских языков. Так, А. Вайян вполне обоснованно указывает, что во флексии имперфекта славянских языков можно распознать основы, расширенные суффиксами *-ėjā- и *-ājā- (ср. ст.-слав. vidēa- и iškaa-), которые встречаются только в балтийских языках (ср. лит. mylėjo и ieškojo). Однако указание А. Вайяна на общее первоначальное основание других явлений вызывает большие сомнения. Например, А. Вайян считает, что лит. neša является результатом слияния форм 3-го лица единственного числа *nešeti и 3-го лица множественного числа *nešanti. Вряд ли балтийские языки когда-либо имели тематические окончания глаголов в единственном и множественном числе.

¹⁵ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, Lyon—Paris, 1950, p. 13—15; Le problème de l’unité balto-slave, BSL, 51, 1955, p. XIII—XV.

¹⁶ A. Vaillant, L’unité linguistique balto-slave, „Filologija“, I, Zagreb, 1957, p. 23—35.

¹⁷ «Нужно восстановить первоначальное единство там, где оно перестало быть очевидным», — A. Vaillant, op. cit., p. 34.

31

Окончания 3-го лица *-ti и *-nti. Для доказательства этого не хватает данных. Само собой разумеется, что упомянутые формы 3-го лица единственного и множественного числа А. В. Вайян реконструировал, основываясь лишь на соответствующих фактах славянских языков; ср. др.-рус. nesetb и nesoutb.

В 1950 г., когда вышла «Сравнительная грамматика славянских языков» А. В. Вайяна, увидел свет и труд по истории балтийских языков — книга Э. Френкеля «Балтийские языки»¹⁸. Авторы обеих книг уделили значительное внимание вопросу о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков, однако решали его совершенно противоположным образом. А. В. Вайян — убеждённый сторонник теории балто-славянского языкового единства, тогда как Э. Френкель придерживается мнения, что общие черты и новообразования балтийских и славянских языков возникли вследствие многовекового соседства.

Известный немецкий балтист, автор этимологического словаря литовского языка¹⁹ Эрнст Френкель (1881—1957) в своей книге «Балтийские языки» подробно проанализировал общие и различительные явления в фонетике, акцентологии, морфологии, синтаксисе и лексике балтийских и славянских языков. Для многих рассматриваемых явлений он привёл параллели из других индоевропейских языков, показав, что эти явления не характерны только для балтийских и славянских языков. Он также указал на значительные структурные различия между балтийскими и славянскими языками.

Э. Френкель признаёт, что балтийские и славянские языки объединяет множество изоглосс, возникших, по его мнению, потому, что 1) балтийские и славянские языки, будучи удалены от центра активных контактов и обменов индоевропейских языков, сохранили древний облик и 2) на протяжении многих веков были соседями²⁰. Кроме того, в языках этих групп нередко наблюдаются параллельно возникшие изменения, которые, однако, сами по себе не свидетельствуют о более тесной связи балтийских и славянских языков. Встречаются и значительные различия, особенно в лексике и синтаксисе. Иногда славянские языки обладают меньшим числом архаичных черт, чем балтийские. Балтийские, славянские и германские языки образуют союз в смысле Пражской лингвистической школы²¹.

На книгу Э. Френкеля откликнулся Й. Эндзелин²² (см. с. 19 настоящей работы), полемизировавший с Э. Френкелем по отдельным вопросам; несколько позднее появились большие статьи Й. Отрембского и А. Зена. В решении вопроса о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков эти статьи напоминали работы, вышедшие в 1950 г.: как и тогда, в одной из них доказывалось балтийско-славянское языковое единство, а в другой оно отрицалось.

В статье «Славяно-балтийское языковое единство» Ян Отрембский²³ пересмотрел свою прежнюю позицию по вопросу о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков. В 1947 г. он писал, что «балто-славянского праязыка никогда не было»²⁴, поскольку его признанию препятствует различная судьба индоевропейского s после k, p, i, u в балтийских и славянских языках. В 1954 г. Й. Отрембский уже полагает, что балтийские и славянские языки произошли от диалектов единой балто-славянской языковой группы. Эту группу следует считать единством, возникшим из одного языка, который, в свою очередь, выделился из индоевропейской языковой группы²⁵. Словарь балтийских и славянских языков, по мнению Й. Отрембского

¹⁸ Э. Френкель, Балтийские языки (их отношения друг к другу и к индоевропейским родственным языкам: введение в балтийское языкознание), Гейдельберг, 1950.

¹⁹ E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg—Göttingen, 1955 tt.

²⁰ E. Fraenkel, op. cit., p. 75.

²¹ E. Fraenkel, op. cit., p. 75.

²² Я. М. Эндзелин, Древнейшие славяно-балтийские языковые связи, 1953, p. 67—82.

²³ Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, 1954, 5, p. 27—42, 6, p. 28—46.

²⁴ J. Otrębski, „Slavia Occidentalis“, 18, 1947, p. 448.

²⁵ Я. С. Отрембский, ВЯ, 6, p. 43.

32

По мнению, он настолько похож, что балты и славяне, говоря на своих языках, понимали друг друга не только в эпоху единства, но и долгое время после его распада. В балтийских и славянских языках Я. Отрембский повсюду усматривает наличие идентичных явлений и протекание сходных процессов: славянские языки имеют сигматический аорист — он, должно быть, имелся и в балтийских языках, где позднее совпал с будущим временем; в славянских языках дифтонги oi и ei превратились в ē и ī — сходный процесс происходил и в балтийских языках, где дифтонги oi и ei превратились в ie и т. д. Слабая сторона аргументации Я. Отрембского состоит в том, что явления разных хронологических эпох он считает происходившими одновременно — и совпадение долгих гласных ō и ā, и рефлексацию слоговых сонантов праиндоевропейского языка, и монофтонгизацию дифтонгов oi и ei, и аффрикацию праиндоевропейских палатальных заднеязычных согласных, и перемещение ударения согласно закону де Соссюра—Фортунатова (о некоторых из них подробнее см. во второй части этой работы). Кроме того, явления балтийских и славянских языков он анализирует, не соотнося их с аналогичными явлениями в других индоевропейских языках. Так, превращение сочетания tt в st нельзя считать явлением, характерным для балтийских и славянских языков и, следовательно, аргументом в пользу балто-славянского языкового единства, поскольку это явление известно и другим индоевропейским языкам (иранскому и греческому). Поскольку сочетание tt превратилось в st довольно поздно (уже после формирования отдельных индоевропейских языковых групп) и поэтому независимо в иранских и греческом языках, оно могло независимо измениться также и в балтийских и славянских языках.

Желая показать полное тождество флексии именной части речи в балтийских и славянских языках, Я. Отрембский реконструирует парадигму числительного «три» в балтийских и славянских языках, однако не обращает внимания на то, что почти такие же падежные окончания есть и в других индоевропейских языках — германских, древнеиндийском и др.

Пылкий сторонник теории балто-славянского языкового единства А. Ваян неоднократно отмечал, что балто-славянский язык следует представлять состоящим из диалектов, тогда как, по мнению Я. Отрембского, балтийские и славянские языки произошли от одного языка, который выделился из индоевропейской языковой группы и лишь позднее распался на диалекты.

Альфред Зен категорически выступал против теории балто-славянского языкового единства, отстаиваемой А. Ваяном, Я. Отрембским и др.²⁸ Он полагает²⁹, что древние балты (Urb alten) жили к северу от Пинских болот (Pripet- oder Rokitno-Sümpfe). С запада, севера и востока племена древних балтов окружали угро-финны, а на юго-западе их непосредственными соседями были древние германцы (Urgermanen). Непроходимые Пинские болота отделяли балтов от славян, мешали их общению и окончательно изолировали балтов и их язык. А. Зен пишет, что из-за непроходимости Пинских болот никакие непосредственные контакты балтов со славянами были невозможны³⁰.

Поселения балтов к северу от Пинских болот, продолжает А. Зен, не были первоначальными. Прабалты (Vorb alten) жили к западу или юго-западу от Пинских болот, где их соседями были славяне, германцы и, возможно, иллирийцы. Здесь они образовали единство государственного типа (staatliche Einheit), но не иллирийско-германско-славянско-балтскую праязыковую общность (Ursprache). Для формирования самостоятельного балтийского языка, иначе говоря, их языкового единства (Urbaltisch), требовалось, чтобы изменились их соседи — праславяне

²⁶ W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, Heidelberg, 1954, p. 76–78.

²⁷ Я. С. О тр ембский, ВЯ, 6, р. 28–29.

²⁸ A. Senn, On the Degree of Kinship between Slavic and Baltic, „The Slavonic and East European Review“, 20, 1941, p. 251–265; Die Beziehungen des Baltischen zum Slavischen und Germanischen, KZ, 71, 1954, p. 162–188.

²⁹ A. Senn, Die Beziehungen des Baltischen zum Slavischen und Germanischen, p. 162–188.

³⁰ A. Senn, op. cit., p. 164.

3. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

33

и прагерманцев (Vorslaven und Vorgermanen) — языки, тогда как язык самих прабалтов ещё мог оставаться «праиндоевропейским» («urindogermanisch»).

А. Зен считает, что балты и славяне вступили в контакт лишь после экспансии славян на север: восточные балты — с восточными славянами, а пруссы — с западными славянами.

А. Зен указывает следующие общие особенности балтийских и славянских языков: а) исчезновение постконсонантного į перед гласными переднего ряда, б) переход причастий на -nt в основу на io, в) окончание дательного падежа множественного числа -mus, г) формы именительного падежа единственного числа личных местоимений I лица с *mur, д) родительный падеж множественного числа личных местоимений I лица *nō(s)sōm³¹.

Все общие черты балтийских и славянских языков, по мнению А. Зена, — либо архаизмы, унаследованные из индоевропейской эпохи, либо новообразования, возникшие независимо в каждой языковой группе.

Из статьи «Отношения балтийских языков со славянскими и германскими языками» как будто следует, что А. Зен придерживается теории параллелизма. Однако в более поздней статье «Отношения балтов и славян³²» А. Зен заявляет, что не является сторонником теории параллелизма А. Мейе, и добавляет, что не верит в параллельное развитие двух соседних языков, представители которых более тысячи лет жили в тесном симбиозе. По мнению А. Зена, многочисленные соответствия и сходства балтийских и славянских языков отражают тот факт, что в прошлом русские и поляки оказывали политическое и культурное влияние на литовцев и латышей.

В отличие от Й. Отрембского и А. Зена, Вальтер Порциг рассмотрел древнейшие отношения балтийских и славянских языков с совершенно иной методологической точки зрения. Выводы автора книги «Расчленение индоевропейского языкового ареала»³³ по вопросу древнейших отношений балтийских и славянских языков особенно важны не только потому, что сопоставление взаимных отношений этих языков с отношениями между другими группами индоевропейских языков (например, индоиранскими или кельто-италийскими) позволяет лучше понять, в чём состоят древнейшие взаимные отношения балтийских и славянских языков и какая теория лучше всего объясняет их происхождение. Эти выводы особенно важны и потому, что, желая охарактеризовать древнейшие отношения балтийских и славянских языков, В. Порциг применяет совершенно иной метод. Он пишет: «Наши знания позволяют заключить, что обе языковые группы всегда были соседями. В результате возникло множество новообразований, свойственных только им и почти все относящихся к лексике и словообразованию. Балтийские и славянские языки, по-видимому, не имеют новшеств в фонетике и флексии. Возможно, соседними уже могли быть и те диалектные ареалы, от которых балтийские и славянские языки унаследовали значительную часть своих систем. Прямых данных для этого мало. Рефлексация слоговых сонантов в балтийских и славянских языках, происходившая уже в отдельных языках, одинакова, однако сама по себе она не имеет никакой доказательной силы. Наше предположение о соседстве первоначальных ареалов было бы подтверждено или опровергнуто, если бы обе языковые группы обнаруживали одинаковые или часто различающиеся отношения с другими языками»³⁴.

Из цитаты видно, что для характеристики отношений между первоначальными ареалами балтийских и славянских диалектов, иначе говоря, древнейших отношений балтийских и славянских языков, В. Порциг отказывается от традиционного аргумента, основанного на общих чертах и различиях балтийских и славянских языков: эти языки

³¹ А. Senn, op. cit., p. 185.

³² A. Senn, The Relationships of Baltic and Slavic, „Ancient Indo-European Dialects“, Berkeley and Los Angeles, 1966, p. 139–151.

³³ W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, Heidelberg, 1954.

³⁴ W. Porzig, op. cit., p. 140.

34

инновации, по его мнению, возникли в результате длительного соседства балтских и славянских языков. Поэтому В. Порциг, желая лучше охарактеризовать древнейшие отношения балтских и славянских языков, сравнивает их с отношениями между другими группами индоевропейских языков. Рассмотрев отношения балтских и славянских языков, с одной стороны, и индоиранских языков — с другой, и установив, что ареал этих языков охвачен двадцатью одной изоглоссой, В. Порциг сделал следующий вывод: отношения индоиранских и балтских языков почти равнозначны отношениям индоиранских и славянских языков; следовательно, в первой половине II тысячелетия до н. э. связи между балтскими и славянскими языками должны были быть тесными³⁵.

К точке зрения В. Порцига близка и точка зрения Антанаса Салиса. А. Салис пишет: «Очевидное и признаваемое всеми сходство обеих языковых групп легко объяснить тем, что они произошли от двух соседних индоевропейских диалектов, которые поддерживали контакты ещё на последней стадии распада индоевропейского языкового единства. Миграция прабалтов (pre-Balts) на север примерно около 2000 г. до н. э. прервала контакты с праславянами (pre-Slavs), и по этой причине обе языковые группы начали развиваться самостоятельно. Вследствие экспансии славян новые контакты установились около VI в. н. э. на севере и несколько раньше на юге»³⁶.

О весьма тесных связях балтских и славянских языков пишет Манус Лойман. В своей статье «Балтские и славянские языки»³⁷ он прежде всего отметил, что теория балто-славянского языкового единства (die baltoslavische Theorie) стала предметом принципиального спора: спорят о принципах, на основании которых следует интерпретировать общие черты балтских и славянских языков. Далее автор, перечислив несколько общих черт балтских и славянских языков, посвятил основную часть статьи рассмотрению отношений между системами глагола этих языков. М. Лойман утверждает, что балтский претерит на -ā, -ē в сущности сходен со славянским тематическим и сигматическим аористом. Приведённые общие черты глагольных систем, по его мнению, — это без исключения древние новообразования, свидетельствующие о тесной связи между балтскими и славянскими языками.

Опираясь на эти новообразования, М. Лойман полагает, что после распада индоевропейской языковой общности балтские и славянские языки объединял значительный пучок изоглосс, который отличал эти две языковые группы от других. Поэтому, по его мнению, первичная общая балто-славянская ступень, имевшая тот же тип, что и индоиранская, — единственно подходящая интерпретация этого пучка изоглосс³⁸.

Тезис о балто-славянском языковом единстве М. Лойман обосновывал общими чертами глагольных систем, а Е. Курилович — главным образом просодическими отношениями.

Ежи Курилович считает основными аргументами теории балто-славянского языкового единства следующие явления³⁹: a) замену «полная ступень: нулевая ступень» аблаута; b) противопоставления двух типов eR: iR, eR: uR (где R обозначает сонан

³⁵ W. Porzig, op. cit., p. 169.

³⁶ A. Salys, Baltic Languages, „Encyclopaedia Britannica“, 3, 1964, p. 53.

³⁷ M. Leumann, Baltisch und Slavisch, „Corolla linguistica, Festschrift F. Sommer“, Wiesbaden, 1955, p. 154–162.

³⁸ M. Leumann, op. cit., p. 162.

³⁹J. Kuryłowicz, Балто-славянское языковое единство, «Словарь славянских древностей (Пробный выпуск)», Warszawa, 1934, p. 4–7; Аблаут в индоевропейском языке, Wrocław, 1956, p. 209–243, 286–308; Акцентуация индоевропейских языков, Wrocław–Kraków, II leid., 1958, p. 162–356; О балто-славянском языковом единстве, BPTJ, 16, 1957, p. 71–113; О балто-славянском языковом единстве, ВСЯ, 3, 1958, p. 15–49.

3*

35

… (l, r, m, n); c) количественные изменения (появление новых долгих гласных); d) изменения ударения и интонаций.

Особенно важной инновацией Ю. Курилович считает интонации балтийских и славянских языков, называя их существенной, наиболее характерной чертой этих языков⁴⁰. По его мнению, система интонаций греческого языка и система интонаций балтийских и славянских языков сформировались независимо друг от друга, и поэтому их нельзя считать унаследованными от индоевропейского языкового единства. Курилович полагает, что интонации конечных слогов греческого языка возникли уже в историческую эпоху, а балтийский и славянский акут является результатом оттягивания ударения на долгий слог.

Руководствуясь просодическими принципами, Ю. Курилович так периодизирует историю балтийских и славянских языков:

1) балто-славянская эпоха (с возникновения интонаций);

2) эпоха литовского языка (с момента действия закона де Соссюра);

3) общеславянская эпоха (с ослабления еров и возникновения новоакута)⁴¹.

Как М. Лойман или Ю. Курилович, теорию балто-славянского языкового единства последовательно отстаивает и П е т е р и с А р у м а. В обоснование этой теории он стремится привести новые факты. В статье, посвящённой анализу дериватов с элементом b(h)⁴², П. Арума с сожалением констатировал, что отношения словообразования балтийских и славянских языков изучены очень мало, а суффиксы, как правило, склонны твердеть и потому создают благоприятную почву для возникновения языковых различий. Тем не менее, по его мнению, в деривации балтийских и славянских языков «удивительные совпадения обнаруживаются на каждом шагу»⁴³. Удлинение кратких гласных, особенно i и u, и частое употребление долгих гласных ū и ī, как и система интонаций, П. Арума считает чрезвычайно важными фактами для решения вопроса о балто-славянском языковом единстве⁴⁴.

В первом томе «Прасл авянской грамматики», изданном в 1964 г.⁴⁵, П. Арума утверждает, что балтийские и славянские языки произошли из достаточно единого ареала индоевропейского языкового единства, поскольку по сравнению с другими индоевропейскими языками в этих языках очень много общих изоглосс. После распада индоевропейского языкового единства балтийские и славянские языки образовали единство (sprachliche Einheit), которое, возможно, распалось на два основных диалекта. По мнению П. Арумы, в прошлом балтийские и славянские языки могли быть так же близки, как индо-иранские языки. Эта теза, по его словам, трудно доказуема потому, что письменные памятники балтийских и славянских языков появились очень поздно — через полтора-два тысячелетия после появления памятников индо-иранских языков. Многочисленные исследования более позднего времени (П. Арума имеет в виду работы, появившиеся после дискуссии 1908–1912 гг.) демонстрируют теорию балто-славянского единства как доказанный факт⁴⁶. Далее П. Арума указывает, что нет никаких данных, на основании которых мы могли бы установить время балто-славянского единства. Тем не менее он склонен полагать, что в IV в. до н. э. балто-славянское единство (по выражению П. Арумы, язык) уже распалось.

⁴⁰ J. Kuryłowicz, L’accentuation des langues indo-européennes, p. 163.

⁴¹ J. Kuryłowicz, op. cit., p. 163.

⁴² P. Arumaa, Die Verwandtschaftsverhältnisse zwischen Baltisch und Slavisch, ZfsIPh, 24, 1955, p. 9–28.

⁴³ P. Arumaa, op. cit., p. 28.

⁴⁴ P. Arumaa, De l’unité balto-slave, „Scando-Slavica“, 9, 1963, p. 86.

⁴⁵ P. Arumaa, Urslavische Grammatik (Einführung in das vergleichende Studium der slavischen Sprachen), I. Band (Einleitung·Lautlehre), Heidelberg, 1964.

⁴⁶ P. Arumaa, op. cit., p. 19–20.

36

Освальдас Семереньи также полагает, что в древности существовал период общебалтославянского языка (a period of common language). В своей обширной статье «Проблема балто-славянского единства — критический обзор»⁴⁷, рассмотрев многие общие черты балтийских и славянских языков и установив архаичность некоторых из них (например, суффикса страдательных причастий настоящего времени *-mo-, ср. лит. neša-mas, др.-слав. neso-mъ и хетт. ašima-, «любимый»), он пришёл к выводу, что инновациями балтийских и славянских языков следует считать следующие общие черты: 1) палатализация; 2) появление гласного i и (после заднеязычных согласных) u перед и.-е. l, m, n, r; 3) переход и.-е. согласного s после k, r, i и u в š; 4) инновации в ударении; 5) местоименные прилагательные; 6) склонение причастий на jo; 7) окончание родительного падежа единственного числа существительных o-основы *-ā(t); 8) новые суффиксы степеней сравнения прилагательных; 9) основа местоимения первого лица единственного числа *men- (*mun-) и родительный падеж множественного числа *nōsōm; 10) местоимения *tos/*tā вместо и.-е. *so/*sā; 11) парадигма настоящего времени *dōmi, *dōsi, *dōst-, *dōdṇ-; 12) основы прошедшего времени на -ē и -ā; 13) глаголы с лит. -āuju = и др.-слав. -uja; 14) общая лексика⁴⁸.

По мнению О. Семереньи, эти важнейшие инновации балтийских и славянских языков нельзя объяснить случайностью или параллельным развитием. Следовательно, они свидетельствуют о существовании у балтов и славян общего периода языка и жизни⁴⁹.

Однако следует добавить, что некоторые из перечисленных О. Семереньи общих черт балтийских и славянских языков, по-видимому, нельзя считать инновациями. Так, склонение причастий на jo есть в готском языке; и.-е. s после k, r, i, u перешло в š также в индо-иранских языках, причём имеются данные, позволяющие полагать, что этот процесс протекал независимо в каждой языковой группе (см. в этой работе, с. 81 и далее); и.-е. местоимение *so/*sā заменили и западногерманские языки (ср. др.-сакс. thē, thia и др.-верх.-нем. der, diu); основы прошедшего времени на -ē и -ā есть и в италийских языках (ср. лат. dice-bam, amā-bam)⁵⁰.

Палатализация согласных, по-видимому, не является очень древним явлением, восходящим к прабалтийскому периоду. Оппозиция, например, p – pʹ (ср. taupau – taupʹau), вероятнее всего, возникла в результате исчезновения j уже на литовской почве, поскольку в латышском языке она получила иное фонетическое воплощение — лат. p – pl и p – pj. О том, что палатализация согласных является недавним явлением, свидетельствует и различное развитие балтийского сочетания sj, ср. лит. siūti, лат. šūt и прус. schuwikis (= лит. siuvikis). Таким образом, можно предположить, что балтийская языковая общность сохраняла целые сочетания согласных с j.

О языковом единстве балтов и славян не свидетельствуют и другие перечисленные О. Семереньи общие черты этих языков. Возникновение местоименной основы *mun- слишком неясно⁵¹, чтобы её можно было считать инновацией балтийских и славянских языков, возникшей в период балто-славянского языкового един-

⁴⁷ O. Szemerényi, The Problem of Balto-Slav Unity—A Critical Survey, „Kratylos“, 2, 1957, p. 97—123. Опубликованная им в 1948 г. статья «Sur l’unité linguistique balto-slave» (Études slaves et roumaines, I, 1948) осталась недоступной автору этой работы.

⁴⁸ Более подробную характеристику некоторых из этих общих черт см. во второй части работы.

⁴⁹ O. Szemerényi, op. cit., p. 120.

⁵⁰ Основы прошедшего времени на -ē и -ā могут быть архаизмами, см. A. Vaillant, L’origine des présents thématiques en -e/o-, BSL, 38, 1937, p. 96.

⁵¹ Местоимение munie могло возникнуть в жемайтском диалекте фонетическим путём, поскольку здесь a (балтийское o) между m и n переходит в u; ср. жем. nūmas, kāmunos, kamunė вместо лит. лит. namas, kamanos, kamanė, — K. Būga, RR, II, p. 282; P. Jonikas, Pagramančio tarmė, Kaunas, 1939, p. 59; J. Aleksandravičius, Kretingos tarmės įvardis, „Kalbotyra“, 10, 1964, p. 121; Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 299.

37

В период единства. о-основных имен существительных флексия родительного падежа единственного числа -ā свидетельствует о существовании тесных связей только между восточнобалтийскими и славянскими языками, поскольку прусский язык сохранил здесь, по-видимому, древнее окончание -as (ср. хетт. antuhšāš «человека»). Мнение А. Вайяна⁵², которое поддерживает О. Семеренис, согласно которому прусское окончание -as возникло из древнего *-ā (лит. -o, лат. -a), к которому -s было добавлено по аналогии с именительным падежом, чрезмерно гипотетично, и поэтому вряд ли можно на него опираться.

Аргументации О. Семерениса, как и других сторонников теории балто-славянского языкового единства, свойственна склонность искать тождество в каждом факте или явлении этих языков, даже если они различны. Так, славянский суффикс *-dlo-, имеющийся в nomina instrumenti, О. Семеренис выводит из *-tlo (а не из иде. *-dhlo-, как это делают все исследователи), вероятнее всего, потому, что он встречается и в балтийских языках (лит. -kla-s). Однако в славянских языках согласный t ведь не перешёл в d.

Сторонником теории балто-славянского языкового единства является и болгарский языковед Владимир Георгиев.

В. Георгиев поставил вопрос о критерии, с помощью которого можно было бы определить степень близости языковых групп. Он указывает, что такой критерий могло бы дать индоиранское языковое единство, существование которого не вызывает сомнений и о котором позволяют судить данные древнейших письменных памятников этих языков. По мнению В. Георгиева, без памятников древних индоиранских языков (древнейшие места «Ригведы» датируются концом II тысячелетия до н. э., а «Авеста» — не позднее VIII века до н. э.) едва ли удалось бы установить близкое родство этих двух языковых групп и тем самым прийти к выводу о некогда существовавшем индоиранском языковом единстве, поскольку современные индийские и иранские языки сильно изменились. Письменные памятники славянских языков, продолжает он, стали появляться лишь с IX—X веков, а литовского — только с середины XVI века; следовательно, данные славянских языков зафиксированы почти на 2000 лет, а литовского — на 2500 лет позднее, чем индоиранских. И всё же близость балтийских и славянских языков очевидна, тогда как такую близость между индийскими и иранскими языками X—XV веков заметить гораздо труднее. Поэтому В. Георгиев убеждён, что «балтийские и славянские языки когда-то составляли единство, существовавшее длительное время и распавшееся, вероятно, позднее, чем индоиранское единство».⁵³⁵⁴

Считая близость морфологии балтийских и славянских языков настолько высокой, что праславянская морфология почти тождественна литовской, В. Георгиев полагает эту морфологическую близость важнейшим аргументом в пользу балто-славянского языкового единства: одинаковые морфемы словоизменения (флексия имени и глагола) не могут заимствоваться (именно заимствоваться!) или возникать в результате сближения языков — они должны были унаследоваться от некогда существовавшего языкового единства.⁵⁵

В. Георгиев выделяет следующие этапы развития отношений между балтийскими и славянскими языками: период балто-славянского языкового единства — III тысячелетие до н. э.; переходный период — конец III и начало II тысячелетия до н. э.;

⁵² A. Vaillant, BSL, 44, 1948, p. 129.

⁵³ В. Георгиев, Към въпроса за балто-славянската езикова общност, „Български език“, 8, 1958, р. 105—110; Балто-славянский, германский и индо-иранский, СФ, 1, 1958, р. 7—26; Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, М., 1958, р. 218—238.

⁵⁴ В. Георгиев, Балто-славянский, германский и индо-иранский, р. 10.

⁵⁵ В. Георгиев, ор. cit. р. 11.

38

праславянский период — II и I тысячелетия до н. э.⁵⁶

Как видно, В. Георгиев относит балто-славянское языковое единство к очень отдалённым временам, к III тысячелетию до н. э. (по его мнению, языковая общность индоевропейцев существовала вплоть до IV тысячелетия до н. э.). В этой связи следует вспомнить, как датируют балто-славянское языковое единство другие сторонники теории единства.

А. Вайан полагает⁵⁷, что балто-славянское языковое единство распалось около начала нашей эры, когда вторгшиеся германские племена отделили балтов от славян. Такого же мнения придерживается и Я. Отрембский⁵⁸. П. Арума предполагает⁵⁹, что к IV в. до н. э. балто-славянское единство уже распалось. Т. Лер-Сплавинский⁶⁰ датирует распад балто-славянского языкового единства, которое он называет балто-славянской языковой общностью, 1500—1300 гг. до н. э.

В послевоенный период теория балто-славянского языкового единства подверглась также значительной критике.

Anglų slavistas Viljamas Metjusas (? — 1958), straipsnyje „Baltų ir slavų kalbų tarpusavio santykiai“⁶¹ trumpai apžvelgęs ir kritiškai įvertinęs baltų ir slavų kalbų seniausiųjų santykių tyrinėjimo istoriją, konstatavo, kad šių kalbų bendrybių pilniausio inventoriaus sudarymas dar nepadeda spręsti jų seniausiųjų santykių problemos: bendrybės, kaip kalbos faktai, yra izoliuotos ir todėl argumentais negali būti laikomos, nes kalba yra ne izoliuotų duomenų inventorius, bet sistema, kurioje tie duomenys yra susiję ir vienas nuo kito priklauso. V. Metjusas mano, kad baltų ir slavų kalbų seniausiųjų santykių klausimas turi būti tyrinėjamas kita kryptimi: abi kalbų grupes reikėtų ištirti kaip sistemas. Detalūs sinchroniniai, pavyzdžiui, lietuvių ir rusų kalbų struktūrų aprašai esą būtini teisingam tyrinėjimui ir, galimas daiktas, seniausiųjų santykių problemos sprendimui. Jie leistų tyrinėtojui sulyginti visas abiejų sistemų detales, ir tuo būdu būtų galima prieiti labiau pagrįstų išvadų.

Исследователи проблемы древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками, создавая свои теории, обычно опираются на реконструированные факты, однако всем известно, что эти реконструкции во всех случаях основаны на сопоставлении данных языков, зафиксированных не в одно и то же время. Так, памятники древнеиндийской письменности на много столетий старше памятников славянских языков, а последние примерно на полтысячелетия старше памятников литовского языка. Кроме того, при сопоставлении с древними языками обычно цитируются не формы из старых письменных памятников, а формы современного литовского языка. Сопоставление древнеиндийского языка с хинди показывает, насколько сильно изменились индийские языки. Подобные изменения могли произойти и в балтийских, и в славянских языках, однако об этих изменениях мы ничего не знаем. Реконструированные доисторические формы нереальны, поскольку нет никаких доказательств того, что они когда-либо существовали.

В. Мэтьюз отмечает, что в теории балто-славянского языкового единства субъективизм занимает важное место. Он решительно отвергает эту теорию как антиисторическую: поскольку балтийские

⁵⁶ Б. Георгиев, op. cit., p. 14.

⁵⁷ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 13—14.

⁵⁸ J. Otrębski, Rozwój wzajemnych stosunków między grupą językową bałtycką a słowiańską, „Z polskich studiów slawistycznych“, Warszawa, 1958, p. 146.

⁵⁹ P. Arumaa, Urslavische Grammatik, I, p. 19.

⁶⁰ T. Lehr-Spławiński, Wspólnota językowa bałto-słowiańska a problem etnogenezy słowian, „Slavia Antiqua“, 4, 1954, p. 21.

⁶¹ W. K. Matthews, The Interrelations of Baltic and Slavonic, „The Slavonic and East European Review“, 35, 1957, p. 409—427; В. К. Мэтьюс, О взаимоотношении славянских и балтийских языков, СФ, I, 1958, p. 27—44.

39

и проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков является диахронической, поэтому сформулировать её можно как проблему исторической диалектологии, тем самым «нейтрализуя» и её синхронный аспект.

Теорию балто-славянского языкового единства отвергает и чешский лингвист Адольф Эрхарт.

Он полагает⁶², что сходство морфологических систем балтийских и славянских языков обусловлено консервативным характером обеих языковых групп. А. Эрхарт отмечал, что общностей (Übereinstimmungen) этих языков достаточно лишь для доказательства соседства диалектов Ide., из которых позднее возникли балтийские и славянские языки. По его мнению, после распада языкового сообщества Ide. балтийские и славянские языки могли развиваться самостоятельно.

Однако, указывает А. Эрхарт, у нас нет ни одного факта, который позволил бы окончательно опровергнуть теорию балто-славянского языкового единства.

Далее А. Эрхарт кратко охарактеризовал различия и общности балтийских и славянских языков. Различий он указал четырнадцать, а общностей — двадцать пять.

А. Эрхарт перечислил следующие общности балтийских и славянских языков: переход ide. ḱ, gʰ в š, ž (славянские s, z), как в индоиранских, армянских и других диалектах Ide.; утрата звонких придыхательных согласных, как и в других диалектах Ide.; совпадение ide. a и o, как и в других языках Ide.; переход ide. eu в jau; изменение ide. s в š в определённых позициях, как в индоиранских языках; переход ide. R в iR и uR (эта общность не имеет доказательной силы, поскольку это не типичное фонетическое явление); окончание родительного падежа единственного числа существительных o-основ (А. Эрхарт здесь склонен признавать влияние славянских языков на балтийские); окончание творительного падежа единственного числа существительных ā-основ (лит. -a < *-ān, ст.-слав. -ą, -oją; др.-инд. -ā, -ayā без m); переход основ на согласный в основы на i, как и в латинском языке; местоименные прилагательные (корень местоимения ide.; ср. данные иранских и германских языков); суффикс причастий настоящего времени *-jo-, как и в западногерманских языках; местоимение *mun- (ср. хетт. ammu); образование дательного падежа единственного числа местоимений первого лица на основе формы родительного падежа единственного числа (А. Эрхарт отмечает, что это параллельное явление); родительный падеж множественного числа местоимений *nōssom, *vōssom; функционирование местоименного корня *i/j-o- в качестве личного местоимения, как в латинском и германских языках; именительные формы указательных местоимений *tos, *tā (вместо ide. *sos, *sā); дательные (и местные) формы местоимений с окончанием m (ср. лит. tāmui, tamē), как в западногерманских языках; числительное «девять» (восточнобалтийское d- могло возникнуть под влиянием славянских языков); числительные лит. ašmas, ст.-слав. osmь; образование дистрибутивных числительных (ср. лит. penkeri, ст.-слав. petorъ); словообразование, ср. балто-славянские суффиксы -ējas: -ējė; -ovas: -avъ; -lis, -lys: -lb; -uolis: alb; -ininkas: -bnikъ; -ytis: -ištъ; -tukas: -tъkъ; -tojas: -tajь; -yba: -ьba; образование претерита с суффиксами *-ē, *-ā, как в латинском языке; суффикс инфинитива *-ti (А. Эрхарт сопоставляет его с ведийским -tāye) и суффикс страдательных причастий настоящего времени *-mo-, как в армянском, лувийском (и, следует добавить, хеттском) языках.

Как видно, к общностям балтийских и славянских языков А. Эрхарт отнёс не только инновации балтийских и славянских языков (переход ide. eu в jau; переход ide. R в iR и uR; окончание родительного падежа единственного числа существительных o-основ; окончание существительных ā-основ

⁶² A. Erhart, Zum Problem der baltisch-slavischen Spracheinheit, „Sborník prací filosofické fakulty Brněnské University“, Ročník VII, Rady jazykovědné (A), Č. 6, 1958, p. 123–130.

40

окончание творительного падежа единственного числа; местоимение *mun-; словообразовательные морфемы и т. д.), но также и те общие явления, которые встречаются и в других индоевропейских языках.

А. Эрхарт указал следующие различия между балтийскими и славянскими языками:

1. Первая палатализация в славянских языках довольно древняя, и вполне возможно, что она связана с индоиранской палатализацией. Это было бы важным аргументом против теории балто-славянского языкового единства.

2. Различная судьба индоевропейских ō и ā (подробнее см. с. 61 и след. настоящей работы).

3. Склонение прилагательных в балтийских языках, как и в германских, отличается от склонения существительных (местоименные окончания дательного падежа единственного числа и т. д.).

4. Суффикс сравнительной степени прилагательных -esnis напоминает соответствующий германский суффикс (ср. гот. -izan).

5. Словообразование. Nomina agentis в славянских языках образуются с суффиксом -telb, которого нет в литовском языке. Соответствия литовским суффиксам -ėjas, -tojas в славянских языках довольно редки. В литовских уменьшительных суффиксах преобладает чуждый славянским языкам элемент -l-, тогда как очень частый в славянских языках уменьшительный элемент -k- в литовском языке употребляется редко. Суффиксом балтийских nomina instrumenti был *-tlo-, а славянских — *-dhlo. В литовском языке имеется весьма продуктивный суффикс прилагательных -ingas, которого нет в славянских языках.

6. Изменение первичных неизменяемых числительных «пять» — «девять»: в балтийских языках к ним был добавлен адъективирующий элемент jo, а в славянском языке абстрактные числительные образуются с суффиксом *-ti-.

7. Способ образования литовских числительных «одиннадцать» — «девятнадцать» имеет параллели только в германских языках.

8. Некоторые типы образования настоящего времени (носовой инфикс, основа sta) вовсе не имеют аналогий в славянских языках. Широко распространённые в славянских языках глаголы *ne/no почти не встречаются в балтийских языках. Интранзитивные глаголы балтийских языков имеют суффикс -i-, а славянских — -i- (<ei?).

9. В балтийских языках нет никаких следов сигматического аориста.

10. Первое лицо единственного числа в балтийских языках сохранило индоевропейскую флексию *-ō. Происхождение славянского окончания -ą неясно.

11. Третье лицо множественного числа в балтийских языках не имеет окончания.

12. В балтийских языках нет причастий с суффиксами -l- и -n-.

13. Категория глагольного вида в балтийских языках сохранилась хуже.

14. Словарь.

Некоторые различия между балтийскими и славянскими языками, указанные А. Эрхартом, могут быть очень древними, например различие в числительных, сигматический аорист, форма третьего лица множественного числа. Эти различия затрагивают кардинальные части системы балтийских и славянских языков, свидетельствуя о том, что в прошлом балтийские и славянские языки не были тождественны. Другие же различия (первая палатализация славянских языков, различная судьба индоевропейских гласных ō и ā, sta-основные глаголы, флексия первого лица единственного числа и др.), вероятнее всего, возникли позднее. Следовательно, они не отражают отношений между балтийскими и славянскими языками после распада индоевропейского языкового единства. Таким образом, А. Эрхарт указал на большие и древние различия между балтийскими и славянскими языками.

41

Один из наиболее последовательных защитников теории конвергенции Самуил Бернштейн также поставил вопрос о том, почему нельзя признать теорию балто-славянского языкового единства⁶⁴. По его мнению:

1. Многие древнейшие процессы в балтийских и славянских языках протекали по-разному (например, индоевропейские o и a в балтийских языках превратились в a, в славянских — в o; различие между индоевропейскими ē и ā сохранилось в балтийских языках, а славянские языки его утратили; подробнее об этом см. в настоящей работе, с. 52 и далее).

2. Многие важнейшие процессы праславянского языка, происходившие в его ранний период, были неизвестны балтийским языкам полностью или частично (например, индоевропейское s в славянских языках превратилось в ch после k, r, i, u, а в литовском языке — в š после k, r; подробнее об этом см. в настоящей работе, с. 81 и далее).

3. Теория балто-славянского единства отрицает древнюю дихотомию прабалтийского языка.

4. Сторонники теории балто-славянского единства не могут реконструировать прабалто-славянский язык; это, как утверждается, очевидное доказательство несостоятельности этой теории.

5. Теория балто-славянского единства не подтверждается археологическими данными. Археологи, например Я. Костшевский, не обнаруживают культуры, которую можно было бы считать эквивалентом балто-славянского языкового единства.

На этом основании С. Бернштейн считает, что никогда не существовало ни балто-славянского языкового единства (праязыка), ни балто-славянской праобщности.

Далее С. Бернштейн отметил, что близость балтийских и славянских языков и наличие у них многочисленных общих черт — общепризнанный факт. И спорят исследователи не об этом. Обычно спор идет о характере и происхождении общих черт балтийских и славянских языков. С. Бернштейн полагает, что балтийские и славянские языки столь близки не потому, что произошли из индоевропейского языкового единства, а вследствие длительных контактов между ними, которые начались не сразу после распада индоевропейского языкового единства и завершились задолго до нашей эры. Иными словами, близость балтийских и славянских языков и их общие черты возникли благодаря общности балтийских и славянских языков (сообщность, Verkehrsgemeinschaft)⁶⁵. Предположения о длительных контактах достаточно, чтобы объяснить происхождение общих черт балтийских и славянских языков.

Балто-славянское языковое единство и его дихотомический распад не признает и Борис Горнунг. По его мнению, при распаде индоевропейского языкового единства интеграция различных диалектных типов (усиление контактов, взаимодействие и слияние диалектов) не только постоянно сопровождала процессы дифференциации (распад языкового единства), но и часто преобладала, поэтому сама дифференциация порой была следствием интеграционных процессов⁶⁶.

По мнению Б. Горнунга, «северо-западная» зона индоевропейского языкового единства в конце III тысячелетия до н. э. и начале II тысячелетия до н. э. распалась на «западную» (протокельтско-иллирийско-италийско-германскую) и «северо-восточную» (прибалтийско-славянско-тохарскую) зоны. Когда прототохары переселились за Волгу, оставшаяся «северо-восточная» зона индоевропейского языкового единства и стала тем общим источником, из диалектного многообразия которого сложились прибалтийская и праславянская языковые общности.

⁶⁴ С. Б. Бернштейн. Очерк сравнительной грамматики славянских языков (проспект), КСИСл, 18, 1956, р. 3—26; Балто-славянская языковая сообщность, СФ, I, 1958, р. 45—68; Очерк сравнительной грамматики славянских языков, М., 1961, р. 27—37; taip pat žr. ВЯ, I, 1958, р. 48—49; „Сборник ответов на вопросы по языкознанию (К IV Международному съезду славистов)“, М., 1958, р. 167—169.

⁶⁵ С. Б. Бернштейн, Балто-славянская языковая сообщность, р. 45.

⁶⁶ Б. В. Горнунг, К дискуссии о балто-славянском языковом и этническом единстве, ВЯ, 4, 1958, р. 55—62; Из предыстории образования общеславянского языкового единства, М., 1963.

42

Наиболее сомнительный момент теории Б. Горнунга заключается в том, что прапрусские диалекты с давних пор входили не в прабалтийское, а в праславянское языковое сообщество. Балтийский характер прусского языка не вызывает сомнений. Не похоже, чтобы несколько тысячелетий назад этот балтийский характер был менее выражен, чем сейчас. Прусско-славянских изоглосс⁶⁷ явно недостаточно для такого вывода.

Около второй четверти II тысячелетия до н. э. праславянские диалекты, среди которых, как уже упоминалось, были прапрусские диалекты, и прабалтийские диалекты начали сближаться — началась «балто-славянская эпоха»⁶⁸ (Б. Горнунг использует термин Я. Эндзелина). Однако, по мнению Б. Горнунга, она была недолгой, поскольку примерно в середине II тысячелетия до н. э. прапрусские диалекты присоединились к прабалтийским (то есть, согласно Б. Горнунгу, к пралитовско-латышским), и таким образом сформировалось балтийское языковое сообщество⁶⁹. Б. Горнунг считает, что тогда контакты балтов и славян надолго прервались.

Принципиальный подход Б. Горнунга к древнейшим отношениям между балтийскими и славянскими языками напоминает концепции Я. Эндзелина, Хр. Станга, Э. Френкеля и С. Бернштейна.

Особого внимания заслуживает мысль Б. Горнунга о том, что генетические связи (resp. общие черты) балтийских и славянских языков могут относиться к различным эпохам. Б. Горнунг выводит их из пяти эпох⁷⁰: 1) эпохи культуры шаровидных амфор; 2) эпохи экспансии культур боевых топоров и шнуровой керамики; 3) эпохи контактов между прабалтийскими и праславянскими группами и носителями культуры ладьевидных боевых топоров; 4) эпохи контактов с протоиндоиранцами, в ходе которой сформировалась сатам-изоглосса; и 5) наконец, «балто-славянской эпохи».

Проекция общих черт балтийских и славянских языков на различные хронологические пласты имеет чрезвычайно важное методологическое значение, поскольку сторонники теории балто-славянского языкового единства обычно не учитывают хронологический аспект: все общие черты балтийских и славянских языков они склонны проецировать на один хронологический пласт. Тогда создается впечатление, что общих черт у балтийских и славянских языков действительно очень много и что они — а это самое важное — возникли в одну эпоху. В таком случае напрашивается мысль о единстве балтийских и славянских языков. Анализ общих черт балтийских и славянских языков показывает, что они, тем не менее, скорее всего, относятся к разным хронологическим эпохам.

Из сделанного обзора видно, что в послевоенные годы лингвисты разных стран, участвовавшие в обсуждении древнейших отношений балтийских и славянских языков, как и прежде, не пришли к единому мнению. Одни исследователи — Т. Лер-Сплавинский, А. Ваян, Я. Отрембский, М. Лойман, Я. Курилович, П. Арума, О. Семереньи, В. Георгиев — придерживаются теории балто-славянского языкового единства. Другие исследователи — Я. Сафаревич, Э. Френкель, А. Зенас, А. Салис, В. Порциг, В. Мэттьюс, А. Эрхарт, С. Бернштейн, Б. Горнунг — эту теорию отрицают и близость балтийских и славянских языков, их общие черты склонны объяснять общностью этих языков (Я. Сафаревич), многовековым соседством (Э. Френкель), тесными связями (В. Порциг), длительными контактами (С. Бернштейн) или соседством диалектов ide:, от которых они произошли (А. Эрхарт).

⁶⁷ J. Endzelīns, Par prūšu valodas radniecības sakariem, FBR, 11, 1931, p. 189—193; S. Stang, Einige Bemerkungen über das Verhältnis zwischen den slavischen und baltischen Sprachen, NTS, 11, 1939, p. 85—103.

⁶⁸ Б. В. Горнунг, Из предыстории образования общеславянского языкового единства, р. 96.

⁶⁹ Б. В. Горнунг, op. cit., p. 106, išnaša 9.

⁷⁰ Б. В. Горнунг, op. cit., p. 97.

43

Вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков и IV и V Международные съезды славистов

Исследование древнейших отношений балтийских и славянских языков значительно активизировали IV и V Международные съезды славистов. Особое внимание вопросу генетических отношений балтийских и славянских языков уделил IV съезд славистов, состоявшийся в Москве 1—10 сентября 1958 г.

Готовясь к съезду, Советский комитет славистов опубликовал тридцать вопросов, вынесенных на обсуждение съезда и охватывавших основные проблемы славянского языкознания. Двадцатый вопрос звучал так: «Существовало ли балто-славянское языковое и этническое единство и как его следует понимать?»¹ Ответы на эти вопросы были изданы отдельным изданием².

На съезде по вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков было заслушано четыре доклада³. Эти доклады и в целом сама проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков во время съезда горячо обсуждались⁴.

На вопрос «Существовало ли балто-славянское языковое и этническое единство и как его следует понимать?» ответили К. Яначек, В. Кипарский, В. Эрнитс, Э. Дикенман, Л. Булаховский, И. Леков и др.

К. Яначек отметил⁵, что положительно ответить на этот вопрос не позволяют два важнейших препятствия: 1) памятники балтийских и славянских языков появились очень поздно; 2) мы не знаем, что в отдельных индоевропейских языках можно считать индоевропейским праязыком и каким образом отделить балто-славянский период от периода индоевропейского праязыка.

В. Кипарский выразил убеждение, что балто-славянское языковое единство существовало⁶. По его мнению, иначе нельзя было бы объяснить многочисленные лексические новообразования так называемого основного словарного фонда. Балто-славянский этнический комплекс В. Кипарский склонен связывать с неврами Геродота.

В. Эрнитс, как и В. Кипарский, признаёт балто-славянское единство. Он указал⁷, что балто-славяне, отделившись от других представителей сатемной группы, ещё некоторое время сохраняли своё единство. Позднее, с увеличением населения, расширением территории и возникновением диалектных особенностей, стали проявляться языковые и территориальные различия между балтами и славянами

¹ ВЯ, 1, 1958, p. 36.

² Сборник ответов на вопросы по языкознанию (К IV Международному съезду славистов), М., 1958.

³ Р. Троста «Современное состояние вопроса о балтийско-славянских языковых и этнических отношениях», В. Иванова и В. Топорова «Как ставить вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков», Я. Отрембского «Развитие отношений балтийской и славянской языковых групп» и В. Мажюлиса «О древнейших отношениях балтийских и славянских языков», см. IV Международный съезд славистов (Материалы дискуссий), II, М., 1962, p. 422—426.

⁴ О древнейших отношениях балтийских и славянских языков, помимо докладчиков, говорили Т. Лер-Сплавинский (Польша), М. Альтбауэр (Израиль), К. О. Фальк (Швеция), В. Георгиев (Болгария), Я. Чекановский (Польша), В. Иллич-Свитыч (СССР), М. Гухман (СССР), М. Фасмер (Федеративная Республика Германии), В. Махек (Чехословакия), Э. Зайдель (Германская Демократическая Республика), А. Врач (Румыния), Б. Горнунг (СССР), Б. Ларин (СССР), П. Аристэ (СССР); см. IV Международный съезд славистов (Материалы дискуссий), II, p. 429—450.

⁵ Сборник ответов на вопросы по языкознанию (К IV Международному съезду славистов), p. 162—166.

⁶ Op. cit., p. 170—171.

⁷ Op. cit., p. 173—174.

44

различия. Но контакты продолжали поддерживаться и впоследствии. Поэтому языковые изменения, возникшие в одной группе, могли легко распространиться и на вторую. По мнению В. Эрнита, всё это должно было произойти до контактов балтов с прибалтийскими угро-финнами (около 2000 г. до н. э.), поскольку в славянских языках эти контакты уже не отразились.

Э. Дикенман отметил⁸, что данных для положительного ответа на вопрос, существовало ли этническое единство балтов и славян, недостаточно, тогда как их языковое единство не вызывает никаких сомнений.

L. Bulachovskis (1888–1961), vienas stambiausių slavų akcentologijos specialistų, pabrėžė⁹, kad baltų kalbų kirtis iki šiol nepraradęs savo senosios morfologinės funkcijos (šokinėjimo paradigmoje). Tačiau to negalima esą pasakyti apie slavų kalbas. Svarbiausias baltų ir slavų kalbų ypatingo artimumo įrodymas — de Sosiūro-Fortunatovo dėsnis — gali būti paralelinės abiejų kalbų grupių raidos padarinys. Hirto dėsnio veikimas baltų ir slavų kalbose apskritai kelias abejonių. Ne įtikinamesni yra ir kiti šių kalbų bendri akcentologiniai reiškiniai (pavyzdžiui, metatonija supyno formose ir pan.).

Различие балтийских языков и славянских настолько очевидно, что не требует никаких доказательств. Это «замкнутые» языковые группы, не имеющие никаких переходных звеньев. Не похоже, чтобы и тысячу лет назад картина взаимоотношений балтийских и славянских языков существенно отличалась. Можно полагать, что существовавшие в древности связи между балтийскими и славянскими языками когда-то были окончательно прерваны. Однако это не помешало балтийским и славянским языкам не только сохранить некоторые следы прежней близости, но и независимо сформировать новые общие черты.

Л. Булаховский полагает, что большинство общих черт балтийских и славянских языков возникло в то время, когда эти языки ещё принадлежали к сатэмному диалекту индоевропейской языковой общности, в рамках которого и могло существовать балто-славянское языковое единство.

Теории балто-славянского языкового единства не разделял и Й. Леков¹⁰. По его мнению, общие черты этих языков представляют собой: 1) наследие индоевропейской языковой общности; 2) явления более позднего времени, возникшие вследствие параллельного развития; 3) заимствования из разных хронологических эпох. И. Леков обратил внимание на то, что решению вопроса о древнейших взаимоотношениях балтийских и славянских языков мешает терминологическая путаница, поскольку исследователи используют самые разные термины — общность, единство, общая эпоха или период, праязык, параллельное развитие и др.

Как и в упомянутых ответах, в докладах съезда не было достигнуто единого мнения относительно древнейших взаимоотношений балтийских и славянских языков.

В своём докладе П. Трост¹¹ подчеркнул, что главный аргумент, способный доказать балто-славянское языковое единство, — это специфические морфологические соответствия, а именно мелкие морфологические особенности, сходные в обеих языковых группах. Массовые совпадения двух языков, по его мнению, можно объяснить двояко: генетическими связями или языковым союзом. Однако сходство мелких морфологических особенностей балтийских и славянских языков скорее свидетельствует о генетических связях, чем о языковом союзе.

Ранее уже упоминалось требование некоторых исследователей (например, В. Метьюса) искать новые пути для решения проблемы древнейших взаимоотношений балтийских и славянских языков.

⁸ Op. cit., p. 175.

⁹ Op. cit., p. 157–162.

¹⁰ Op. cit., p. 172–173.

¹¹ П. Трост, К вопросу о балто-славянских языковых отношениях, «Чехословацкие доклады для IV Международного съезда славистов в Москве», Прага, 1958, с. 221–227.

45

способом, с помощью новых методов, поскольку составление инвентаря общих и отличительных черт этих языков вряд ли помогает решить эту проблему.

С методологической точки зрения ценным был доклад В. Иванова и В. Топорова¹², в котором вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков был поставлен в совершенно новом ракурсе. Авторы указали, что вопрос о том, существовал ли балто-славянский праязык, ставить нельзя. Дело в том, что исследования последних десятилетий показывают: древнейшее состояние балтийских и славянских, индийских и иранских, а также италийских и кельтских языковых групп следует понимать не как традиционный праязык, а как диалектный континуум в пространстве и времени. По этой причине вопрос о древнейших отношениях балтийских и славянских языков В. Иванов и В. Топоров ставят так: каково соотношение между древнейшими структурными моделями балтийских и славянских языков?

Установив методом внутренней реконструкции древнейшие фонологические и морфологические модели отдельно для балтийских и славянских языков и сопоставив их, В. Иванов и В. Топоров пришли к выводу, что древнейшие структурные модели балтийских и славянских языков совпадают и что они в корне отличаются от индоевропейской модели. Кроме того, модели балтийских и славянских языков, как утверждается, нельзя поместить в одну хронологическую плоскость: модель славянских языков возникла позднее и является результатом изменения структурной модели балтийских языков¹³. Суть такого решения проблемы генетических отношений балтийских и славянских языков В. Топоров охарактеризовал следующим образом: праславянский язык сформировался из периферийных диалектов балтийского типа¹⁴.

Гипотеза В. Иванова и В. Топорова хорошо согласуется с закономерностью пространственного и временного распределения языковых фактов, наблюдаемой в реальной жизни языков: языки, обладающие незначительной диалектной дифференциацией и занимающие большую территорию, возникли позднее и позднее распространились по этой территории. Именно таковы славянские языки. Балтийские же языки, напротив, занимая небольшую территорию, сильно раздроблены на диалекты. Хорошую аналогию отношениям славянских и балтийских языков представляет английский язык, распространившийся по разным континентам, и сильно диалектно дифференцированные западногерманские языки Европы.

В своём докладе¹⁵ Е. Отрембский подчеркнул, что балты и славяне когда-то говорили на одном языке. По мнению Е. Отрембского, балто-славянское языковое единство (łączność bałtycko-słowiańska), унаследованное от индоевропейской языковой общности, распалось очень поздно, около начала нашей эры. Причиной распада было то, что часть балтов, или балто-славян, начала говорить на угро-финских языках и превратилась в угров-финнов.

В. Мажюлис¹⁶ преимущественно остановился на происхождении презентных основ лит. duomi, demi, др.-слав. damь. Опираясь на данные хеттского языка, автор возводит эти атематические формы к нереплицированным праиндоевропейским формам. Элемент -d- множественного числа третьего-

¹² В. В. Иванов и В. Н. Топоров, К постановке вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, М., 1958.

¹³ В. В. Иванов и В. Н. Топоров, op. cit., p. 39.

¹⁴ В. Н. Топоров, К проблеме балто-славянских языковых отношений, КСИСл., 33—34, 1961, p. 213.

¹⁵ J. Otrębski, Rozwój wzajemnych stosunków między grupą językową bałtycką a słowiańską, p. 146—148.

¹⁶ В. Мажюлис, Заметки к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, Вильнюс, 1958. Литовский вариант доклада см. Pastabos baltų ir slavų kalbų seniausių santykių klausimu, LKK, 2, 1959, p. 5—16.

46

в этом лице мог возникнуть, по мнению В. Мажюлиса, уже вследствие сформировавшихся балтийской и славянской систем спряжения.

При изменении языка наиболее устойчивыми часто оказываются числительные. Поэтому при исследовании родственных отношений языков они имеют большое значение. В этом отношении интересны выводы, к которым пришёл В. Мажюлис, исследуя систему балтийских числительных¹⁷: «В целом словообразовательная и морфологическая система балтийских числительных во многих случаях сходна со славянской. Однако следует обратить внимание на то, что древнейшие балтийские, т. е. общие индоевропейские, числительные являются непосредственными реликтами индоевропейского праязыка, тогда как более поздние, т. е. не общие индоевропейские, числительные соответственно сходны со славянскими, а также германскими и некоторыми другими индоевропейскими числительными»¹⁸. Исследования В. Мажюлиса показывают, что большинство общих черт числительных балтийских и славянских языков унаследовано от индоевропейской языковой общности.

В докладах IV Международного съезда славистов, посвящённых проблеме древнейших отношений балтийских и славянских языков, и в дискуссиях по этому вопросу были представлены две теории — теория балто-славянского языкового единства и теория конвергентного развития балтийских и славянских языков. Как и прежде, сторонники теории балто-славянского языкового единства акцентировали инновации балтийских и славянских языков, а представители теории конвергентного развития балтийских и славянских языков, не отрицая инноваций этих языков, подчёркивали и не менее многочисленные архаичные различия между ними. Само собой разумеется, что, опираясь на общие черты (инновации) и различия, хронология которых неизвестна, едва ли можно решить проблему древнейших отношений балтийских и славянских языков. Дискуссия на съезде показала, что для решения этой проблемы необходимо привлечь комплекс различных лингвистических методов, в котором важное место должны занять отношения балтийских и славянских языков с другими языками и языковыми группами, заимствования балтийских и славянских языков из других языков и в другие языки, этнонимия и топонимия, термины ландшафта (биологические и географические) и др. Решение этих экстралингвистических проблем наряду с углублённым структурным анализом явлений балтийских и славянских языков позволит прийти к определённым выводам географического и хронологического характера и сказать, существовали ли балтийские и славянские диалекты вместе или раздельно¹⁹.

Естественно, что в развитии науки после напряжённых и интенсивных исследований наступает период спада. Такой спад действительно начался после IV Международного съезда славистов.

Так, помимо конспекта очерка Т. Лер-Сплавинского по этногенезу славян, где вскользь затрагивались и генетические отношения балтийских и славянских языков, на V Международном съезде славистов, проходившем 17—23 сентября 1963 г. в Софии, проблеме древнейших отношений этих языков не было посвящено ни одного доклада²⁰. Правда, и здесь говорилось

¹⁷ В. Мажюлис, Литовские числительные и соотношение балтийских числительных с числительными других индоевропейских языков (рукопись), М., 1955; Индоевропейская децимальная система числительных, ВЯ, 4, 1956, р. 53—59.

¹⁸ В. Мажюлис, Замечания к вопросу о древнейших отношениях балтийских и славянских языков, с. 14.

¹⁹ В. М. Иллич-Свитыч, Балто-славянская проблематика на IV Международном съезде славистов, ВЯ, 1, 1959, р. 139—141.

²⁰ Славянска филология, VI (отчетни материали), София, 1965.

47

говорилось об отношениях балтийских и славянских языков, но о поздних, исторического периода. Вопросам этих отношений были посвящены доклады В. Фалькенхагена, Ю. Отрембского, Т. Зданцевича и Е. Смулковой²¹.

Проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков в последние годы

Уже отмечалось, что после IV Международного съезда славистов интерес к проблеме древнейших отношений балтийских и славянских языков снизился. Причиной этого, вероятно, следует считать сложность данной проблемы, нехватку сравнительных явлений, хронологически дифференцированных, и отсутствие объективных критериев для определения степени родства языков.

Тем не менее отдельные статьи или разделы книг, в общих чертах характеризующие древнейшие отношения балтийских и славянских языков, продолжают появляться.

А р и т о н а с В р а ч ю с считает¹, что балтийские и славянские языки произошли из единой индоевропейской диалектной области. Я н и с Л о й я полагает, что «балтийские и славянские языки самостоятельно сформировались в индоевропейском языковом сообществе, однако вследствие длительных и достаточно тесных балтийско-славянских связей в их языках позднее возникло то или иное общее явление»². По его мнению, о балтийско-славянском языковом единстве не может быть и речи, тем более что значительные различия между самими балтийскими языками (прусским, с одной стороны, и литовским и латышским — с другой) не позволяют Я. Эндзелину без сомнений признать существование прабалтийского языка. Такие общие для балтийских и славянских языков явления, как влияние основ на -i̯o на причастия основ на -nt-, окончания дательного и творительного падежей множественного числа с -m- (ср. соответствующие факты германских языков), переход согласной основы в основу на -i (ср. соответствующие факты латинского языка) и местоименные прилагательные, Я. Лойя считает независимо и самостоятельно возникшими новообразованиями балтийских и славянских языков. Категорически против теории балтийско-славянского языкового единства настроен и Федот Филин³. Эта теория, по его мнению, не имеет прочной научной основы: аргументации сторонников теории балтийско-славянского языкового единства свойственны априоризм, антиисторизм и тенденциозность при подборе и толковании фактов. В качестве примера такого антиисторизма и пренебрежения хронологией явлений Ф. Филин приводит утверждение В. Георгиева о том, что литовский язык, для которого характерен консерватизм фонетики и морфологии, почти может заменить не засвидетельствованный письменными памятниками праславянский язык. Ф. Филин не согласен и с противоположной точкой зрения, согласно которой балтийские и славянские языки независимо друг от друга отделились от индоевропейского языкового сообщества и никогда не имели тесных контактов. Он считает, что еще в рамках индоевропейского языкового сообщества сложилась группа диалектов, носители которых поддерживали довольно тесные и длительные контакты. Родственные диалекты, не изолированные от других индоевропейских…

²¹«Литовско-польский языковой союз» В. Фалькенхана, «Славянизация литовских гидронимов и топонимов» Я. Отрембского, «Влияние литовского и русского языков на словарь в окрестностях Белостока» Т. Зданцевича и «О белорусском g ega „tитnagас“» Э. Смулковой, см. J. Marvan, Vzajemné vlivy mezi slovanskými a baltskými jazyky (V. Mezinárodní sjezd slavistů v Sofii), „Slavia“ 33, 1964, p. 252–256.

¹ A. V r a c i u, Problema comunității lingvistice balto-slave, „Romanoslavica“, 4, 1960, p. 87–106; см. рецензию LKK, 6, 1963, p. 325–330.

² J. Loja, Valodniecības vēsture, Rīga, 1961, p. 151–154.

³ Ф. М. Филин, Образование языка восточных славян, М.–Л., 1962, p. 123–130; žr. recenziją LKK, 7, 1964, p. 240–243.

48

…диалектов, обогатились особыми новообразованиями и претерпели множество общих изменений. В этой группе индоевропейских диалектов находились предки протобалтийского и праславянского языков. При распаде индоевропейского языкового сообщества выделились протобалтийский и праславянский языки, системы которых, не будучи тождественными, оставались сходными до наших дней. Из этого Ф. Филин делает вывод, что контакты балтийских и славянских языков с небольшими перерывами существовали на протяжении всей истории этих языков.

Важный вклад в изучение отношений балтийской и славянской акцентологии представляет книга Владислава Иллича-Свитыча об истории именных парадигм.⁴ Системы именных парадигм этих языков сходны. Данные исследований В. Иллича-Свитыча позволяют заключить, что системы именного ударения балтийских и славянских языков продолжают индоевропейскую систему акцентуации. Имена литовского языка с баритонной парадигмой (за исключением группы с долгим неперегласованным гласным в корне) соответствуют именам с такой же парадигмой в греческом, древнеиндийском и германских языках. Имена литовского языка с подвижным ударением также соответствуют именам окситонной парадигмы в упомянутых языках. Индоевропейское противопоставление «баритонная парадигма акцентуации: парадигма с подвижным ударением, или окситонная» в основном сохранено и в славянских языках.⁵

Следовательно, именное ударение балтийских и славянских языков очень близко, а в древности оно было еще ближе. Близость именного ударения балтийских и славянских языков, как показало исследование В. Иллича-Свитыча, представляет собой архаизм, унаследованный со времен индоевропейского языкового сообщества, и поэтому не свидетельствует о существовании балтийско-славянского языкового единства после распада индоевропейского языкового сообщества.

В новой работе Витаутаса Мажюлиса, посвященной вопросам этногенеза балтов⁶, термином «древнейшие контакты» обозначаются контакты родственных диалектов (идиомов), для которых характерно следующее: 1) племена, поддерживавшие эти контакты, достаточно хорошо понимали друг друга; 2) территория, на которой существовали древнейшие контакты, в зависимости от плотности населения должна была быть более или менее ограниченной, поскольку на обширной территории компактные языковые контакты рано или поздно должны были прерваться. Опираясь на культуру боевых топоров, приписываемую балтийским племенам и распространившуюся в начале II тысячелетия до н. э. на обширных пространствах Северо-Восточной Европы, В. Мажюлис склонен полагать, что распад древнейших контактов балтов (иначе говоря, балтийского языкового сообщества) начался именно в это время. А поскольку древнейшие контакты балтов и древнейшие балтийско-славянские контакты, по его мнению, начали распадаться одновременно, начало распада древнейших балтийско-славянских контактов он датирует первыми столетиями II тысячелетия до н. э. По мнению В. Мажюлиса, чем дальше в глубь древности от начала II тысячелетия до н. э., тем теснее должны были быть контакты балтийских и славянских языков. Он делает вывод, что праславянский язык существовал, а прабалтийского языка не было; прабалтийский язык (Ursprache) существовал в рамках балтийско-славянского языкового единства (within the framework of the Balto-Slavonic „Ursprache“).⁷

Большая часть исследований современных ареальных отношений балтийских и славянских языков посвящена книге Анатолия Непокупного «Ареальные балтийско-славянские языковые отношения

⁴ В. М. Иллич-Свитыч, Именная акцентуация в балтийском и славянском (Судьба акцентуационных парадигм), М., 1963; žr. recenziją LKK, 7, 1964, p. 231–236.

⁵ В. М. Иллич-Свитыч, op. cit., p. 83.

⁶ V. Mažiulis, Linguistic Notes on Baltic Ethnogenesis, Moscow, 1964.

⁷ V. Mažiulis, op. cit., p. 3.

4. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

49

аспекты»⁸. Однако как с точки зрения самой методологии, так и географии рассматриваемых семантических и синтаксических явлений эта книга также может быть полезна для исследования древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками.

Георг Шевелёв, затрагивавший вопрос о древнейших отношениях между балтийскими и славянскими языками, отмечает⁹, что у этих языков много ярких общих черт, но не меньше и ярких различий. Именно эти различия в наибольшей степени затрудняют определение времени балто-славянского единства (Balto-Slavic unity), если такое единство вообще когда-либо существовало.

По мнению Г. Шевелёва, много важной информации даёт сопоставление звуковых изменений, особенно если обращать внимание на их хронологию. Г. Шевелёв считает простым фактом то, что «из пяти периодов истории праславянского языка фонетические и фонологические изменения первого периода (примерно 2000—1500 гг. до н. э.) были общими также для балтийских языков, тогда как изменения последующих периодов — уже нет»¹⁰. В этот период балтийские языки претерпели следующие изменения, общие со славянскими: утратили придыхательные взрывные и лабиовелярные согласные, упростили сочетания согласных и спирантов, слоговые сонанты R преобразовали в iR и uR, приобрели две интонации долгих слогов — акут и циркумфлекс, утратили конечное r. Некоторые из перечисленных здесь изменений произошли и в других языках, однако двойная вокализация слоговых сонантов и возникновение фонематических интонаций, по-видимому, являются исключительно балтийскими и славянскими явлениями. Поэтому можно не сомневаться, что в первый период праславянского языка развитие балтийских и славянских языков было общим.

В последующие периоды развития праславянского языка балтийские языки не были полностью изолированы от славянских, однако связи были очень непрочными. О значительном ослаблении отношений между балтийскими и славянскими языками свидетельствуют два важных фонетических изменения в славянских языках, лишь отчасти отразившиеся в балтийских: в балтийских языках s после k, r, i, u не изменилось в ch, как это произошло в славянских языках; в балтийских языках s изменилось только после k, r (см. наст. работу, с. 81 и след.). Второе характерное изменение славянских языков — слияние ide. o и a — затронуло в балтийских языках только краткие гласные.

Итак, на основании фонетических изменений, по мнению Г. Шевелёва, можно выделить четыре периода развития родственных отношений между балтийскими и славянскими языками: 1) период общего развития, около 2000—1500 гг. до н. э.; 2) период ослабленных контактов; последние столетия этого периода приходятся на VI и V вв. до н. э.; 3) период независимого развития (period of no established contacts), примерно с V в. до н. э. до VI—VII вв. н. э.; 4) период контактов восточнославянских и латышского языков (в Псковской области).

Следует сказать, что картина древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками, нарисованная Г. Шевелёвым, относительно объективна. Несомненно, что вокализация слоговых сонантов и формирование оппозиций интонаций являются балтийскими и славянскими инновациями. Они позволяют предположить, что в первые столетия после распада индоевропейской языковой общности развитие балтийских и славянских языков было общим в том смысле, что волна инноваций, возникшая в славянском языковом ареале, беспрепятственно могла охватить весь балтийский языковой ареал или его часть,

⁸ А. П. Непокупный, Ареальные аспекты балто-славянских языковых отношений, Киев, 1964.

⁹ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, Heidelberg, 1964, p. 613—614.

¹⁰ G. Y. Shevelov, op. cit., p. 613.

50

и наоборот. Иными словами, они позволяют предположить, что балтийские и славянские языки составляли «живую изоглоссную территорию» (термин Chr. Stang).

Проанализировав терминологию ремёсел в славянских языках (ткачества, деревообработки, гончарного дела и кузнечного дела) и сопоставив её с соответствующей терминологией балтийских языков, Олег Трубачёв¹¹ установил, что: 1) в этой области лексики балтийские и славянские языки значительно различаются¹²; 2) соответствия между балтийскими и славянскими языками появляются в более поздних, вновь сформировавшихся слоях лексики, что наводит на вывод о вторичном характере близости балтийских и славянских языков в этой области¹³. Подводя итог своим исследованиям, О. Трубачёв пишет: «…сам материал свидетельствует о том, что древние славяне ориентировались не на контакты с балтами, а на контакты с индоевропейцами, жившими западнее; их взаимодействие со славянами при создании терминологии было столь интенсивным и значительным, что мы вынуждены признать существование в прошлом центральноевропейского культурного ареала, охватывавшего диалекты древних германцев, италиков и славян (или часть этих диалектов) и не затрагивавшего балтийские диалекты, контакты с которыми могли начаться позднее»¹⁴.

* * *

Все существующие теории древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками, используя схемы М. Вейнгарта и Н. ван Вейка¹⁵, можно графически представить следующим образом:

Чтобы определить, какой из существующих теорий следует отдать предпочтение и какую из них следует считать наиболее надёжной, наиболее объективно отражающей древнейшие отношения между балтийскими и славянскими языками, необходимо рассмотреть важнейшие общие черты этих языков, уделив особое внимание тем, которые считаются основными аргументами в пользу теории балто-славянского языкового единства.

¹¹ О. Н. Трубачев, Ремесленная терминология в славянских языках, М., 1966.

¹² О. Н. Трубачев,, op. cit., p. 209.

¹³ О. Н. Трубачев, op. cit., p. 275.

¹⁴ О. Н. Трубачев, op. cit., p. 393.

¹⁵ Žr. N. van Wijk, Die baltischen und slavischen Akzent- und Intonationssysteme, p. 12.

4*

51

ХАРАКТЕРИСТИКА ВАЖНЕЙШИХ ОБЩНОСТЕЙ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

При рассмотрении проблемы древнейших отношений балтийских и славянских языков чаще всего оперируют общими для этих языков фонетическими, морфологическими и лексическими явлениями, которые, можно сказать, и составляют аргументацию каждой теории. Сторонники теории балто-славянского языкового единства особенно подчёркивают инновации балтийских и славянских языков.

В лингвистической литературе особенно часто указываются следующие общие черты балтийских и славянских языков: одинаковая судьба кратких иде. гласных o и a и дифтонга eu, одинаковое отражение иде. слоговых сонантов R, изменение иде. согласного s после k, r, i, u, асибиляция палатальных заднеязычных согласных k’ и g’, возникновение интонаций, законы Хирта и де Соссюра—Фортунатова, образование суффиксов *-ėjo-, *-tėjo- и др., появление местоименной основы *mun-, образование местоименных прилагательных, одинаковое окончание родительного падежа единственного числа существительных o-основ, происхождение окончания второго лица глаголов *-sēi и др.

Сторонники теории балто-славянского языкового единства проецируют все эти, а также другие общие черты, особенно инновации, на одну хронологическую плоскость. В результате создаётся впечатление, что общих явлений у балтийских и славянских языков, особенно инноваций, очень много и что они, — а это самое главное, — возникли в одну эпоху. Отсюда делается вывод, что балто-славянское языковое единство несомненно существовало. Однако выяснение условий и деталей возникновения общих явлений и процессов в балтийских и славянских языках, а также освещение вопроса их хронологии могут существенно изменить картину формирования и развития общих черт этих языков, особенно инноваций.

В связи с этим возникает задача подробно рассмотреть важнейшие общие черты балтийских и славянских языков, особенно те, которые считаются основными аргументами теории балто-славянского языкового единства. В настоящей работе по мотивам, указанным в предисловии, анализ ограничивается фонетическими явлениями¹.

Краткие иде. гласные o и a

Рефлексом кратких иде. гласных o и a в балтийских языках является a, а в славянских — o. Ср.: а) иде. o: лит. naktis, lat. nakts, пр. naktin (acc. sing.), ст.-сл. noštь (из *nakti-): лат. nox noctis; лит. akis, lat. acs, пр. ackis, ст.-сл. oko: лат. oc-ulus, гр. ὄσσε (nom. du.); б) иде. a: лит. ašis, lat. ass, пр. assis, ст.-сл. osь: лат. axis, гр. ἄξων, др.-перс. aukšt. ahsa, др.-инд. ákṣaḥ; лит. marios, lat. mare, пр. mary, ст.-сл. morje: лат. mare, гот. marei. Краткие иде. гласные o и a лучше всего сохранились в латинском и греческом языках. Поэтому их примеры ясно показывают, где прежде был гласный o, а где — a. При рассмотрении вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков важно выяснить, какой гласный вместо современных балт. a и слав. o имели балтийская языковая общность и праславянский язык. Мнения исследователей по этому вопросу расходятся.

¹ Краткую характеристику общих акцентологических и морфологических явлений балтийских и славянских языков см. S. Karaliūnas, Baltų ir slavų kalbų seniausiųjų santykių klausimu, „Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai“, Serija A, 1(20), 1966, p. 167—177; С. Каралюнас, Древнейшие отношения балтийских и славянских языков (автореферат), Вильнюс, 1967.

52

М. Мух¹, П. Кречмер², Я. Эндзелин³, Я. Миккола⁴, В. Вондрак⁵, Э. Шварц⁶, Т. Лер-Сплавинский⁷, А. Вайан⁸, Я. Отрембский⁹, К. Горалек¹⁰, П. Арума¹¹, В. Георгиев¹² и др. полагали или продолжают полагать, что и в балтийской языковой общности, и в праславянском языке краткие гласные ide. o и a превратились в a. М. Бартоли¹³, В. Поржезинский¹⁴, Х. Якобсон¹⁵, Ф. Фортунатов¹⁶ и др. придерживались мнения, что во время балто-славянского языкового единства существовал гласный ă (a с небольшой степенью лабиализации), из которого позднее возникли балтийский a и славянский o.

Все эти исследователи были сторонниками теорий балто-славянского языкового единства или балто-славянской общей эпохи (Я. Эндзелин), и это, вероятнее всего, обусловило их взгляд на развитие вокализма балтийских и славянских языков: в балтийских языках должны были происходить те же явления, что и в славянских.

Поскольку во всех балтийских языках на месте ide. o и a было a, то, по мнению этих исследователей, и в балтийской языковой общности также должен был быть a. Делая вывод о том, что в балтийских языках прежде имелся гласный a, недостаточно опирались на факты самих балтийских языков. Так, Я. Эндзелин¹⁷ был склонен полагать, что в балто-славянскую эпоху должен был существовать гласный a по двум причинам: 1) волна перехода ide. o в a, охватившая индо-иранскую, албанскую и германскую языковые области, должна была захлестнуть и граничащие с ними балтийские и славянские языки; 2) в греческих и финно-угорских заимствованиях славянского происхождения на месте современного гласного славянских языков o якобы стоит a. Эти заимствования считали главным аргументом в пользу существования краткого гласного a в праславянском языке и другие упомянутые исследователи.

Довольно давно было высказано и другое мнение. К. Бругман¹⁸ полагал, что ide. o и a во время балто-славянского языкового единства превратились в гласный a, который сохранился в славянских языках, а в балтийских изменился в a. Однако его мнение о том, что в балтийских языках прежде существовал

¹ M. Much, Abhandlungen zur germanischen Philologie, „Festgabe für R. Heinzel“, Halle, 1898, p. 213.

² P. Kretschmer, Die slavische Vertretung von indogermanischen o, AfslPh, 27, 1905, p. 228–240.

³ Я. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 106–107.

⁴ J. J. Mikkola, Urslavische Grammatik, I, Heidelberg, 1913, p. 48.

⁵ W. Vondrák, Vergleichende slavische Grammatik, I, 2. Aufl., Göttingen, 1924, p. 106.

⁶ E. Schwarz, Zur Chronologie von asl. a > o, AfslPh, 41, 1927, p. 124–136.

⁷ T. Lehr-Splawiński, O pochodzeniu i praojczyźnie słowian, p. 24.

⁸ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 107.

⁹ Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, 5, 1954, p. 28.

¹⁰ K. Horálek, Úvod do studia slovanských jazyků, Praha, 1962, p. 99.

¹¹ P. Arumaa, Urslavische Grammatik, I, p. 74–77.

¹² В. Георгиев, Вокалната система в развоя на славянските езици, София, 1964; Нови теории и традиционални заблуди, „Български език“, 15, 1965, p. 297–307.

¹³ M. G. Bartoli, Riflessi slavi di vocali labiali romane e romanze, greche e germaniche, „Zbornik u slavu V. Jagića“, Berlin, 1908, p. 30–60.

¹⁴ W. Porzeziński, Die baltisch-slavische Sprachgemeinschaft, p. 16.

¹⁵ H. Jacobsohn, Arrier und Ugrofinnen, Göttingen, 1922, p. 75.

¹⁶ Ф. Ф. Фортунатов, Лекции по фонетике старославянского (церковно-славянского) языка, Петроград, 1919, p. 26.

¹⁷ Я. Эндзелин, op. cit., p. 106–107.

¹⁸ K. Brugmann, Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, I, 1, p. 146.

53

однако убедительно обосновано не было. В. Томсен¹⁹ и Х. Якобзон²⁰ подкрепляли свои утверждения о том, что в балтийских языках прежде существовал гласный o, заимствованиями финно-угорских языков балтийского происхождения, в которых вместо современного балтийского a встречается краткий гласный o.

Опираясь на заимствования прибалтийско-финских языков балтийского происхождения, К. Буга²¹ полагал, что в древнейший период контактов балтийских и финских языков индоевропейский o балты сохранили в неприкосновенности только в безударной позиции, а ударный заменили на a.

Утверждение о существовании краткого гласного o в балтийской языковой общности в последнее время пытаются подкрепить новыми фактами. Й. Казлаускас²² полагает, что литовские дифтонги ин, ун в восточноаукштайтских говорах и ẹn, ọn в жемайтских говорах могли возникнуть из ẹn, ọn. Далее Й. Казлаускас утверждает, что превращение латышских сочетаний ẹn, ọn в ē, ō, а затем (после образования корреляции ē: ō) в ie, uo является более простым и понятным. Сочетания en, an не обязательно должны были дать ē, ō, поскольку, вероятно, возможны и носовые ẹ, ą.

В. Мажюлис²³ полагает, что в словах прусского типа doalgis «коса» графема oa обозначает долгий гласный ō, возникший в результате циркумфлексного удлинения краткого o, который, по его мнению, следует считать общебалтийским. Утверждение о наличии краткого гласного o в балтийской языковой общности, возможно, подтверждается и некоторыми другими данными.

1. При исследовании развития вокализма балтийских языков в научной литературе уже был указан принцип поляризации развития систем вокализма²⁴. Он отчетливо проявляется в развитии систем вокализма жемайтских говоров. Здесь широкими и открытыми являются не только гласные a, e, но и гласные ɔ, ẹ. О том, что гласные ɔ, ẹ произошли из узких гласных u, i, свидетельствуют сочетания um, un, im, in, в которых гласные u, i по большей части сохранились без изменений. Тот факт, что гласные u, i во всех остальных литовских говорах сохранили свою узкость, а в жемайтском говоре расширились, вероятнее всего, следует объяснять сильной лабиализацией долгих гласных и значительным их сужением, ср. лит. uo, ie → жем. ū, ī, ọu, ẹi; лит. o, ė → жем. uo, ie.

Следовательно, система долгих гласных жемайтских говоров менялась в направлении сужения и лабиализации, тогда как система кратких гласных, напротив, — в направлении расширения и делабиализации. В таком случае остается заключить, что не только гласные ɔ, ẹ, но и гласные a, e возникли из узких и лабиализованных кратких гласных (u, i соответственно o, ẹ). Учитывая эту тенденцию к расширению кратких гласных, их узость в некоторых позициях можно считать древней. Так, в сочетаниях жемайтского говора, как уже отмечалось, um, un, im, in гласные u, i всегда бывают узкими; иначе говоря, здесь под влиянием носовых согласных они сохранили свой первоначальный характер. Точно так же гласные ɔ, ẹ в жемайтских сочетаниях ɔm, ɔn, ẹm, ẹn следует считать более древними, чем гласные открытого слога a, e. Об этом уже писали в научной литературе²⁵.

В позиции древнего ударения в северных доуниннинкских говорах имеются узкие гласные ẹ/ie, в некоторых случаях дифтонгизировавшиеся вследствие значительного сужения, если в следующем слоге имеется узкий-

¹⁹ V. Thomsen, Beröringer mellem de finske og de baltiske (litauisk-lettiske)Sprog, Köbenhavn, 1890, p. 89.

²⁰ H. Jacobsohn, op. cit., p. 75.

²¹ K. Būga, RR, I, p. 457.

²² И. Казлаускас, К развитию общебалтийской системы гласных, ВЯ, 4, 1962, p. 20–24.

²³ В. Мажюлис, Заметки по прусскому вокализму, „Вопросы теории и истории языка (Сборник в честь профессора Б. А. Ларина)“, Ленинград, 1963, p. 192–193; V. Mažiulis, Remarques sur le vocalisme du vieux prussien, „Acta baltico-slavica“, 2, 1965, p. 55.

²⁴ И. Казлаускас, op. cit., p. 21–22.

²⁵ И. Казлаускас, op. cit., p. 23.

54

узкие гласные u, i (краткие или долгие). Перед гласными других последующих слогов здесь выступает широкое e. О том, в какой позиции сохранился более древний характер гласного e, свидетельствует поведение гласных u, i. Узкие гласные u, i на большей части ареала дуунинкских говоров не изменились перед узкими гласными говора u, ū, uo, i, ī, ie. Перед другими гласными говора они расширились, превратившись в ọ, ẹ²⁶. Если гласные u, i перед узкими гласными сохранили свой первоначальный характер, значит, и гласный e в этой позиции также мог сохранить свой первоначальный характер (узость).

Итак, описанные здесь факты показывают, что первичные краткие гласные в жемайтских диалектах, вероятнее всего, были узкими o, ẹ.

В восточноаукштайтских говорах (так называемых ротининках) вместо ударного нелитерального гласного a литературного языка произносится o (в диалектологической транскрипции обозначаемое ə и ă), ср. в говорах Аникщяй и Купишкис rotai, gražū (acc. sing.), vokaras, dorbas. В безударной позиции и в ударном конце слова, который фонологически эквивалентен безударной позиции, здесь имеется a, ср. vakarai, gražūs, giria²⁷.

Возникает вопрос, является ли ротининкавим вновь возникшим явлением или унаследованным из древности (иначе говоря, какой вокализм древнее — ударной или безударной позиции).

Ротининкавим распространён на сравнительно небольшой территории между Папилисом и Укмерге²⁸. Поскольку в южной части территории ротининкавима не действует ассимиляция гласных и поэтому отношения между звуками яснее, вначале ограничимся рассмотрением систем гласных говоров этой части. Согласно данным З. Зинкявичюса²⁹, например, системы гласных говора Аникщяй таковы:

краткие гласные долгие гласные в ударной позиции u. i. ū ī ə. ẹ. uo ie в безударной позиции u i u. i. a e a. e.

До возникновения дифтонгов uo и ie (которые с синхронной точки зрения, возможно, следует рассматривать как напряжённые фонемы) система долгих гласных в ударной позиции могла быть такой:

ū ī ō ē ā ē

Положение каждой фонемы в системе могли характеризовать следующие дифференциальные признаки:

фонемы /ū/ и /ī/ — диффузные (противопоставленные фонемам /ō/ и /ē/) и некомпактные (противопоставленные фонемам /ā/ и /ē/);

²⁶ Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 61–62.

²⁷ Подробнее см. Z. Zinkevičius, op. cit., p. 50.

²⁸ Z. Zinkevičius, op. cit., p. 50–51 и карта № 6.

²⁹ Z. Zinkevičius, op. cit., p. 50 и далее.

55

Фонемы /ō/ и /ē/ — недиффузные (противопоставленные фонемам /ū/ и /ī/) и некомпактные (противопоставленные фонемам /ā/ и /ē/); фонемы /ā/ и /ē/ — компактные (противопоставленные фонемам /ō/ и /ǭ/) и недиффузные (противопоставленные фонемам /ū/ и /ī/). Кроме того, фонемы /ū/, /ō/, /ā/ и /ī/, /ē/, /ė/, по-видимому, имели дифференциальные признаки «бемольность — диезность». Фонемы /ū/, /ō/, /ā/ характеризуются как бемольные потому, что на фонетическом уровне сильно лабиализованными были не только гласные ū и ō, но определённая степень лабиализации, по-видимому, была присуща и ā (более адекватным обозначением было бы ā или даже ā). О лабиализации гласного ā свидетельствует его переход в дифтонг uo в жемайтских и некоторых аукштайтских говорах (в окрестностях Зиетела, Лазун, Рамашконей, а также Адутишкиса и Гердасяя под Друскининкаем ³⁰). Эта дифтонгизация сама по себе предполагает наличие у гласного ā определённой первоначальной степени лабиализации. О том, что гласный ā был компактной, недиффузной и, кроме того, бемольной фонемой, по-видимому, свидетельствует и передача славянского гласного a литовским долгим гласным o (ср. лит. striōkas и др.-рус. strachъ, польск. strach). Для восточнобалтского языкового единства, вероятнее всего, следует реконструировать такой гласный, какой ныне имеется в восточноаукштайтских говорах (в окрестностях Дусетоса, Свядасоса, Аланты, Утены) и западножемайтских говорах (в окрестностях Каркле, Жарде). Архаичность этого гласного (то есть ā) подтверждается и географическим фактором: согласно принципам ареальной лингвистики, языковое явление или факт, существующий в маргинальных или удалённых друг от друга ареалах, древнее того языкового явления или факта, который распространён в центральном или непрерывном ареале³¹. Иными словами, есть основания полагать, что в упомянутых восточноаукштайтских и приморских жемайтских говорах сохранилось древнее ā восточнобалтского языкового единства.

Сопоставив систему долгих гласных восточнобалтского языкового единства с системой долгих гласных анникшчяйского говора, мы видим, что: 1) на фонематическом уровне взаимное расположение и соотношение её элементов осталось прежним: фонемы характеризуются теми же дифференциальными признаками, что и ранее; 2) на фонетическом уровне её элементы изменились в направлении небольшой лабиализации и сужения: ō, ē→uo, ie и ā, ē→ɔ, ė.

Возникает вопрос, в каком направлении — сужения или расширения — изменялась система кратких гласных анникшчяйского говора и как её развитие соотносилось с развитием системы долгих гласных. При ответе на этот вопрос важно учитывать, что в восточноаукштайтских говорах (по крайней мере в тех, которые входят в ротинирующую область) установилась корреляция между краткими гласными, здесь удлинёнными до полудолгих, и долгими гласными. Наличие этой корреляции подтверждается многими фактами. В окрестностях Укмерге нейтрализованы не только оппозиции долготы — краткости, но и локальные (тембровые) оппозиции, ср. rōtas «колесо»: prōtas «ум». В северной части ротинирующего ареала, где действует ассимиляция гласных, одинаковая судьба постигла как краткий e, так и долгий ē. Перед бемольными гласными и в абсолютном конце слова в купишкенском говоре вместо e и ē литературного языка выступают a и ā соответственно, а перед диезными гласными и этимологическим j — e и ē соответственно. В позиции после k, g, š, ž, č, j, независимо от качества последующего слога, большинство купишкенцев употребляет e и ē соответственно, а в окрестностях Папиле перед бемольными гласными и в абсолютном конце слова в указанной позиции выступают æ и ǣ соответственно³².

³⁰ Z. Zinkevičius, op. cit., p. 71.

³¹ В. Пизани, Общее и индоевропейское языкознание, „Общее и индоевропейское языкознание (Обзор литературы)“, Москва, 1956, p. 112–114.

³² Z. Zinkevičius, op. cit., p. 54, 74.

56

После установления корреляции между краткими и долгими гласными (главным образом вследствие удлинения кратких гласных) обе системы вокализма должны были изменяться в одном и том же направлении. Поскольку, как мы видели, система долгих гласных лабиализовалась и сужалась, система кратких гласных также должна была изменяться в направлении лабиализации и сужения. Следовательно, узкие гласные o, ẹ восточноаукштайтских говоров, вероятнее всего, возникли недавно из более ранних широких гласных a, e.

В безударной позиции система долгих гласных в ротинирующих говорах изменялась в противоположном направлении — она укорачивалась и расширялась. Так, в анникшчяйском говоре ō, ē делабиализовались и расширялись, вследствие чего совпали с ā, ē, а последние, делабиализуясь и расширяясь, превратились в a., æ.. В безударной позиции ротинирующие говоры повсеместно имеют широкие краткие гласные. Таким образом, одинаковое развитие систем вокализма ротинирующих говоров в безударной позиции также подтверждает тезис об их одинаковом развитии и в ударной позиции.

О существовании корреляции между краткими и долгими гласными в восточноаукштайтских говорах (соответственно об удлинении кратких гласных, их сужении и лабиализации в ударной позиции) свидетельствует также то, что на большей части ротинирующего ареала наряду с долгими гласными ō, ō мы находим краткий (здесь удлинённый) ɔ, а в восточной части этого ареала наряду с ā — краткий гласный ā. В пограничных говорах эти соотношения могут быть нарушены: наряду с ɔ может встречаться ā (в деревне Тракининкай между Каварскасом и Алантой), а наряду с ā — ɔ (в говоре Свядасоса)³³. Однако само существование корреляции и здесь несомненно.

Чередование гласных в купишкенском говоре в зависимости от позиции (ассимиляция) станет понятным, если предположить, что прежде здесь существовали широкие открытые гласные e и ē соответственно, которые перед бемольными гласными и в абсолютном конце слова ещё более расширились и превратились в a и ā соответственно, а перед диезными гласными и этимологическим j сузились и превратились в ẹ и ē соответственно, то есть:

e и ē соответственно → a и ā соответственно; e и ē соответственно → ẹ и ē соответственно

О сужении широкого гласного a в ротинирующих говорах свидетельствует и то, что в акутном дифтонге au имеется гласный a (но не o). По-видимому, он не сузился из-за характера ударения и из-за u, перед которым, как представляется, не может стоять узкий гласный (e или o).

Лабиализованный гласный a встречается также в некоторых жемайтских говорах (в окрестностях Лаукювы, Седы и др.)³⁴. Однако и здесь он, вероятнее всего, является новообразованием, поскольку в жемайтских говорах из-за сильной лабиализации и сужения долгих гласных краткие гласные закономерно должны были стать открытыми и широкими.

Упомянутые изменения системы вокализма в литовских говорах (полярное развитие кратких и долгих гласных в жемайтском говоре, возникновение корреляции и явления ассимиляции в восточноаукштайтских говорах), возможно, свидетельствуют о том, что краткие гласные o, e довольно давно превратились в открытые a, e.

2. В латышском языке краткий гласный o вместо литературного a имеется в восточных говорах верхнелатышского диалекта. Гласный o здесь может встречаться как в ударной, так и в безударной позиции (ср. лат. vosara и vosora «лето»), как перед задними, так и перед

³³ Z. Zinkevičius, op. cit., p. 50.

³⁴ Z. Zinkevičius, op. cit., p. 51.

57

передними гласными (ср. латыш. lobs «хороший» и obi «обе»)³⁵. Не исследовав развитие систем вокализма латышских диалектов, трудно что-либо сказать о древности этого гласного.

Краткий гласный o встречается и в прусском языке. В Эльбингском словарике прусского языка вместо a довольно часто встречается o³⁶, ср. прус. wobse «оса», sompisinis «грубый хлеб, Grobbrot» (прус. som- соответствует лит. sam-). Этот o может быть остатком краткого гласного o, прежде употреблявшегося более широко³⁷.

3. О существовании краткого гласного o в балтийской языковой общности свидетельствуют, возможно, также заимствования балтийского происхождения в прибалтийско-финских языках, в которых в некоторых случаях имеется o; ср. фин. morsian и лит. marti, фин. oinas и лит. avinas, фин. lohi и лит. lašiš и др.³⁸ В последнее время В. Штейниц высказал обоснованное мнение, что слова с o относятся к древнейшему слою заимствований балтийского происхождения в угро-финских языках³⁹.

Некоторые исследователи, начиная с К. Бругмана⁴⁰, склонны полагать, что и в праславянском языке существовал краткий гласный o. Такого мнения придерживались или придерживаются М. Фасмер⁴¹, А. Мейе⁴², С. Бернштейн⁴³, Ф. Филин⁴⁴ и др.

Факт, что гласному o славянских языков в греческих заимствованиях славянского происхождения и топонимах соответствует гласный a, М. Фасмер⁴⁵ объяснял следующим образом: закрытый гласный o греческого языка был непригоден для передачи славянского гласного o, поскольку тот был открытым. По мнению А. Мейе⁴⁶, в праславянском языке не было значительной разницы в тембре между кратким o и долгим a. Различие было главным образом количественным. С. Бернштейн полагает⁴⁷, что славянский гласный o прежде имел невысокую степень лабиализации.

Итак, одни исследователи утверждают, что в праславянском языке существовал краткий гласный a или ă, тогда как другие склонны полагать, что в праславянском языке был гласный o. На самом деле различие между этими двумя взглядами не так велико, как может показаться на первый взгляд. Ведь те, кто утверждает, что в праславянском языке был гласный a, также полагают, что этот краткий гласный был несколько лабиализован и более закрыт, чем гласный a. А те,

³⁵ J. Endzelins, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 110–123; M. Rudzīte, Latviešu dialektoloģija, Rīgā, 1964, p. 267–271.

³⁶ E. Berneker, Die preussische Sprache, I. Lautlehre, Strassburg, 1895, p. 27; J. Endzelin, Zum o für a im Elbinger Vokabular, StB, 5, 1935–1936, p. 94–98; Senprūšu valoda, Rīgā, 1943, p. 24.

³⁷ Plg. И. Казлаускас, op. cit., p. 21.

³⁸ Из литературы последних лет см.: E. Nieminen, Über einige Eigenschaften der baltischen Sprache, die sich in den ältesten baltischen Lehnwörtern der ostseefinnischen Sprachen abspiegelt, „Sonderabdruck aus den Sitzungsberichten der Finnischen Akademie der Wissenschaften 1956“, Helsinki, 1957, с. 199–200; A. Sabaliauskas, Отношения балтийских и прибалтийско-финских языков, LKK, 6, 1963, с. 109–136.

³⁹ W. Steinitz, Zur Periodisierung der alten baltischen Lehnwörter im Ostsee-Finnischen, „Symbolae linguisticae in honorem Georgii Kurylowicz“, Wrocław–Warszawa–Kraków, 1965, p. 297–303.

⁴⁰ K. Brugmann, op. cit., p. 146.

⁴¹ M. Vasmer, Zwei kleine Abhandlungen. II. Zur slavischen Vertretung von arioeurop. o, KZ, 41, 1907, p. 157–164.

⁴² А. Мейе, Общеславянский язык, Москва, 1951, p. 42–44.

⁴³ С. Б. Бернштейн, Очерк сравнительной грамматики славянских языков, p. 144–146.

⁴⁴ Ф. П. Филин, Образование языка восточных славян, p. 101.

⁴⁵ M. Vasmer, op. cit., p. 157–164.

⁴⁶ A. Meje, op. cit., p. 44.

⁴⁷ С. Б. Бернштейн, op. cit., p. 143.

58

которые полагают, что в праславянском языке был краткий гласный o, вместе с тем отмечают и его слабую степень лабиализации и открытость.

Точнее определить качество краткого гласного праславянского языка, по-видимому, позволяют следующие факты:

1. О том, что праславянский гласный, произошедший из ide. o и a, фонетически мог быть ближе к гласному a, чем к o, свидетельствуют заимствования и топонимы финно-угорских, балтийских, германских и греческих языков славянского происхождения: во всех них вместо современного славянского гласного o имеется a. Ср. фин. papu «боб» из рус. боб, прус. maddla «молитва, Bitte, Gebet» из польск. modła, старобавар. Rasa из слав. ražb, греч. βάβεω «старуха» из слав. *baba и др. В других языках славянское a повсеместно передаётся гласным o, ср. ст.-слав. kotblъ «котёл» из гот. *katils (ср. katile gen. pl.). Это показывает, что во время заимствования в славянских языках был гласный a.

2. В белорусских и некоторых южнорусских диалектах, а также в некоторых весьма архаичных болгарских диалектах⁴⁸ в безударной позиции имеется гласный a (так называемое «аканье»), ср. белорус. каза́, рус. каза́ (пишется коза) и болг. kazý-te (nom. pl.).

В безударной позиции эти диалекты, вероятно, сохранили праславянский краткий гласный a⁴⁹. В недавней дискуссии о происхождении «аканья»⁵⁰ преобладало мнение, что эта особенность белорусских и южнорусских говоров возникла довольно поздно (около XIII–XIV вв.)⁵¹ спонтанно или под влиянием субстрата. Однако более убедительной, по-видимому, является первая интерпретация происхождения «аканья»: a в безударной позиции этих говоров следует считать реликтом праславянского a, поскольку: а) к этому вынуждает географический фактор (ср. аналогичное явление в архаичных болгарских диалектах); б) существование краткого a в праславянском подтверждается фонологическими исследованиями.

3. Все исследователи до сих пор реконструировали для праславянского корреляцию a: ā (resp. ă: ǟ)⁵². Переход ide. краткого гласного o в a и слияние с рефлексом ide. a было связано с делабиализацией других гласных праславянского языка. В праславянском наряду с палатализацией согласных перед гласными происходила лабиализация согласных перед гласными (resp. делабиализация гласных)

⁴⁸ Ст. Стойков, Акане в говора на с. Триград (Девинско), „Български език“, 13, 1963, p. 8–21.

⁴⁹ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 107; G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 386–387; В. И. Георгиев, Русское аканье и его отношение к системе фонем праславянского языка, ВЯ, 2, 1963, p. 20–29; Общеславянское значение проблемы аканья, ВЯ, 4, 1964, p. 151–152.

⁵⁰ В. Г. Руделев, К фонологической интерпретации русского аканья, ВЯ, 2, 1963, p. 30–38; П. С. Кузнецов, К вопросу о происхождении аканья, ВЯ, 1, 1964, p. 30–41; В. В. Колесов, О некоторых особенностях фонологической модели, развивающей аканье, ВЯ, 4, 1964, p. 66–79; Я. Риглер, К проблеме аканья, ВЯ, 5, 1964, p. 36–45; В. И. Лыткин, Ещё к вопросу о происхождении русского аканья, ВЯ, 4, 1965, p. 44–52; Г. А. Хабургаев, О фонологических условиях развития русского аканья, ВЯ, 6, 1965, p. 55–63. Dar plg. M. Halle, Akan’e (The Treatment of Unstressed Nondiffuse Vowels in Southern Great Russian Dialects), „Symbolae linguisticae in honorem Georgii Kuryłowicz“, p. 103–109.

⁵¹ Plg. В. И. Борковский, П. С. Кузнецов, Историческая грамматика русского языка, М., 1963, p. 142.

⁵² R. Jakobson, Remarques sur l’évolution phonologique du russe comparée à celles des autres langues slaves, TCLP, 2, 1929, p. 20–23; F. V. Mareš, Vznik slovanského fonologického systému a jeho vývoj do konce období slovanské jazykové jednoty, „Slavia“, 25, 1956, p. 445; G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 150–162; H. ван Вейк, К истории фонологической системы в общеславянском языке позднего периода, „Slavia“, 19, 1950, p. 293.

59

процесс. Как установили фонологические исследования последних лет⁵³, краткие гласные o и a (как и ō и ā) прежде всего совпали в позиции после губных согласных. Здесь дифференциальный признак гласного o (как и ō) «бемольность» стал нерелевантным, поскольку этот признак был конститутивным элементом губных согласных (подробнее см. в этой работе, с. 67 и сл.).

Утверждению, что в праславянском языке существовал краткий гласный a (но не o),¹ противоречит окончание -ō именительного и винительного падежей единственного числа существительных мужского рода на o-основу — фонетически оно могло возникнуть только из *-os и *-om через промежуточные *-u(s) и *-u(m).

Возникновение окончания именительного падежа единственного числа -ō вместо *-as (ср. др.-слав. vьlkъ) Г. Шевелов вполне обоснованно склонен объяснять морфологическими причинами⁵⁴. Окончание *-am могло очень легко превратиться в -ō, поскольку сужение гласных перед носовыми согласными — частое явление, встречающееся во многих языках. После фонетических изменений в конце слова в праславянском языке вследствие аналогии между основами на o и u сложилась такая пропорция: *-u (acc. sing., u-основа): *-u (nom. sing., u-основа)= *-u (acc. sing., o-основа): x (nom. sing., o-основа), где x должно было равняться *-u.

Следовательно, ничто не мешает предположить, что в праславянском языке имелся краткий a, возможно, несколько лабиализованный, поскольку в заимствованиях славянского происхождения в румынском языке вместо праславянского a встречается oa, ср. рум. groază «ужас» из слав. *graza⁵⁵.

По мнению исследователей, краткий славянский гласный a довольно поздно превратился в o (примерно в VIII–IX вв.), незадолго до появления первых письменных памятников славянских языков⁵⁶. В заимствованиях славянского происхождения в других языках после IX в. уже довольно часто встречается o, ср. греч. Σϑλοβενοί из слав. *slověne.

Почти все исследователи согласны, что как в балтийских, так и в славянских языках исходная система кратких гласных была треугольной:

Однако столь же возможна и другая альтернатива: исходная система кратких гласных этих языков была четырехугольной:

в которой не было оппозиции a: o.

Помимо балтийских и славянских языков, индоевропейские краткие гласные o и a совпали также в германских, албанском, древнеиндийском и хеттском языках. В этих языках им соответствует a.

53 B. K. Журавлев, Формирование группового сингармонизма в праславянском языке, ВЯ, 4, 1961, p. 35–36.

54 G. Y. Shevelov, op. cit., p. 156–157.

55 G. Y. Shevelov, op. cit., p. 162.

56 E. Schwarz, op. cit., p. 136; H. ван Вейк, op. cit., p. 293; F. V. Mareš, op. cit., p. 445; G. Y. Shevelov, op. cit., p. 151; B. K. Журавлев, Из истории вокализма в праславянском языке позднего периода, ВЯ, 2, 1963, p. 13, 19; В. И. Георгиев, ВЯ, 2, 1963, p. 29; Нови теории и традиционални заблудки, „Български език“, 15, 1965, p. 297–307.

60

Краткий гласный a в индоевропейском языковом сообществе, по-видимому, был редок. Чаще всего он встречался в экспрессивной, технической и бытовой лексике, а в аблауте почти не участвовал⁵⁷.

Лексика европейских языков, различающих фонемы o и a и содержащая краткий гласный a, ограничена преимущественно сферой земледелия, и по этой причине эта лексика, а следовательно, и фонема a, могут иметь более позднее происхождение⁵⁸. Некоторые исследователи склонны полагать, что оппозиция o: a в южных индоевропейских языках (армянском, греческом, италийских и кельтских) могла возникнуть позднее вследствие падения ларингалов⁵⁹.

Поэтому вполне возможно, что те индоевропейские языки, в которых нет оппозиции o: a, никогда ее и не имели. Прабалтийский краткий гласный o и праславянский a могут соответствовать o и a южных индоевропейских языков.

При рассмотрении вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков важно выяснить, какие реализации безударных компактных фонем, то есть краткие задние гласные низкого подъема, имели балтийские и славянские языки в первые столетия после отделения от индоевропейского языкового сообщества. Ответить на этот вопрос невозможно по многим причинам, главные из которых:

a) у нас нет данных, на основании которых можно было бы реконструировать вокалические отношения столь отдаленных эпох, то есть мы не знаем, действительно ли в то время балтийские диалекты имели краткий гласный o, а славянские диалекты — краткий гласный a;

b) неясно, какая система кратких гласных (треугольная или четырехугольная) была первоначальной в балтийских и славянских языках;

c) нам неизвестна точная абсолютная хронология того, когда рефлексы индоевропейских кратких гласных o и a (если считать первоначальной треугольную систему кратких гласных) совпали в балтийских и славянских языках.

Как бы то ни было, какую бы систему кратких гласных мы ни считали первоначальной, ясно одно: такую же первоначальную систему кратких гласных, как в балтийских и славянских языках, имели и другие индоевропейские диалекты (например, германские). Следовательно, реконструкция одинаковой первоначальной системы кратких гласных балтийских и славянских языков никоим образом не свидетельствует об общей ступени развития балтийско-славянских языков, отличной от других индоевропейских диалектов, то есть о балтийско-славянском языковом единстве.

И.-е. долгие гласные ō и ā

И.-е. долгие гласные ō и ā в славянских языках совпали. Балтийские языки сохранили их различие. Таким образом, балтийские и славянские языки значительно различаются развитием долгих гласных и.-е. При решении проблемы древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками важно выяснить, когда славянские языки перестали различать долгие гласные и.-е.

И.-е. ā в латышском языке сохранилось неизменным (ā), в литовском языке оно превратилось в o, а славянские языки имеют здесь a, ср.:

лит. brólis, broter-ėlis, латыш. brãlis, brāter-ītis, ст.-сл. bratrъ: др.-инд. bhrātā, греч. φράτηρ «член фратрии», лат. frāter, гот. broþar (ō из и.-е. ā), тох. A pracar;

⁵⁷ A. Meillet, «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков», 7-е изд., Париж, 1934, с. 99, 166–168. Ср.: «Гласная a встречается, в частности, в словах народного, технического или эмоционального характера» (с. 99).

⁵⁸ H. Kuhn, Ablaut, в: Altertumskunde, KZ, 71, 1954, с. 129–161.

⁵⁹ J. Kuryłowicz, L’apophonie en indo-européen, Wrocław, 1956, p. 167–168.

61

лит. moté, móteris, латыш. māte, ст.-сл. mati: др.-инд. matā, греч. (дор.) μάτρη, лат. māter, тох. A mācer.

И.-е. ō в славянских языках превратилось в a. В восточнобалтийских языках его рефлекс был двойственным. В одних случаях и.-е. ō превратилось в uo, ср.:

лит. пояс, лат. пояс, др.-слав. po-jasъ «пояс»: гр. ζωστός «опоясанный» (= лит. пояс), авест. vāh «пояс» (ā из ие. ō);

лит. puo-tà: греч. πώ-νω «пью», лат. pō-tus «питьё», др.-инд. pā-ti «(он) пьёт» (ā из и.-е. ō);

лит. uoga, латыш. uōga: ст.-сл. jag-oda;

лит. uolektis (и uolektis), латыш. uōlekts: греч. ὠλένη «локоть»: *ōl- — удлинённая ступень корня *el-/*ol- (ср. лит. elcūnė, alkūnė и латыш. elkuons);

лит. ūosis, латыш. uōsis: рус. яс-ень, серб.-хорв. jas-ēn;

лит. dūo-ti, duo-snùs, duo-slùs, dūo-klė, лат. duō-t, др.-слав. da-ti, da-nъ «дань» (= лит. duo-nis «дар»¹), da-rъ «дар»: гр. δῶ-μι «даю», δῶ-ρον «дар», лат. dō-num «дар», др.-инд. dānám «дар» (ā из ие. ō); но с o лит. do-snùs (лат. dā-sns), do-slùs, do-vanà (лат. dō-vana), dō-vamas «даваемый в качестве дара», dō-vis «давание», dō-sai «подарки невестки», dō-tas «дарение, дар», dō-talas (лат. dā-tali «дары») «дарение, дань», do-tilas «то же»: ср. прус. dā-t, dā-twei «давать».

И.-е. ō, чередовавшееся с и.-е. ē, также в некоторых случаях превратилось в uo, ср. brėžti: bruožas; plėšti, латыш. plēst: plūostas, латыш. plūōsti «рвать», pluosa «неистовство»; rėžti, ст.-сл. rěz-ati «ударять»: ruožas, ст.-сл. razъ «удар; рубец»; sėsti: sūodžiai, латыш. suōd-rēji «сажда», ст.-сл. sazъda; ėsti: ūodas, латыш. uōds.

В других случаях и.-е. ō в литовском языке превратилось в o, в латышском — в ā, ср.:

лит. nor-ėti: греч. νωρ-εῖν «действовать, делать», νώρ-εμενος «большой, широкий»;

лит. krōk-ti (ir kriōk-ti), kriog-uoti «хрипеть или кричать сиплым голосом», лат. krākt, krākt, др.-рус. krak-ati «прочищать горло»: лат. crōc-āre, crōc-īre «каркать (о воронах)», греч. κρώζω «прочищаю горло» (-ζ- из *-gj-), др.-в.-нем. hruoh «ворон» (uo из герм. ō);

лит. žmōnės, žmona: лат. acc. sing. homōnem (nom. sing. homō) и hemōnem; корень *gʰm-/*gʰem-/*gʰom-; в словах žmōnės, žmona мы имеем корень нулевой ступени, а корень нормальной ступени — лит. žem-ė; но др.-лит. žmuo (из *gʰm-ōn);

лит. prō, pró- (ср. pró-plaiša): лат. prō, prō(d)-, греч. πρω-; но латыш. pruō-jām, pruō-m «прочь, вон»;

родительный падеж единственного числа имен существительных o-основы лит. vilk-o, лат. vilk-a, др.-слав. vlъk-a: др.-лат. (личное имя) Gnaiv-ōd, лат. lup-ō «от волка», др.-инд. vṛk-āt, vṛk-ād (-āt -ād из *-ōd), греч. τω (из *pōd) «откуда».

Вместо закономерного чередования гласных (лит. ē: uo, лат. ē: uo из ие. ē: ō) в литовском языке встречается чередование ē: o, а в латышском языке — ē: ā, ср.:

лит. bėgti, лат. bēgt: лит. bog-inti «быстро или с трудом нести, везти, доставлять, перевозить», но лат. buōk-stīt «прятать», buōk-stīties «бродить, шататься»;

лит. glėbti, лат. glēbt: лит. glōbti «обнимать, укутывать, брать в охапку», лат. glābt «опекать, защищать», лит. globà (acc. sing. glōbą) и glōba; нормальная ступень чередования гласных представлена лит. glab-ōti «обнимать, брать, хватать», лат. glab-āt «охранять, опекать; хоронить» (из балт. *glo-b-);

¹ Лит. donis следует считать славизмом.

62

лит. korýs (вин. ед. kõrį), лат. kãris: греч. χηρός «воск», лат. cēra; ср. kor-ýti, kor-ýtas;

лит. mólis, mõlė «земля у глины», mol-iūgas «глиняного цвета, глинистый», лат. mãls (обычно мн. ч. mãli): др.-слав. mẽlъ «известь»; Э. Френкель относит сюда также mėlas, mėlynas²;

лит. nókti, лат. nãkti «приходить»: гот. nehv(a) «пахать», nehv-jan «пахать», др.-верх.-нем. nãh «пахать» (ā из ē <иде. ē);

лит. plėšti: plótas, наряду с ними корни нормальной ступени *plet- (ср. plėčia, plet-óti) и *plot- (ср. platus);

лит. slėgti (ir slėgti), лат. slėgt: лит. slog-inti «давить, прижимать», sloga «такая болезнь; тягота, беда», slõgas «тяжесть, придавливающая лён или коноплю», лат. slāga, slāgs «бремя, тяжесть, страдание, болезнь»; но лит. šliuogas (ir šliuogas) «тяжесть при придавливании», лат. šluõga, šluõgs «то же», šluõdz-it, šluõdz-et «давить, прижимать»;

лит. sėsti, sėd-ėti: sod-inti, sõdas (ir sõdnas), др.-слав. sadъ, лит. sodà (вин. ед. sõdą), sõdžius (лат. sādzā, sādzius, предположительно, являются литуанизмами); жмуд. svad-inti «сажать» может происходить от *suod-inti;

лит. tvėrė, лат. tvēru «нащупал, схватил»: лит. tvorà; нормальная ступень встречается в tvēr-ia, ср. др.-рус. tvor-iti «делать, создавать»;

лит. vókas (ir vokà) «крышка, покрышка; прикрывающая глаз мигательная перепонка», лат. vāks «крышка»: др.-слав. vėko «веко, крышка»;

лит. vóras «паук», лат. vāris: лит. vėrė, лат. vēru «вёл»: нормальная ступень — vēr-ia, var-tai;

лит. žolė, лат. zāle: лит. žėlė; корень нормальной ступени *g’hel-/*g’hol- встречается в словах žėl-ia, žãl-ias.

Рефлексы иде. ō и ā в прусском языке очень неясны.

В Эльбингском словарике (памятнике помезанского диалекта) иде. ā обозначается графемами o и oa (ср. прус. mothe и лит. mótė, лат. māte; прус. moazo «тётка» и лит. mõša, лат. māsa «сестра»). Точно так же здесь обозначается иде. ō (ср. прус. podalis и лит. жмуд. puo-dãlis; прус. woasis и лит. úosis, лат. uosis). Единообразное графическое обозначение рефлексов иде. ō и ā как будто указывало бы, что в диалекте Эльбингского словарика прусского языка иде. ō и ā совпали³. Однако Й. Казлаускас полагает⁴, что единообразное графическое обозначение не свидетельствует о нейтрализации противопоставления рефлексов иде. ō и ā. Ведь в старых литовских письменных памятниках буквой o обозначаются как o, так и uo. Прусское o (из иде. ō), по мнению Й. Казлаускаса, могло быть более закрытым и более лабиализованным, чем o (из иде. ā). Последний звук мог быть более низкого подъёма и слабо лабиализованным.

В прусских катехизисах (памятниках письменности самбийского диалекта) рефлекс иде. ā обозначается как ā или a (ср. прус. brāti и лит. brólis, лат. brālis). Рефлекс иде. ō здесь обозначается главным образом как ō или o (ср. прус. per-ōn-i «община» и лит., лат. -uon- в таких словах, как gel-uon-is ir dzel-uon-s). В некоторых случаях рефлекс иде. ō обозначается здесь как ā или a (ср. прус. dāt, dātwei и daton и лит. duóti, лат. duôt; прус. sālin и лит. žolė, лат. zāle).

Таким образом, в диалекте катехизисов различие рефлексов иде. ā и ō сохранялось, за исключением некоторых случаев, когда иде. ā и ō, как и в восточнобалтийских языках, совпали.

^² Э. Fraenkel, LEW, p. 430.

^³ Ср. K. Būga, RR, III, p. 104.

^⁴ И. Казлаускас, К развитию общебалтийской системы гласных, p. 21.

63

Двойственный рефлекс долгого гласного ō в праиндоевропейском языке в балтийских языках долгое время сбивал исследователей с толку. Некоторые из них (J. Hanuš⁵, O. Wiedemann⁶, J. Mikkola⁷ и др.) считали единственным рефлексом праиндоевропейского ō в балтийских языках лит. o и латыш. ā, а литовское и латышское uo выводили из праиндоевропейского *ōu (или *ōn и *ōns). Этому мнению противоречит тот факт, что закономерным рефлексом праиндоевропейского дифтонга *ōu в литовском языке было не uo, а áu; ср. лит. gáuti, káuti и др. На происхождение их корней от *gōu-, *kōu- указывают формы gōvė, kōvė. Выведение káuti из *kōu- подтверждается также данными других индоевропейских языков (ср. др.-верх.-нем. houwan «ковать» и лат. cūd ere «ковать, бить» < *kou-/*kōu-).

Другие исследователи (G. Malovas⁸, H. Pedersen⁹, V. Poržežinskis¹⁰, A. Vaillant¹¹ и др.) полагали, что праиндоевропейское ō в литовском и латышском языках перешло только в uo. Такого мнения придерживались и наиболее известные специалисты по балтийским языкам K. Būga¹², J. Endzelin¹³, P. Skardžius¹⁴, E. Fraenkelis¹⁵ и J. Otrembskis¹⁶. Все эти исследователи считали гласные ō и ā в литовском и латышском языках вместо ожидаемого uo результатом чередования гласных: в соответствии с апофонией литовского языка a: o (из праиндоевропейского a: ā) наряду с закономерным чередованием a: uo (из праиндоевропейского o: ō) возникло также чередование гласных a: o (вместо праиндоевропейского o: ō). Важную роль здесь сыграло то обстоятельство, что краткие праиндоевропейские гласные a и o в балтийских языках совпали в гласный a.

Недостаток этой гипотезы состоит в том, что она не объясняет чередование гласных в таких словах (например, bog-inti), у которых нет параллельных форм с кратким гласным a (например, *bag- из праиндоевропейского *bog-).

Кроме того, встречаются случаи, для объяснения которых исследователи вынуждены придумывать довольно сложные схемы. Так, чтобы объяснить гласный ā в прусском слове dāt (ср. лит. dúoti и латыш. duôt), J. Endzelin разработал сложную теорию аналогии¹⁷. Судя по латыш. dakstīt «давать», греч. δόσις «дар» и лат. datio «давание», в балтийских языках должен был существовать инфинитив *dat(e)i. Долгое ā (ср. прус. dāt) возникло здесь потому, что в инфинитивах непосредственно перед *-t(e)i гласный якобы всегда был долгим. А литовское и латышское слова dúoti и duôt получили дифтонг uo из формы будущего времени (ср. лит. dúosiu и древнеинд. dāsyā-mi).

Для слов с корневым гласным o (латыш. ā), чередующимся с ē, вместо ожидаемого uo J. Endzelin пытался найти индоевропейскую основу, предлагая при-

⁵ J. Hanusz, O dobie litewsko-słowiańskiej w stosunku do prajęzyka indoeuropejskiego, p. 254.

⁶ O. Wiedemann, Das litauische Präteritum, Strassburg, 1891, p. 45–51.

⁷ J. Mikkola, RSI, 1, 1908, p. 8; Urslavische Grammatik, p. 50–51.

⁸ G. Mahlow, Die langen Vocal e A, E, O in den europäischen Sprachen, Berlin, 1879, p. 82.

⁹ H. Pedersen, Wieviel Laute gab es im Indogermanischen?, KZ, 36, 1900, p. 101–103.

¹⁰ B. K. Поржезинский, К истории форм спряжения в балтийских языках, Москва, 1901, p. 7.

¹¹ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 112.

¹² K. Būga, Priesagos -ūnas ir dvibalsio uo kilmė, RR, II, p. 340–366.

¹³ J. Endzelin, Le. nākt: li. nók̇ti: got. nēhʷ и чередование ē и ā, KZ, 62, 1934, p. 23–28; Le. buokstīt и родственные формы, APh, 5, 1935, p. 10–13; Что произошло в древнепрусском с ide. ō (и ā), StB, 4, 1935, p. 133–143; Латышская грамматика, Riga, 1922, p. 39; Грамматика латышского языка, p. 58–59.

¹⁴ P. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius, 1941, p. 47–48, 544.

¹⁵ E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, p. 76.

¹⁶ Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, 5, 1964, p. 29; однако в своей «Gramatyka języka litewskiego» (I, Warszawa, 1958, p. 180–181) J. Otrembski признал также праиндоевропейское ō > лит. o.

¹⁷ J. Endzelin, Was ist im Altpreussischen aus ide. ō (und ā) geworden? p. 136.

64

распознать аблаут гласных праиндоевропейского языка ā: ē¹⁸. Однако такая апофония, за редкими исключениями, не свойственна праиндоевропейским языкам¹⁹, поэтому к этой мысли Я. Эндзелина отнеслись критически²⁰.

Другие исследователи (Я. Зубат²¹, К. Бругман²², Г. Хирт²³, А. Мейе²⁴, Н. ван Вейк²⁵, Хр. Станг²⁶, Я. Сафаревич²⁷, Г. Крахе²⁸, Г. Шевелов²⁹ и др.) признавали наличие в балтийских языках двух рефлексов праиндоевропейского ō: в одних случаях он перешёл в uo, в других — в ā (лит. o, латыш. ā).

Опираясь на двойное развитие праиндоевропейского ō в балтийских языках и тем самым преувеличивая архаичность литовского языка, Я. Зубат³⁰ высказал мысль, что в праиндоевропейском языковом единстве существовали два ō: одно, перешедшее в литовском языке в uo, и второе, давшее в литовском языке o. Позднее, установив, что двойное развитие праиндоевропейского ō обусловлено специфическими условиями литовского языка, от этой теории отказались.

Признание двойного развития праиндоевропейского ō в балтийских языках естественным образом поставило вопрос о том, в каких случаях здесь праиндоевропейское ō перешло в uo, а в каких — в ā (лит. o, латыш. ā, прус. ā или a). Г. Хирт и А. Мейе склонялись к мысли³¹, что праиндоевропейское ō, чередовавшееся с праиндоевропейским ē, в балтийских языках перешло в ā, тогда как праиндоевропейское ō, не участвовавшее в чередовании гласных, перешло в uo. Несостоятельность этого мнения показывает чередование гласных в примере типа brėžti: bruožas (см. с. 62 настоящей работы), а также тот факт, что неподлежащее аблауту праиндоевропейское ō довольно часто представлено в балтийских языках гласным ā (см. с. 62 настоящей работы).

В последние годы развитие праиндоевропейского ō (как и вокализма балтийских языков в целом) стали связывать (Я. Казлаускас, В. Мажюлис³²) с системой ударения: в ударной позиции праиндоевропейское ō в восточнобалтийских языках перешло в uo, в прусских диалектах, вероятнее всего, сохранилось неизменным, а в безударной позиции слилось в балтийских языках с праиндоевропейским ā. Утверждение, что развитие праиндоевропейского ō (и вокализма в целом) зависит от системы ударения, основано на фактах живого литовского языка. Так, во многих восточноаукштайтских говорах оппозиция рефлексов праиндоевропейских ō и ā в безударной позиции устранена: в одних восточноаукштайтских говорах вместо праиндоевропейских ō и ā здесь употребляется a (полудолгий или краткий), в других (например, в окрестностях Купишкиса и др.) — o (полудолгий или краткий), в третьих (например, в окрестностях Рагувы и др.) — u (обычно редуцированный краткий). Оппозиция рефлексов праиндоевропейских ō и ā также

¹⁸ J. Endzelin, Le. nākt: li. nókti: got. nēh und der Wechsel von ē und ā, p. 27.

¹⁹ A. Meillet, Introduction à l’étude comparative des langues indo-européennes, p. 153–168.

²⁰ E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, p. 78.

²¹ J. Zubatý, Zum baltischen ū, BB, 18, 1892, p. 241–266.

²² K. Brugmann, Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, I, 1, p. 151–152, 158.

²³ H. Hirt, Indogermanische Grammatik, II, Heidelberg, 1921, p. 33, 180.

²⁴ A. Meillet, op. cit., p. 100–104.

²⁵ N. van Wijk, Les voyelles uo, ie en letto-lituanien et en russe, StB, 4, 1935, p. 144.

²⁶ Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, p. 196 (išnaša).

²⁷ J. Safarewicz, Przyczynki do zagadnienia wspólnoty bałto-słowiańskiej, p. 199–202.

²⁸ H. Krahe, Indogermanische Sprachwissenschaft, I, Berlin, 1958, p. 57.

²⁹ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 150.

³⁰ J. Zubatý, op. cit., p. 241. Ср. J. Otrebski, Przyczynki słowiańsko-litewskie, I, Wilno, 1930, p. 53–54. Теорию Я. Зубата включили в свои сравнительные грамматики индоевропейских языков К. Бругман и Г. Хирт; см. K. Brugmann, op. cit., p. 151–152, 158 и H. Hirt, op. cit., p. 33, 180.

³¹ H. Hirt, op. cit., p. 33; A. Meillet, op. cit., p. 100–104; критические замечания по поводу мнения H. Hirta см. K. Būga, RR, II, p. 242.

³² И. Казлаускас, К развитию общебалтийской системы гласных, p. 24; В. Мажюлис, Заметки по прусскому вокализму, p. 195–196; V. Mažiulis, Remarques sur le vocalisme du vieux prussien, p. 53–59.

5. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

65

нет у западных аукштайтов около Смалининкай (здесь имеется долгий o с очень слабой дифтонгизацией, а иногда и отчетливый дифтонг ou) и у западных жемайтов около Прекуле (здесь имеется долгий o³³. Таким образом, в безударной позиции в этих говорах вместо ide. ō и ā существовал лабиализованный звук ā (более адекватным графическим обозначением было бы ā); в одних говорах он превратился в a, в других — в o, u или даже в дифтонг ou.

В ударной позиции различие рефлексов ide. ō и ā в этих говорах сохраняется. Материал балтийских языков, касающийся судьбы ide. ō в балтийских языках, по-видимому, также не противоречит упомянутой мысли (о зависимости развития ide. ō от акцентной системы): в литовском языке uo во многих случаях встречается в словах баритонной парадигмы (ср. brúožas, júosta, plúoštas, rúožas³⁴, súodžiai, úodas, úoga, úolektis, úosis и др.). В словах подвижной акцентной парадигмы (например, puõta) мог быть обобщен вокализм баритонных падежных форм (ср. acc. sing. puõtą).

Литовское o, соответствующее ō других ide. языков, довольно часто бывает безударным (ср. nor-ėti, bog-inti, kriog-úoti, kor-ỹs, kor-ýtas, slog-à, slog-inti, sod-inti, tvorà, vilk-o, vorai, žmonių, žolė и др.). Здесь следует учитывать также такие факторы, как аналогия и обобщение: вокализм форм с безударным ō мог быть обобщен и в формах с ударным ō. Так могло возникнуть o в ударной позиции. Возможно было и обратное: вокализм форм с ударным ō, закономерно перешедшим в uo, мог быть перенесен в безударную позицию форм того же корня. Так могло возникнуть uo в безударной позиции. Таким образом становится понятным наличие дублетных корней, ср. лит. šúo-lis и šõ-k-ti, а также лит. dúo-ti, латыш. duõ-t и др.-прус. dā-t.

Циркумфлекс в латышских словах juõsta, úoga, úoleks, uõsis и др. указывает на то, что прежде эти слова в латышском языке принадлежали к подвижной акцентной парадигме. Здесь также мог быть обобщен вокализм баритонных падежных форм.

Анализ материала балтийских языков показывает, что ide. ō и ā, как уже упоминалось, в безударной позиции в балтийских языках совпали. Результатом совпадения в балтийских языках, как и в славянских, по-видимому, было ā, ср. латыш. ā и др.-прус. (диалекта катехизисов) ā или a. На то, что литовское o восходит к более древнему ā (вероятно, с небольшой степенью лабиализации), указывают литовские говоры и старые письменные источники (ср. a[ō] в катехизисе М. Мажвидаса); подробнее об этом см. на с. 56 настоящей работы.

Следовательно, совпадение долгих гласных ide. началось и в балтийских языках. Причиной, задержавшей дальнейшее совпадение долгих гласных ide. ō и ā в балтийских языках, по-видимому, было то, что балтийское ō (ide. ō) вступило в корреляцию с балтийским ē₂, возникшим в ударной позиции из ē и, по-видимому, из ā³⁵ (ср., например, лит. piẽmõ и фин. paimen из балт. *pai-men, ср. греч. ποιμήν). О корреляционном развитии балтийских ō и ē₂ свидетельствуют их дифтонгизация (ср. аукштайтские uo и ie, жемайтские ộu и ẹi) и дальнейшее сужение (ср. жемайтские ū и ī) в литовских говорах. После возникновения этой корреляции долгий гласный восточнобалтийских языков vo-

³³ Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 69, 86—87 ir žemėlapiai Nr. 29, Nr. 59.

³⁴ В DLKŽ (p. 687) для слова rúožas указана третья акцентная парадигма.

³⁵ H. Hirt, О восходящем и нисходящем тоне в индоевропейских языках, IF, 1, 1892, p. 32—41; J. Endzelin, Литовско-латышские заметки. I. О литовско-латышском ie, „Lietuvių tauta“, II, Vilnius, 1911, p. 284—291; FBR, 12, 1932, p. 180—181; K. Būga, RR, II, p. 90, 277; Chr. S. Stang, Вклад в проблему дифтонга ie в литовском языке, „Die Welt der Slaven“, I, 2. Heft, 1956, p. 137—139; J. Kuryłowicz, Латышско-литовская монофтонгизация ai, ei>ie, BPTJ, 15, 1965; P. Skardžius, Об изменении ai, ei>ie в литовском языке, ZfslPh, 26, 1958, p. 375—382; И. ЭнДзелин, О происхождении литовско-латышского ie, ИОРЯС, 12, I, 1907, p. 40—66.

56

Система вокализма стала симметричной, в ней не осталось пустых мест, и продвижение долгого гласного ō к ā прекратилось.

Однако корреляция ō: ē₂ возникла лишь в языковом единстве восточных балтов (после IV — III вв. до н. э.). В прусском языке, по-видимому, условий для её возникновения не было, поскольку здесь дифтонг ei (а также ai) не монофтонгизировался (ср. прус. deiws, eit и др.)³⁶.

По этой причине совпадение долгих гласных праиндоевропейского языка ō и ā в прусском могло продолжаться и далее, то есть распространиться из безударной позиции также и на ударную. Правда, фрагментарность письменных памятников прусского языка не позволяет сказать, какова была действительная судьба праиндоевропейских ō и ā в прусском. На то, что здесь оппозиция ō и ā могла быть устранена, указывают следующие обстоятельства:

1) одинаковое графическое обозначение рефлексов праиндоевропейских ō и ā в Эльбингском словаре (графемы o и oa);

2) переход рефлексов праиндоевропейских ō и ā в ū или u после губных и, по-видимому, также после заднеязычных согласных в диалекте катехизисов.

Все рассматривавшиеся здесь изменения праиндоевропейских ō и ā происходили на более поздних этапах развития балтийских языков.

При рассмотрении вопроса о древнейших отношениях между балтийскими и славянскими языками важно, что балтийские языки (восточнобалтийские — несомненно) продолжали различать праиндоевропейские ō и ā. Нельзя сомневаться и в том, что балтийские языки различали эти гласные также в древнейшие периоды своей истории.

О том, что в древнейшие периоды своего развития балтийские языки различали два долгих гласных, свидетельствуют заимствования балтийского происхождения в прибалтийско-финских языках, где балтийское ō во многих случаях передаётся финским uu (ср. фин. huuta и лит. šluota; фин. kuuro и латыш. kuorns «глухой»), а балтийское ā — финским uo (ср. фин. vuota и лит. óda, фин. tuohi и лит. tošis, фин. luoma и лит. lomà). Кроме того, из заимствований видно, что балтийское ā обладало некоторой степенью лабиализации (фин. uo < *oo).

Как уже отмечалось, в славянских языках оппозиция рефлексов долгих праиндоевропейских гласных ō и ā исчезла.

Фонологические исследования последних лет (А. Мартине, В. Журавлёв и др.) показали, что совпадение долгих праиндоевропейских гласных ō и ā наряду с краткими праиндоевропейскими гласными o и a было одним из первых изменений в системе вокализма славянских языков. Фонологические исследования также установили, что одновременно с процессом палатализации согласных в славянских языках происходил другой процесс — лабиализация согласных, стоявших перед лабиализованными гласными. Фонологическая сущность этих процессов состояла в том, что гласные передавали свои дифференциальные признаки «диезность — бемольность» предшествующим согласным³⁷. Совпадение долгих праиндоевропейских гласных ō и ā в славянских языках связано с одним из этих процессов — с делабиализацией гласных и лабиализацией согласных. Началом процесса делабиализации гласных считается нейтрализация o и a в позиции после губных согласных, то есть могли совпасть и перестать различаться группы po: pa, bo: ba, me: ma, uo: ua, pō: pā, bō: bā... Бемольность является конститутивным признаком губных согласных, поэтому для гласных, непосредственно следующих за губными согласными, она стала нерелевантной. Результат совпадения гласных o и a

³⁶ E. Berneker, Die preussische Sprache, I, Lautlehre, p. 16—18; R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, Göttingen, 1910, p. 137—141; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 29.

³⁷ В. К. Журавлев, Формирование группового сингармонизма в праславянском языке, ВЯ, 4, 1961, р. 35.

5*

67

из-за диссимилятивной нейтрализации должно было быть a. Позже, когда дифференциальный признак гласных o и ō — «бемольность» — перешёл к предшествующим им согласным, гласные o и a совпали и в других позициях (после зубных согласных и т. д.)³⁸.

Точная хронология совпадения ō и ā неизвестна. Ясно лишь, что во время контактов славянских языков с германскими и греческим (примерно с первых веков н. э.) в славянских языках ō уже не было: долгий закрытый ō германских и греческого языков передаётся в славянских языках гласным ū, ср. др.-слав. bukъvi «буквы» из гот. bōkōs «книги», др.-слав. Solomunъ из гр. Σολομών.

Можно предположить, что до нейтрализации оппозиции рефлексов иде. ō и ā в славянских языках эти гласные сохранялись. Возможно, об этом свидетельствуют и некоторые различия их рефлексов в окончаниях. Так, дательный падеж единственного числа o-основ индоевропейской языковой общности имел окончание *-ōi, а ā-основ — *-āi. Если бы эти окончания фонетически совпали вследствие нейтрализации оппозиции ō и ā, у обеих основ было бы одно и то же окончание. Однако это не так: в старославянском языке o-основа здесь имеет -u (ср. rab-u), а ā-основа — ē (ср. žen-ē).

Первоначальная система долгих гласных славянских языков, как и балтийских, вероятно, была такой:

ī ū ē ō ā

И балтийские, и славянские языки унаследовали эту треугольную систему от диалектов северного ареала индоевропейской языковой общности (ср., например, совершенно такую же первоначальную систему долгих гласных германских языков) и, вероятнее всего, сохраняли её без изменений в первые столетия своего самостоятельного существования.

Поскольку проблема древнейших отношений балтийских и славянских языков — это проблема отношений балтийских и славянских диалектов, существовавших между ними в первые столетия после отделения от индоевропейской языковой общности, само собой разумеется, что сохранение оппозиции иде. ō и ā в балтийских языках и её устранение в славянских языках нельзя считать ни аргументом в пользу теории балто-славянского языкового единства, ни контраргументом. Судьба гласных ō и ā характеризует более поздние этапы развития балтийских и славянских языков и их тенденции.

Дальнейшее развитие иде. ō и ā в балтийских и славянских языках объединяло то, что долгие гласные имели тенденцию к совпадению. Благодаря этой особенности балтийские и славянские языки входят в тот же ареал, что и германские и индо-иранские языки.

Однако балтийские и славянские языки также значительно различаются судьбой иде. ō и ā. В славянских языках долгие гласные иде. совпали повсеместно, а в балтийских — только в безударной позиции. Различие долгих гласных, унаследованное от индоевропейской языковой общности, балтийские языки (восточнобалтийские — несомненно) сохранили до наших дней (лит. uo: o, латыш. uo: ā).

Балтийские и славянские языки различаются не только результатами развития долгих гласных иде., но и самими тенденциями развития систем долгих гласных. Система долгих гласных балтийских языков имела тенденцию к сужению и лабиализации, поэтому балтийские ō и ē₂ в литовском языке превратились в uo и ie, а балтийские ā и ē изменились в o и ė. В славянских языках, напротив, была заметна тенденция к расширению системы долгих гласных и делабиализации. Поэтому славянские ō и ū превратились в гласные a и y.

³⁸ Б. К. Журавлев, op. cit., p. 35–36.

68

Развитие ие. дифтонга eu

Каков был рефлекс и.-е. дифтонга eu в балтийских и славянских языках, до сих пор окончательно не выяснено.

В одних случаях и.-е. дифтонг eu (ēu) отражается в восточнобалтийском jau и славянском ju (из славянского *jau), ср.:

лит. liaukà и liauka (Карсакишкис, Паневежис), мн. ч. liaukos «такая болезнь свиней», liaūkti «бежать, обильно течь», латыш. ļauka и laukas¹ «болезнь свиней»: греч. λεύκη «сыпь» (это слово, как полагают, финны заимствовали из балтийских языков, ср. фин. leuka «подбородок»²; это указывало бы на то, что в период заимствования у балтов был лишь дифтонг eu);

лит. liaupsė, вин. п. ед. ч. liaūpse (из *leub-s-), др.-слав. ljubъ «милый»: гот. liufs, др.-верх.-нем. liob «милый» (гот. iu, др.-верх.-нем. io из и.-е. eu);

лит. liaudis и liaudžia, вин. п. ед. ч. liaudžią (Валькининкай, Родунья), латыш. мн. ч. ļaudis и диал. ļauži, др.-слав. ljudьje «люди», др.-рус. ljudi «народ»: др.-верх.-нем. liut «люди» (iu из и.-е. eu);

лит. siāuras, латыш. sāurs: греч. εὔριπος «пролив» (греч. εὐ- может восходить к *seu-);

лит. šiāurė (из *ḱeu-r-): др.-рус. séverъ (из *k’ēu-er-).

Есть немало случаев, когда дифтонгу eu в других индоевропейских языках в балтийских языках соответствует au, а в славянских — u (из славянского *au), ср.:

лит. baūsti: др.-слав. bljusti «наблюдать, понимать», греч. πεύθομαι «понимаю, испытываю», гот. ana-biudan «приказывать, обязывать» (гот. iu из и.-е. eu);

лит. naūjas, прус. nauns, лит. *navas (форма, реконструированная лингвистами на основании названия деревни Nav-ikai и фамилии Nav-ikas): гот. niujis, греч. νέος «новый, молодой» (из *νέFος), хетт. neua-; однако др.-слав. novo, лат. novus, галльск. (топоним) Novio-dūnum (ср. лит. Naujamiestis) свидетельствуют о наличии и.-е. *nou-;

лит. laūkas и láukas «животное с белой мордой или белым лбом», латыш. lauks: греч. λευκός «белый» (это слово финны заимствовали из балтийских языков, ср. фин. laukki «белое пятно на животном», в корне которого имеется дифтонг au);

лит. raūdas, латыш. raūds, др.-слав. ruda «металл», рус. румяный (рус. rum- из *raud-m-): древнеангл. réod «красноватый», греч. ἐρεύθω «краснею».

Уже приведенный здесь материал показывает, что нелегко однозначно сказать, каков был рефлекс и.-е. eu в балтийских и славянских языках: лит. jau и слав. ju или лит. au и слав. u.

Одни исследователи (Й. Шмидт³, Г. Ульянов⁴, Э. Бернекер⁵, В. Порциг-

¹ Форму laukos у К. Ширвида (C. Szyrwid, Dictionarium trium linguarum, Quinta editio, Vilnae, 1713, p. 136), попавшую в словари К. Мюленбаха—Я. Эндзелина и Э. Френкеля (K. Mü len b a c h a Latviešu valodas vārdnīca. Redigējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns, II, Rīgā, 1925–1927, p. 426; E. Fraenkel, LEW, p. 361), вероятнее всего, следует исправить на liaukos, поскольку: 1) в других источниках форма laukos (с твердым l-) неизвестна; 2) в третьем издании словаря К. Ширвида (C. Szyrwid, Dictionarium trium linguarum, Tertia editio, Vilnae, 1642, p. 157, 528) имеется Laukos (= liaukos). См. K. Pakalka, Konstantino Širvydo žodyno „Dictionarium trium linguarum“ lietuviškų žodžių registras (LTSR MA Lietuvių kalbos ir literatūros institutas, 1964, mašinraštis).

² Некоторые исследователи (E. Nieminenas, Y. Toivonenas) отрицают балтийское происхождение фин. leuka, см. A. Sabaliauskas, Baltų ir Pabaltijo suomių kalbų santykiai, LKK, 6, 1963, p. 121.

³ J. Schmidt, Что доказывает e европейских языков в пользу предположения о едином праевропейском языке?, KZ, 23, 1877, p. 352–353.

⁴ Г. Ульянов, Основы настоящего времени в старославянском и литовском языках, Варшава, 1888, p. 36, 64, 100.

⁵ E. Berneker, О рефлексах eu в балто-славянской языковой ветви, IF, 10, 1899, p. 145–167; ср. AfslPh, 25, 1903, p. 487.

69

скис⁶, E. Cupica⁷, J. Endzelynas⁸, H. Pedersenas⁹ и др.) полагали, что праиндоевропейское eu закономерно перешло в балтийских языках в jau, а в славянских — в ju. H. Pedersenas добавил, что одного слова liaukà (ср. греч. λεύκη) якобы достаточно, чтобы доказать, что праиндоевропейское eu в литовском языке перешло в jau¹⁰.

Поскольку упомянутые исследователи считали переход праиндоевропейского eu в лит. jau закономерным, все случаи, когда литовскому (и другим балтийским) au соответствует eu в других индоевропейских языках, по их мнению, должны были быть исключениями. Поэтому требовалось найти способы их объяснить.

Исследовав этот вопрос, V. Poržežinskis пришёл к выводу¹¹, что в балтийском языковом единстве мягкие согласные перед eu под влиянием согласных, стоявших перед u (где они были твёрдыми), в части слов заменились твёрдыми. Таким образом, группа «мягкий согласный + дифтонг eu» в литовском и латышском языках превратилась в группу «мягкий согласный + дифтонг au», а в прусском языке — в группу «мягкий согласный + дифтонг eu». Группа «твёрдый согласный + дифтонг eu» превратилась в группу «твёрдый согласный + дифтонг au». С этим мнением V. Poržežinskio согласился E. Bernekeris¹², указав, что так можно объяснить многие исключения, где au стоит вместо ожидаемого jau.

Совершенно иначе пытался объяснить происхождение au H. Pedersenas¹³. В слове tautà, по его мнению, t…t могло измениться на t…t под ассимилирующим воздействием второго t. В слове laũkas гласный o мог появиться из другого слова того же корня. А naũjas вместо *niaujas могло возникнуть в результате диссимиляции или иным путём.

Так же возникновение дифтонга au в слове tautà ещё в 1907 г. объяснял E. Cupica¹⁴. Эти объяснения появления au вместо ожидаемого jau не вполне убедительны. Так, V. Poržežinskis не доказал, почему в одних случаях мягкие согласные заменились твёрдыми, а в других — нет. Его концепция не объясняет, почему, например, прус. peuse не превратилось в *pause, хотя в балтийском языковом единстве существовало родственное слово, в котором p- перед u было твёрдым (ср. лит. pušis). Согласно концепции V. Poržežinskio, как раз следовало бы ожидать такой замены. Разумеется, можно предположить, что в слове tautà имела место ассимиляция, как утверждают E. Cupica и H. Pedersenas, но подкрепить это фактами трудно.

O. Videman as¹⁵, K. Johansonas¹⁶, J. Mikola¹⁷, A. Meilė¹⁸ и др. полагали, что jau возникло в балтийских языках только из праиндоевропейского ēu, а дифтонг au отражает праиндоевропейское eu. В славянских языках, по их мнению, ju могло возникнуть как из праиндоевропейского ēu, так и из праиндоевропейского eu. Мнению этих исследователей не противоречат многие примеры из литовского языка, где jau происходит из краткого праиндоевропейского дифтонга eu.

Критерий, позволяющий установить, где праиндоевропейское eu перешло в jau, а где — в au, пытался определить J. Zubatas¹⁹. По его мнению, праиндоевропейское eu в балтийских и славянских языках перешло соответственно в jau и ju перед гласными переднего ряда, а перед гласными заднего ряда изменилось соответственно в au и u.

⁶ В. Поржезинский, К истории форм спряжения в балтийских языках, Москва, 1901, p. 79–80.

⁷ E. Zupitza, Лит. naũjas, KZ, 40, 1907, p. 250–251.

⁸ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 79.

⁹ H. Pedersen, Лит. IAU, StB, 4, 1934–1935, p. 150–154.

¹⁰ H. Pedersen, указ. соч., p. 152.

¹¹ В. Поржезинский, указ. соч., p. 80.

¹² E. Berneker, AfslPh, 25, 1903, p. 489.

¹³ H. Pedersen, op. cit., p. 150–154.

¹⁴ E. Zupitza, op. cit., p. 254–255.

¹⁵ O. Wiedemann, Das litauische Präteritum, p. 17–18, 32, 184.

¹⁶ K. Johansson, Indische Etymologien, IF, 8, 1897, p. 172 (išnaša).

¹⁷ J. Mikkola, Urslavische Grammatik, I, p. 57–61.

¹⁸ A. Meillet, Le traitement de *-eu- en letto-lituanien, BSL, 25, 1924, p. 174–175.

¹⁹ J. Zubatý, AfslPh, 20, 1898, p. 396–397.

70

С объяснением Я. Зубатого, несколько его видоизменив, согласился Я. Эндзелин²⁰. По его мнению, балтийское au возникло из индоевропейского eu, вероятнее всего, не перед всеми гласными заднего ряда, а только перед ударными; ср. приводимые Я. Эндзелином примеры лит. tautā и гот. þiuda (-d- из -t- показывает, что эти слова издавна имели ударение на окончании), лит. laũkas и греч. λευκός.

Концепция Я. Зубатого и Я. Эндзелина²¹ не объясняет такие факты литовского языка, где au уже встречается перед гласными заднего ряда; ср., например, liaukà, siaũras, kiáuras, kiáutas и др. Кроме того, дифтонг au нередко встречается и в словах с постоянным ударением на корне; ср. kiaũlė, kiaũšis, liáudis, šiáurė и др.

Э. Бернекер²², Э. Цупица²³, К. Буга²⁴, Г. Шевелов²⁵ и др. склонны были считать, что балтийский дифтонг au произошёл из индоевропейского дифтонга, имевшего иную ступень чередования гласных, чем дифтонг eu. Возможность чередования гласных не исключал и Я. Эндзелин²⁶. Таким образом, например, лит. tautā следовало бы выводить не из индоевропейского *teutā, а из индоевропейского *toutā или *tautā.

Отдельно следует упомянуть мнение Я. Отрембского²⁷, согласно которому нормальным рефлексом индоевропейского дифтонга eu в (восточно)балтийских языках якобы является au с предшествующим твёрдым согласным. В славянских языках вследствие ранней палатализации согласных перед гласными переднего ряда индоевропейское eu превратилось в *jau (откуда позднее возникло ju). Поскольку индоевропейский дифтонг eu в балтийских языках изменился до палатализации согласных (то есть согласные перед гласными переднего ряда и перед йотом должны были ещё быть твёрдыми), дифтонг, в который превратилось eu, должен был быть au с предшествующим ему твёрдым согласным. Здесь Я. Отрембский обосновывает одно гипотетическое положение (переход eu в au) другим, также гипотетическим (твёрдость согласных и их палатализация). Его концепции противоречат многие слова литовского и латышского языков, дифтонг au в которых явно произошёл из индоевропейского eu.

В балтийских и славянских языках довольно часто встречаются случаи, когда один и тот же корень имеет два варианта — один с jau, другой с au (в славянских — ju и u). В корне лит. kiáunė и латыш. caune (c- из *kj-) присутствует jau, а в прус. caune и рус. куна́ — au. В одних славянских языках есть ju (ср. древнерус. плюща «лёгкие» и древнечеш. plučé), в других — u (ср. древнеслав. plušta и польск. płuca). Примеры из балтийских языков показывают, что здесь имеется корневой вокализм o-ступени; ср. лит. plaučiai, латыш. plāušas и прус. plauti. Если признать, что в балтийских и славянских языках индоевропейское eu в некоторых случаях закономерно перешло в au и соответственно в u, то эти факты заставляют предположить, что этот переход происходил очень поздно, уже в отдельных языках. Само собой разумеется, этого быть не могло. Финское заимствование laukk(i) показывает, что во время контактов балтийских и угро-финских языков в балтийских языках уже было au вместо eu других индоевропейских языков.

²⁰ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 83; J. Endzelin, Lettische Grammatik, p. 40—41.

²¹ Šią koncepciją pripažino V. Vondrakas ir A. Vajanas, W. Vondrák, Vergleichende slavische Grammatik, I, p. 41; A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 122—124.

²² «Немногие случаи, когда au, u, по-видимому, соответствуют друг другу, можно устранить, предположив наличие иной ступени аблаута», — E. Berneker, IF, 10, 1899, p. 167.

²³ E. Zupitza, op. cit., p. 250—251.

²⁴ K. Būga, RR, II, p. 348.

²⁵ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 272—275.

²⁶ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 82; J. Endzelin, Lettische Grammatik, p. 41.

²⁷ J. Otrębski, LP, 4, 1953, p. 308—312; Я. С. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, 5, 1954, p. 31—32.

71

Если бы мы предположили, что изменение ide. eu в балтских и славянских языках было закономерным процессом и происходило в балто-славянской языковой общности, то ни в коем случае в одних языках не могли бы возникнуть уже resp. ju, а в других — au.

Такое варьирование показывает, что либо вокализм o был унаследован от ide. языковой общности, либо возник в отдельных языках путем структурной аналогии. Поскольку, например, рядом с пр. caune не было формы с другой ступенью чередования гласных и поэтому структурная аналогия была невозможна, слово прусского языка могло произойти только от корня *kou-.

В балтских (и славянских) языках ide. eu превратилось в jau, возникло чередование гласных jau: au: u (ide. eu: ou: u). Во многих случаях мягкий согласный вытеснил твердый, стоявший перед ступенью u. Например, лит. griūti вместо ожидаемого *grūti возникло по аналогии с griáuti < *grēu-. Мягкий согласный был обобщен и в тех формах, в которых вследствие чередования гласных возникло o, ср. griovė вместо ожидаемого *grovė < *grōu-.²⁸

Можно представить и обратный процесс: твердый согласный, стоявший перед ступенью u, мог вытеснить мягкий согласный. Так, можно предположить, что лат. laukas (с твердым l-) возникло вместо *liaukas по аналогии с таким балтским словом (ср. пр. luckis «щепка»), где твердый l- был закономерен. Однако этому предположению противоречат такие слова, как пр. peuse и лит. pušis, пр. caune и лит. kiáunė. Хотя в балто-славянской языковой общности наряду с peuse существовало и pušis, peuse не превратилось из-за этого в *pause. По аналогии пр. caune также не могло возникнуть из *kiaune, поскольку нет слова, в котором согласный стоял бы перед ступенью u.

Все это показывает, что чередования с au в словах такого типа, как лит. kiáunė: пр. caune, следует объяснять фономорфологическими причинами.

Этот вывод, возможно, подтверждают и финские заимствования балтского происхождения. Можно предположить, что слова leuka и laukki финны заимствовали одновременно, поскольку оба связаны с названиями признаков живого существа. Эти заимствования показывают, что во время заимствования 1) в балтских языках уже существовало au вместо eu других ide. языков и 2) дифтонг eu еще не превратился в jau. Дифтонг eu превратился в jau значительно позже, чем eu перешел в au. Итак, процессы eu > au и eu > jau, вероятнее всего, не были связаны ни хронологически, ни структурно.

Упомянутые факты, по-видимому, позволяют часть слов балтских и славянских языков, имеющих au resp. u вместо eu других ide. языков, возводить к корню со ступенью o, ср.:

*kēu-g-: лит. kiáugė и *kōu-g-: лит. káugė, латыш. kaudze, др.-исл. haugr «холм»; *kēu-n-: лит. kiáunė, латыш. caūne и *kōu-n-: пр. caune, рус. куча; *leu-k-: греч. λευκός, гот. liuha «свет» и *lou-k-: лит. laukas, латыш. lāuks, лат. lūc-idus «светлый», греч. λούσσον (-σσ из *-kj-) «белая сердцевина ели»; *leu-k-: лит. liaukà, liaūkti, латыш. lauku, греч. λεύκη и *lou-k-: латыш. laukas; *leu-|*lēu-: лит. liáutis, liav-ōnas, латыш. laut «пускать», чеш. leviti «освобождать», гот. lēwjan «оставить на произвол судьбы» и *lou-|*lōu-: лит. lavōnas, пр. au-lāut «умирать»; *pleu-: др.-рус. pljuća «легкие», др.-чеш. pljuće, греч. πλεύμων и *plou-: лит. plaučiai, латыш. plaušas, пр. plauti, др.-слав. plušta, польск. płuca; *reu-d-: др.-англ. réod «красноватый», греч. ἐρεύθω «краснею» и *rou-d-: лит. raūdas, raud-ōnas, латыш. rauds, др.-слав. ruda «руда», рус. румяный (rum- из *raud-m-); *sreu-: лит. sriaumuō, греч. ῥεῦμα «течение» (ῥ- из *sr-) и *srou-: лит. srav-ėti, sraumuo, латыш. strāume, др.-рус. strumenь «ручей» (stru- из *srau-);

²⁸ Возможно, по сходным и другим не вполне ясным причинам в одном литовском диалекте (в некоторых формах) r мягкое, а в другом — твердое; см. Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 153–156.

72

*teut-: гот. piuda «народ», иллирийское (личное имя) Teuta и *tou-t-: лит. tautà, лат. tāuta, пр. tauto, оск. touto «государство», кимр. tūd «страна» (tū- из *tou-), др.-ирл. tuath «народ» (tua- из *tou-).

Следует добавить, что лишь часть слов балтийских и славянских языков с корневым вокализмом o может восходить ко времени индоевропейской языковой общности. Это относится, например, к литовскому слову tautà и его родственным формам: в одних индоевропейских диалектах могла быть ступень *teu-, а в других — ступень *tou-. Однако варианты большинства слов с чередовательными ступенями гласных e и o могли возникнуть уже в балтийских и славянских языках, поскольку чередование гласных в балтийских языках (например, в литовском) остается живым и сегодня. Так, в одних балтийских диалектах было слово kiáunę со ступенью чередования гласных e, а в других — со ступенью o (ср. пр. caune).

В некоторых литовских словах дифтонг au действительно может соответствовать индоевропейскому eu. Такие формы настоящего времени, как keičia, sėka (pasaka) и др., корни которых имеют вокализм ступени e, показывают, что и в формах baudžia, plaukia, smaukia должен быть вокализм ступени e, поскольку итеративно-каузативные глаголы обычно имеют вокализм ступени o; ср. kaityti, sakyti и baũdinti, plaũkyti, smaũkyti. О том, что древним корневым дифтонгом в этих формах настоящего времени был eu, свидетельствуют и соответствующие слова других индоевропейских языков; ср. лит. baudžia и др.-слав. bljūsti, лит. plaukia и др.-в.-нем. fliogen «лететь» (io из eu), лит. smaukia и др.-сканд. smjūga «протискиваться, проскальзывать» (ju из eu). В корневом дифтонге древних форм *beudja, *pleukja и *smeukja eu заменился на au не потому, что индоевропейский eu закономерно перешел бы в балтийских языках в au, а, по-видимому, потому, что вокализм этих форм настоящего времени уподобился вокализму других форм той же основы со ступенью o.

Следовательно, можно полагать, что, за исключением нескольких глаголов, в которых ou, вероятнее всего, возникло аналогическим путем вместо более древнего eu, индоевропейский дифтонг eu в балтийских (и славянских) языках не перешел в au. Все те слова балтийских и славянских языков, в корне которых имеется au или u вместо eu других индоевропейских языков, вероятнее всего, происходят от форм с вокализмом ступени o.

Индоевропейский дифтонг eu закономерно перешел в балтийских и славянских языках в jau или ju. Это фонетическое явление считается балто-славянской инновацией, свидетельствующей о тесных связях этих языков и подкрепляющей теорию балто-славянского языкового единства.

Рассматривать переход индоевропейского eu в jau или ju как аргумент в пользу балто-славянского языкового единства можно лишь в том случае, если индоевропейское eu перешло бы в jau или ju во время балто-славянского единства. Однако, по-видимому, нет никаких оснований считать это фонетическое явление столь древним.

Нельзя с уверенностью утверждать, что переход индоевропейского eu в jau был общебалтийским. По памятникам прусского языка трудно установить, каков был в прусском рефлекс индоевропейского дифтонга eu. Написания типа bleusky в Эльбингском словаре двусмысленны. Некоторые исследователи полагают²⁹, что написание eu обозначает дифтонг au после смягченного согласного. Следовательно, и в прусском индоевропейское eu перешло в jau. Р. Траутманн обращает внимание и на сходное написание jau в старых памятниках литовского языка, например gereus вместо geriaus в сочинениях М. Даукши³⁰. Другие придерживаются мнения³¹, что прусское eu действительно обозначает дифтонг eu, а не jau. Согласно их точке зрения, в прусском индоевропейское eu сохранилось без изменений.

²⁹ R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 148—149; J. Endzelīns, Prūsų tekstu grafika, FBR, 15, 1935, p. 97—98; Senprūšu valoda, p. 30; V. Mažiulis, Prūsų kalbos paminklai, Vilnius, 1966, p. 54—55.

³⁰ R. Trautmann, op. cit., p. 148.

³¹ J. Otrębski, LP, 4, 1953, p. 308—312.

73

Все исследователи приводят в качестве аргумента прус. iaukint (= лит. jaukinti), которое, как считается, свидетельствует о том, что в прусском языке ие. eu также перешло в iau. Однако этот аргумент ненадёжен, поскольку у этого слова мог быть и корень *ouk- (не *euk-). Именно вокализм корня o подходит для каузативного значения глагола прус. iaukint и лит. jaukinti. О том, что j- здесь может быть протетическим, свидетельствуют ст.-слав. učiti (u- из *au-) и др.-инд. ókah «дом».

Слова, которые в эльбингском словарике записаны с диграфом eu (ew), таковы: bleusky 286, geauris 757 (ср. лит. giaurÿs LKŽ, III, 282), gleuptene 247, keutaris 762, keuto 156, 497 (ср. лит. kiáutas), peuse 597, skewre 685 (ср. лит. kiáglė). Обращает на себя внимание тот факт, что перед этим диграфом здесь никогда не стоят графемы i, y или g, которые можно было бы интерпретировать как знаки мягкости согласных. Именно такого графического обозначения мы ожидали бы, если бы в этих словах в прусском языке имелось сочетание iau. Правда, упомянутые графемы в эльбингском словарике иногда встречаются и перед гласными переднего ряда, ср. plieynis 38 наряду с pleynis 75. Поэтому следует обратить внимание на написание слова keuto: оба раза оно зафиксировано одинаково, т. е. с диграфом eu. Всё это как будто указывает на то, что в упомянутых словах эльбингского словарика был дифтонг eu.

Исходя из того, что в прусском языке сочетание *sj перешло в š (ср. schuwikis 496, schu-meno 507, schuwan 471), обычно склонны считать, что в прусском языке j выпал и после других согласных (зубных, заднеязычных), смягчив эти согласные³². Однако некоторые написания, особенно употребление графемы g, как будто указывают на то, что здесь всё же обозначается звук j; ср., например, angurgis 565, ansalgis 506, kargis 410, saligan 468, wargien 525 (ср. cugis 518 = лит. kūjis, где графема g обозначает звук j). Весьма сомнительно, что здесь графема g обозначала бы мягкость согласных³³. Как показывают литовский и латышский языки, j не обязательно должен был выпасть одновременно во всех позициях: в одних случаях (например, после t, d) он выпал раньше, в других (например, после губных согласных) — позже; в одних случаях результатом этого выпадения было одно, в других — другое. Поэтому изменение сочетания *sj вовсе не свидетельствует о том, что изменились и сочетания других согласных с j. Правда, даже сами сторонники концепции палатализации «йотированных» согласных полностью не отрицают, что после губных согласных j в прусском языке ещё сохранялся³⁴. В данном случае написания в Эльбингском словарике таковы: piuclan 547 (в начале слова), kalabian 424, tarbio 325, knapios 268, wupyan 9, wormyan 465, samyen 235, clawio 375, perwios 281. Выясняя, существовал ли в прусском языке ещё дифтонг eu или прусские диалекты уже имели на его месте jau, не столь важно, что обозначают написания bia, bio, piu, pio, pya, mya, mye и wio: сочетание губного согласного с j или палатализованный губной согласный перед гласными заднего ряда. Важно то, что графическое представление этой позиции отличается от графического представления аналогичной позиции в слове peuse: если бы дифтонг eu в прусском языке перешёл в jau, то и здесь (то есть в слове peuse) мы ожидали бы такого же графического обозначения губного согласного (с j или палатализованного) перед гласным заднего ряда (*pjau, *pyau или *pyeu). Не отражает ли различное графическое представление лишь различие фонетического комплекса (в приведённых выше примерах pja или p’a..., а в слове peuse — pe)? Говоря о фонетической интерпретации графики памятников прусского языка, стоит вспомнить и то, как Я. Эндзелин объясняет написание во II катехизисе pvienkts. Он предполагает, что

³² J. Endzelins, Prūšu tekstu grafika, p. 96–98; T. Milewski, Przyczynki do gramatyki pruskiej, „Slavia Occidentalis“, 15, 1936, p. 102–108; V. Mažiulis, op. cit., p. 54–55.

³³ Ср. скептическое толкование Я. Эндзелином слова wargien: «je te vēl iesprausts aiz g varbūt tāpēc, lai g-burtu te kas nelasītu ka vēlāro balsīgo šļēdeni», — J. Endzelins, op. cit., p. 97.

³⁴ J. Endzelins, op. cit., p. 98; V. Mažiulis, op. cit., p. 55.

74

здесь после губного согласного мог появиться j³⁵. Таким образом, j мог обозначаться даже перед гласными переднего ряда.

Совершенно аналогичным образом в эльбингском словарике обозначаются перед гласными заднего ряда и другие согласные (с j или палатализованные); ср. maldian 438, median 586, medione 699, brunyos 419, dragios 386 и др. Подобным образом они должны были бы обозначаться и в словах keutaris, keuto, skевre, geauris, если бы здесь эти согласные стояли перед гласными заднего ряда. Кроме того, следует обратить внимание на тот факт, что в эльбингском словарике графемы i, y после согласных перед гласными переднего ряда обычно не пишутся (ср. deywis 1, deynayno 5, metis 166 и т. д.), за исключением, разумеется, отдельных случаев (например, plienis 38 наряду с pleynis 75, geyте 339 и др.). Таким образом, и в упомянутых словах с диграфом eu (ew), вероятнее всего, имелся гласный переднего ряда, а значит, и дифтонг eu.

Вместе с тем выясняется, что нет и достоверных данных, свидетельствующих о том, что переход ие. eu в дифтонг jau был общебалтским явлением.

К моменту изменения ие. дифтонга eu в балтийских (восточных) и славянских языках сложились совершенно различные фонологические ситуации: в балтийских языках это изменение было связано с одними фонологическими процессами, а в славянских — с совершенно другими.

Фонетический переход eu в jau предполагает расширение и отодвигание назад гласного e в позиции перед u (по-видимому, прежде всего там, где этот гласный имел акутовую интонацию), т. е. e→ā. О возможности такого фонетического явления свидетельствует литовский язык, в котором наблюдаются случаи, когда гласный e перед u или v расширяется и отодвигается назад, ср. kliāvas ir klēvas во многих диалектах. Перед v (u) жемайты во многих местах произносят a с предшествующим мягким согласным. Здесь даже вместо ē, возникшего из ei, произносится a, ср. kr’āus «кривой»³⁶, š’āvā «шивый». Возникший из e перед u гласный a фонетически мог быть очень близок к гласному a, также стоявшему перед u (из древних дифтонгов āu и ōu), а после j гласный a мог и полностью совпасть с ā. Когда гласный o перешёл в a, гласные a и ā стали вариантами фонемы /a/. Таким образом, вариант ā мог фонологизоваться, иными словами, вместо реализации фонемы /e/ в сегменте CāuC (C обозначает согласные) появилась реализация фонемы /a/, т. е. CāuC → C’auC.

Согласные перед передними гласными уже тогда должны были отличаться от согласных перед задними гласными. Первые были палатальными, вторые — велярными. Позиция перед j, вероятнее всего, была нейтральной. После упомянутых выше изменений палатальные согласные оказались перед задним гласным a. Такое положение не могло долго сохраняться, поскольку оно противоречило всей системе, в которой палатальные согласные стояли только перед передними гласными, а задние гласные — только после велярных согласных. Эта аномалия могла быть устранена двумя способами: 1) C’auC должно было перейти в CauC (перед задним гласным возможен только велярный согласный); 2) C’auC должно было перейти в CjauC (перед задним гласным палатальный согласный возможен только перед j). Реализация первой возможности была сопряжена с большими трудностями, чем второй: согласные в этой позиции должны были перейти из класса палатальных согласных в класс велярных. Хотя между классами палатальных и велярных согласных и существовало отношение дополнительной дистрибуции, реализация первой возможности всё же должна была стать кардинальным сдвигом в системе. Поэтому, по-видимому, и реализовалась вторая возможность, поскольку, кроме того, её осуществление было компромиссным: позиция перед j была нейтральной, следовательно

³⁵ J. Endzelīns, op. cit., p. 96.

³⁶ Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, p. 51.

75

Здесь согласные были ни палатальными, ни велярными (соотв. и палатальными, и велярными). Вставка йота устранила возникшее противоречие в системе.

Кстати, в некоторых случаях, особенно когда наряду с ними существовал вариант корня с дифтонгом au (и ou), корень типа C’auC- мог легко замениться корнем типа CauC-. По-видимому, так и произошло в глаголах, ср. daužia вместо закономерного *djaūžia по аналогии с daužyti.

В праславянском языке монофтонгизация дифтонга eu при предшествующем палатальном согласном была связана с формированием составных групповых фонем. При их формировании сонанты (в том числе и u) присоединялись к предшествовавшим таким фонемам и становились слоговыми, поскольку слогообразующим обычно был последний элемент групповой фонемы. Позднее, после трансфонологизации дифференциальных признаков «открытость: закрытость» в дифференциальные признаки «долгота: краткость», гласные, уже ставшие неслоговыми, превратились в избыточные показатели диезности и поэтому легко исчезли.

Когда групповая фонема C’eu превратилась в C’+u, в праславянской фонологической системе возник уникальный случай: диезный согласный оказался перед бемольным гласным. Противоречие между диезным согласным и следующим за ним бемольным гласным могло быть устранено посредством образования нейтральных групповых фонем. Возникшие таким образом нейтральные (ни диезные, ни бемольные) согласные (например, b) должны были совпасть с уже существовавшими в системе нейтральными согласными (например, b из bjV) и дать те же рефлексы. Вероятно, поэтому рефлексы согласных, стоявших как перед j, так и перед дифтонгом eu, одинаковы во всех славянских языках³⁷.

Итак, интерпретация фонологического превращения ие. eu в jaū в балтийских языках и в ’u в славянских языках окончательно подтверждает интуитивное предположение, что это изменение было совершенно самостоятельным явлением балтийских и славянских языков. Ие. дифтонг eu изменялся в балтийских и славянских языках не только в различных системных условиях и под воздействием разных системных факторов, но и фонетическая сущность этого изменения была различной: в (восточно)балтийских языках eu превратился в jaū, а в славянских языках — просто в ’u. Судьба ие. дифтонга eu представляет собой очевидный пример параллельного развития балтийских и славянских языков. Этот пример показывает, что общие тенденции развития балтийских и славянских языков, поддерживаемые географическим соседством, существовали и на более поздних этапах истории этих языков.

Судьба ие. слоговых сонантов

Ие. слоговые сонанты l, r, m, n (далее обозначаемые R) в балтийских и славянских языках превратились в il, ir, im, in или, реже, в ul, ur, um, un (далее обозначаемые iR и uR). Их одинаковая судьба особенно сближает балтийские и славянские языки.

Ие. краткие сонанты R превратились в iR или uR (с циркумфлексом), ср.:

a) лит. vilkas, латыш. vilks, прус. wilkis, др.-слав. vlъkъ, рус. волк, серб.-хорв. vuk (из слав. *vьlkъ): др.-инд. vṛ́kaḥ, гот. wulfs, греч. λύκος, лат. lupus;

прус. kirsnan «чёрный» (ср. лит. Kirsna, приток Шешупе), др.-слав. čьrnъ, рус. чёрный (из слав. *čьrnъ): др.-инд. kṛṣṇáḥ «чёрный»;

лит. šimtas, латыш. simts, др.-слав. sъto (вероятно, заимствование из иранских языков): др.-инд. śatám (śa- из ие. *k’ṃ-), греч. ἑκατόν (-κα- из ие. *k’ṃ-), тохар. kānt(e), лат. centum, гот. hund;

³⁷ В. К. Журавлев, Развитие группового сингармонизма в праславянском языке, Минск, 1963, р. 29–41.

76

лит. mintis (вин. ед. minti), at-mintis, лат. mit «помнить, отгадывать», пр. po-minisnan «память», ст.-слав. pa-mętъ (ę из bn): др.-инд. matíh (-a- из n) «намерение, желание; молитва», лат. mens mentis «дух, ум», гот. munš «мысль»;

b) лит. kulnas (и kulnis, вин. ед. kūlni), лат. kulna «пятка», пр. kulnis «лодыжка», ст.-слав. klъka «впадина колена», болг. kъlka «бедро», серб.-хорв. kūk (из сл. *kъlk-): лат. calx «пятка», тох. A kolye «бедро»; пр. curwis «бык»: лит. kárvė, ст.-слав. krava, рус. корова, греч. κέρας «рог»: литовское, славянское и греческое слова имеют корень нормальной ступени *kerH-/*korH-; лат. cornu «рог», гот. haúrn «рог» из *kṛH-; лит. ungurys (род. ед. ūngario): пр. angurgis, рус. угорь (у- из *ang-), корень *ng-/*ong-.

И.-е. долгие слоговые сонанты R̄ (из и.-е. *RH) превратились в iR или uR (с акутом), ср.:

a) лит. vilna, лат. vīna, пр. wilnis и wilna «юбка; куртка», ст.-слав. vъlna, серб.-хорв. vūna (из сл. *vъlna): др.-инд. ūrṇā, авест. varəna, греч. λῆνος, лат. lāna, гот. wulla (из герм. *wulna); лит. žirnis, лат. zirnis, пр. syrne «зерно», ст.-слав. zrъno, рус. зерно (из сл. *zьrno): лат. grānum (rā из и.-е. *ṛH), гот. kaúrn «зерно»; лит. pintì, лат. pīt, ст.-слав. peti (ę из bn, но может быть и из en, ср. ст.-слав. mrěti, наст. вр. mьrǫ), наст. вр. pьnǫ: арм. henum «пряду, вяжу», лат. pendere «взвешивать, оценивать»; ср. также лит. pántis; b) лит. gurklỹs (род. ед. gūrkliō), пр. gurcle «горло» (из балт. *gur-tl-), др.-рус. gъrlo (рус. горло), польск. gardło (из сл. *gъr-dl-): др.-инд. gūrtáh «ожидаемый, приятный», лат. gurges «водоворот», gurgulio «дыхательное горло»; ср. также лит. gūrkšnis, gerklė, gargaliuoti; лит. mùlkis, лат. muļķis: др.-инд. mūrkháh «глупый».

И.-е. сонанты R в балтийских и славянских языках превратились в iR и uR не только в положении перед согласным, но и перед гласным, ср.:

лит. pilìs, лат. pils, пр. (топонимы) Pill-aw, Pille-kaym: др.-инд. pūḥ (вин. ед. pūr-am) «защитная стена», греч. πόλις «город»; лит. girìà, лат. dzira (и dzire) «лес»: др.-инд. giríh «гора»; пр. garian, garrin «дерево» и ст.-слав. gora «гора» имеют другую ступень чередования гласных (*gor-); лит. gun-ioti, gūn-yti «гонять, прогонять», пр. gun-twei, ст.-слав. gъn-ati «гнать», лит. giñti, лат. dzīt (i из in), ст.-слав. žęti (ę из ьn или en), наст. вр. žьnǫ «жну (зерновые)»: лит. gan-ýti, лат. gan-īt, ст.-слав. gon-iti.

Из приведённого материала видно, что и.-е. слоговые сонанты R в балтийских и славянских языках в одних случаях превратились в iR, в других — в uR. Возникает вопрос, от чего зависело распределение протетических гласных i и u. Единого ответа на этот вопрос нет. Й. Эндзелин, Й. Миккола, К. Буга, Р. Траутман и др. склонны были объяснять появление i или u аблаутом. Согласно этой концепции, iR возникло из eR,

¹ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, р. 3—24.

² J. J. Mikkola, Urslavische Grammatik, I, p. 68—71; ср. Woher lit. jau und slav. ju?, IF, 16, 1904, p. 99.

³ K. Būga, RR, II, p. 128—129, 260—264.

⁴ R. Trautmann, Viennes baltų slavėnų gramatikos bruožas, „Švietimo darbas“, 1922, 3—6, Kaunas, p. 271—272; Ein Kapitel aus der Lautlehre der baltisch-slavischen Sprachen, „Slavia“, 2, 1923.

77

дифтонга eR нулевой ступени, а uR — из oR, дифтонга oR нулевой ступени. Таким образом, в балтийских и славянских языках редуцированные e и o превратились в полные гласные i и u.

В балтийских языках во многих случаях iR чередуется с eR, а uR — с aR; ср. girtas: gérti (но ср. gurklys), gilti: gėlti, kilti: kėlti; kūlti: kūlti, kūmpas: kampas, прус. curwis: лит. karvė. Однако встречаются случаи, когда iR может соседствовать с aR, а uR — с eR; ср. miltai: málti, лит. minia: гот. manags «много», лит. giria: прус. garian, др.-слав. gora, прус. gulsennin «боль»: лит. gėlti. В формах одного корня iR и uR могут соседствовать, ср. tilpti: telpa: talpinti: tūlpinti.

Эти случаи, когда iR соседствует с aR, а uR — с eR, не противоречат концепции упомянутых авторов, поскольку, например, наряду с *m̥n- и *mon- (ср. лит. minia и гот. manags) в более ранний период могла существовать и форма *men-, нулевой ступенью которой могло быть лит. minia.

Поэтому вряд ли можно как опровергнуть, так и обосновать фактами теорию чередования гласных.

Следует поставить вопрос, почему в балтийских и славянских языках перед слоговыми сонантами появились именно гласные i и u, но не, скажем, гласные e или a, как в других индоевропейских языках. В балтийской языковой общности существовали дифтонги eR и oR, унаследованные из индоевропейской эпохи. Поэтому, по-видимому, перед слоговыми сонантами не могли появиться e и o (лит. a).

В четырёхчленной системе кратких балтийских гласных

i u e o,

если сопоставить её с системой первых компонентов дифтонгов

e(R) o(R),

свободными членами были гласные i и u, поскольку первыми компонентами дифтонгов были только гласные e и o. Следовательно, первыми компонентами дифтонгов, возникавших из слоговых сонантов, могли быть только свободные гласные i и u.

Из сказанного видно, что распределение iR и uR могло зависеть от форм нормальной ступени чередования гласных, иначе говоря, от дифтонгов eR и oR: iR (из R) могло возникать в тех формах, рядом с которыми существовали формы того же корня с дифтонгом eR (ср. kil-ti: kel-ti), а uR (из R) — в тех, рядом с которыми были формы с дифтонгом oR (ср. kūl-ti: kūl-ti). Если в корне было чередование eR/oR, то в его формах могли возникать и iR, и uR (ср. лит. tém-ti: лат. tim-sa: лит. tamša: лат. tūm-sa).

К. Brugman, А. Вальян, Я. Курилович, Г. Шевелёв и др. полагали, что появление добавочного гласного i или u зависело от фонетического окружения. К. Brugman⁵ отмечал, что гласный u появлялся после губных и заднеязычных согласных. Это утверждение не было должным образом аргументировано материалом балтийских и славянских языков. Такое объяснение К. Brugman основывалось на данных древнеиндийского и греческого языков, поскольку в них после губных и заднеязычных согласных встречаются ul и ur.

А. Вальян⁶ полагает, что в балтийских и славянских языках добавочный гласный u происходит от вокалического элемента индоевропейских лабиовелярных согласных kʷ, gʷ, gʷʰ. Так, балтийское и славянское *gen-: *gun- возникло из индоевропейского *gʷʰen-: *gʷʰn- (то есть *gʷʰn- > *gʷʰn- > *gun-) (ср. лит. gėna: gunióti, gūnyti и др.-слав. ženą: gʷona-ti). Итак, по мнению А. Вальяна, в балтийских и

⁵ K. Brugmann, Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen, Berlin und Leipzig, 1922, p. 123.

⁶ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 171.

78

В славянских языках добавочный гласный u возник после лабиовелярных согласных, а гласный i — после всех остальных.

Сходного мнения придерживается и Ю. Курилович⁷. По его мнению, слоговые сонанты R в балтийских и славянских языках перешли в uR не только после лабиовелярных, но и после чисто велярных согласных (и.-е. k, g, gh), а после всех остальных согласных — в iR. Свою концепцию Ю. Курилович обосновывает предположением, что палатализация согласных в балтийских и славянских языках — более древнее явление, чем вокализация слоговых сонантов. Ю. Курилович считает, что переход R в iR в группах kR и gR произошёл потому, что k и g заменили на k’ и g’. Однако, поскольку перед R велярные согласные не могли палатализоваться и потому были твёрдыми, вокальный оттенок слогового сонанта мог быть только гласным заднего ряда (т. е. u).

Статистические данные, приведённые Ю. Куриловичем⁸, не вполне согласуются с его утверждениями, поскольку примеров uR после других согласных ничуть не меньше, чем после велярных согласных. Так, на uR после k и g приходится 35,6% примеров, после m — 34,8%, после n — 33,3%. Такой же процент примеров, как после n, приходится и на j. Наибольшая доля примеров (44,4%) дифтонгов uR встречается после согласного s. Во всех остальных примерах встречается iR.

Первоначальные отношения дистрибуции iR и uR в ходе развития языка могли смешаться. Например, чередование гласных eR: R после твёрдых велярных согласных закономерно перешло в eR: uR (ср. лит. gerklė: gurklys из балт. *ger-tl-: *gur-tl-). Поскольку после всех остальных согласных существовало чередование eR: iR и поскольку оно, будучи более частотным, могло распространиться по аналогии, то наряду с формами с uR после твёрдых велярных согласных легко могли возникнуть формы с iR (ср. лит. girtas).

Исследовав вопрос о дистрибуции iR и uR, Г. Шевелов пришёл к следующим выводам⁹:

a) после палатальных велярных согласных R перешло в iR;

b) между велярными велярными (в том числе лабиовелярными) согласными R перешло в uR;

c) после велярных велярных согласных перед невелярными фонетическим рефлексом R было uR;

d) после губных согласных перед велярными велярными фонетическим рефлексом R было uR;

e) после губных согласных перед невелярными велярными и после зубных согласных (в том числе s) перед любым согласным R перешло в iR.

Весомым аргументом в пользу теории фонетического окружения служит тот факт, что в балтийских и славянских языках uR после согласных ш и ж (из и.-е. k’ и g’) почти не встречается. Единичные примеры (ср. лит. šultis, žulsnūs), вероятно, имеют позднее происхождение. Этот факт позволяет предположить, что во время перехода слоговых сонантов R в iR и uR балтийские и славянские языки ещё сохраняли k’ и g’ либо уже преобразовали их в ш и ж (возможно, ш и ж). И k’, g’, rš, ž должны были быть очень мягкими.

Следовательно, исходя из теории фонетического окружения, необходимо признать, что закономерным развитием и.-е. слоговых сонантов в балтийских и славянских языках было R > iR. А развитие R > uR, зависевшее от фонетического окружения (после k и g), было аномалией.

⁷ J. Kuryłowicz, L’apophonie en indo-européen, Wrocław, 1956, p. 227—243; O jedności językowej bałto-słowiańskiej, BPTJ, 16, 1957, p. 81—94; O балто-славянском языковом единстве, ВСЯ, 3, 1958, p. 23—24.

⁸ J. Kuryłowicz, L’apophonie en indo-européen, p. 229 (išnaša).

⁹ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 90.

79

Гласный u после некоторых согласных перед слоговыми сонантами возник и в других индоевропейских языках. По мнению В. Георгиева¹⁰, индоевропейские слоговые сонанты после заднеязычных согласных в тохарском языке превратились в uR (после всех прочих — в āR). В древнеиндийском языке после губных и, по-видимому, древних лабиовелярных согласных r перед гласными превратилось в ur¹¹. В той же фонетической позиции l и r превратились в ul и ur также в греческом языке.

Однако между балтийскими и славянскими, тохарскими, индоиранскими и греческим языками здесь нет никакой генетической связи, поскольку нельзя сомневаться, что после некоторых согласных гласный u перед l и r возник в каждом языке независимо.

В других индоевропейских языках перед сонантами также возник гласный i. Так, в албанском языке перед гласными индоевропейский R превратился не только в iR, но и в Ri¹². В кельтских языках перед согласными гласный i возник после сонантов l и r¹³. О генетической связи между балтийскими, славянскими, албанским и кельтскими языками не может быть и речи, поскольку условия, при которых рядом с сонантом возник гласный i, в каждом языке были различными: в балтийских и славянских языках iR возникало как перед гласными, так и перед согласными, тогда как в албанском языке — только перед гласными; в балтийских и славянских языках гласный i возник перед сонантами, а в кельтских языках — после сонантов.

Наиболее близкую рефлексацию индоевропейских слоговых сонантов обнаруживает пеласгский язык: здесь слоговые сонанты, как и в балтийских и славянских языках, превратились в iR или uR¹⁴. Однако генетическую связь между этим явлением в балтийских и славянских языках, с одной стороны, и пеласгском — с другой, доказать нельзя, поскольку распределение iR и uR в пеласгском языке неизвестно. Обстоятельство, что в пеласгском языке в некоторых случаях возникали также lu, ru и om, on, вероятнее всего, указывает на то, что рефлексация индоевропейских слоговых сонантов в балтийских и славянских языках и в пеласгском происходила независимо.

Всё сказанное позволяет предположить, что превращение индоевропейских слоговых сонантов R в iR или uR — инновация балтийских и славянских языков.

Ни в одном другом индоевропейском языке нет такой рефлексации слоговых сонантов, как в балтийских и славянских языках. В этой рефлексации балтийские и славянские языки полностью совпадают: в славянских языках iR или uR встречается там же, где и в балтийских (за исключением отдельных случаев¹⁵); как в балтийских, так и в славянских языках индоевропейские слоговые сонанты R превратились в iR или uR не только в предконсонантной, но и в предвокальной позиции. Всё это показывает, что во время превращения индоевропейских слоговых сонантов R в iR или uR балтийские и славянские языки поддерживали тесные контакты: инновационная волна, возникшая на территории одной языковой группы, могла охватить и территорию другой.

Отсутствие в любом другом индоевропейском языке такой же рефлексации слоговых сонантов, как в балтийских и славянских языках, также позволяет предположить, что индоевропейские слоговые сонанты были вокализованы (т. е. превратились в iR или uR) уже в балтийских и славянских языках, выделившихся из диалектов северного ареала индоевропейской языковой общности.

Индоевропейские слоговые сонанты R в балтийских и славянских языках превратились в iR или uR, вероятнее всего, до формирования интонационной оппозиции «циркумфлекс: акут», поскольку iR

¹⁰ В. Георгиев, Балто-славянский и тохарский языки, ВЯ, 6, 1958, p. 8—15.

¹¹ T. Burrow, The Sanskrit Language, II impression, London, 1959, p. 86.

¹² N. Jokl, Die Verwandtschaftsverhältnisse des Albanischen zu den übrigen idg. Sprachen, „Die Sprache“, 9, 1963, p. 120—122.

¹³ Г. Льюис и Х. Педерсен, Краткая сравнительная грамматика кельтских языков, Москва, 1954, p. 29.

¹⁴ В. И. Георгиев, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, p. 92.

¹⁵ Ср. лит. sùrbti и рус. сра́ба́то, польск. sarbáć (но старослав. srobati), лит. būrlas и рус. берлога. Подобные несоответствия не представляют сколько-нибудь значительных различий между балтийскими и славянскими языками, поскольку они встречаются и в самих балтийских языках (ср. латыш. тамниекское tūmsa и аугшземниекское tīmsa).

80

ir uR трактовались как дифтонги: iR соответственно uR получили циркумфлекс, а iR соответственно ūR (из и.-е. *RH) — акут. Поскольку в заимствованиях финно-угорских языков балтийского происхождения встречаются iR и uR (ср. фин. villa и лит. vilna, фин. kurpponen и лит. kūrpė), то рефлексация и.-е. слоговых сонантов в балтийских языках произошла до контактов балтийских и финно-угорских языков.

Судьба индоевропейского *s

В славянских и индоиранских языках после k, r, i, u и.-е. согласный s изменился: в славянских языках он превратился в ch, в индоиранских — в š (др.-инд. ṣ, авест. š). В литовском языке и.-е. s перешёл в š после k и r. Окончательно ещё не выяснено, изменился ли и.-е. s в литовском языке также после i и u. Ср.:

лит. aukštas, латыш. augsts: лат. augustus «высокий» (: лит. augti);

лит. makštis, латыш. maksts: др.-слав. mošьna «коробочка» (из *maks-ina) (: лит. makas «кожаный мешочек (для табака, денег)», латыш. maks «мешочек», прус. danti-maks «дёсны», др.-верх.-нем. mago «живот»);

лит. veršis, латыш. vērsis «бык», прус. werstian «телёнок»: др.-инд. vṛṣaḥ, авест. varšni- «баран», лат. verrēs «хряк, кабан» (лат. -rr- из *rs);

лит. viršus, латыш. virsus: др.-слав. vrъchъ, др.-рус. vrъchъ; др.-инд. vārṣmā «вершина», лат. verrūca «возвышение; бородавка», ирл. ferr «лучше» (лат. -rr- и ирл. -rr из *rs);

лит. maišas, латыш. maiss, прус. moasis «мехи»: др.-слав. měchъ «мешок», др.-инд. meṣáḥ «баран», авест. maeša- «овца»;

лит. paišyti, латыш. pāisīt «мять лён»: др.-рус. pъchati «толочь», др.-инд. piṣṭáḥ «размолотый», авест. pišant- «раздавленный»;

лит. jūšė (и jušė) «рыбный суп», прус. iuse «юшка, такой суп»: др.-слав. jucha «суп», др.-инд. yúḥ (yūṣám), лат. iūs;

лит. ausis, латыш. auss, прус. ausins (вин. п. мн. ч.): др.-слав. ucho, авест. uši, гот. ausō, греч. οὖς, лат. auris (лат. -r- из -s-).

Как показывают последние примеры, в одних случаях в литовском языке после i и u встречается š (ср. maišas и jūšė), а в других — s (ср. paišyti и ausis). Поэтому закономерно возникает вопрос: изменился ли и.-е. s в литовском языке после i и u или нет? Мнения исследователей по этому вопросу расходятся.

Й. Эндзелин¹, К. Буга², Й. Шефтелович³, Э. Френкель⁴, Й. Курилович⁵, С. Бернштейн⁶, Г. Шевелёв⁷ и др. полагают, что и.-е. s после i и u в литовском языке не изменился. Согласный š во многих примерах типа maišas они выводят из sk’ или k’. Однако, объясняя происхождение этого š, сторонники данной концепции сталкиваются с большими трудностями-

¹ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 51—60; J. Endzelin, Lettische Grammatik, p. 110; Über den slavisch-baltischen Reflex von idg. sk’, ZfslPh, 16, 1939, p. 107—115.

² K. Būga, RR, III, p. 589—590, 823; plg. K. Буга, Судьба индоевропейского s в литовском языке (Vilniaus Valstybinio universiteto rankraštynas, E 180).

³ J. Scheftelowitz, Балтийско-славянские и албанские глагольные и именные основы на sk’- и sk-, KZ, 56, 1929, p. 156—170.

⁴ Э. Френкель, Die baltischen Sprachen, p. 113; LEW, p. 397 (s. v. maišas).

⁵ J. Kuryłowicz, Апофония в индоевропейском языке, p. 374.

⁶ С. Б. Бернштейн, Очерк сравнительной грамматики славянских языков, p. 161.

⁷ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 129.

6. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

81

…ами. Вот насколько по-разному и ненадёжно объясняется происхождение звука -š-, например, в слове laiškas.

Х. Петерсен⁸ выводил литовское слово laiškas из *loik’sko-. Пытаясь объяснить происхождение сочетания -šk- в словах типа laiškas, К. Буга⁹ высказал мнение, что и.-е. sk’ в литовском языке перешло в šk’¹⁰. Поэтому, согласно ему, лит. laiškas якобы происходит от *loisk’-. Й. Шефтелович¹¹ связывал лит. laiškas и др.-слав. listъ с др.-инд. līs- «рвать» и выводил их из *lik’-ko- и *lik’-to-.

Если не признавать перехода и.-е. s после i и u в š, вряд ли возможно объяснить согласный š в суффиксе -iškas. Не зная, как объяснить этот š, Й. Шефтелович¹² считал суффикс -iškas заимствованным из славянских языков. Й. Эндзелин полагал¹³, что наряду с *-isko- существовал и более древний суффикс *-isk’o (откуда лит. *-iša-). Утверждение Й. Эндзелина о том, что суффикс -iškas возник в результате контаминации этих суффиксов, ненадёжно.

Х. Педерсен¹⁴, К. Бругман¹⁵, Х. Арнц¹⁶, А. Вальян¹⁷, Й. Отрембский¹⁸ и О. Семереньи¹⁹ полагали, что в балтийской языковой общности и.-е. s изменилось не только после k, r, но и после i, u. Этот вывод не был обоснован материалом балтийских языков. Он основывался на предположении, что балтийские и славянские языки когда-то составляли языковое единство: поскольку и.-е. s после i и u изменилось в славянских языках, оно должно было измениться и в балтийских языках, ранее составлявших единство со славянскими.

Пытаясь объяснить, почему в одних случаях после i и u в литовском языке стоит š, а в других — s, Х. Педерсен установил следующий закон²⁰: после гласного с акутом (ср. jūšė) сохранялось š, а после гласного с циркумфлексом š вновь переходило в s (ср. saũšas). Однако факты литовского языка противоречат этому закону: во многих случаях s стоит после гласного с акутом (ср. ãusas «золото», lýsė, viẽšulas, kláusė и др.), а š — после гласного с циркумфлексом (ср. maišas, kiũši и др.).

А. Мейе²¹, Р. Траутман²², В. Пизани²³ и В. Порциг²⁴ утверждали, что и.-е. s после i и u в литовском языке в одних случаях соответствует согласный š, а в других — согласный s.

⁸ H. Petersson, Arische und armenische Studien, Lund—Leipzig, 1920, p. 91.

⁹ K. Būga, RR, II, p. 285—286.

¹⁰ В балтийских языках ide. sk’ вероятнее всего перешло в š, ср. J. Scheftelowitz, op. cit., p. 165—170; J. Endzelin, Über den slavisch-baltischen Reflex von idg. sk’, p. 107—115; M. Leumann, Idg. sk’ im Altindischen und im Litauischen, IF, 58, 1941, p. 1—26, 113—130.

¹¹ J. Scheftelowitz, op. cit., p. 196.

¹² J. Scheftelowitz, op. cit., p. 197.

¹³ J. Endzelin, Über den slavisch-baltischen Reflex von idg. sk’, p. 112—113.

¹⁴ H. Pedersen, Das indogermanische s im Slavischen, IF, 5, 1895, p. 33—87.

¹⁵ K. Brugmann, Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, I, 2, p. 781.

¹⁶ H. Arntz, Sprachliche Beziehungen zwischen Arisch und Balto-Slawisch, Heidelberg, 1933 p. 9—10.

¹⁷ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 32.

¹⁸ Я. Отрембский, Славяно-балтийское языковое единство, ВЯ, 5, 1954, p. 32—34.

¹⁹ O. Szemerényi, The Problem of Balto-Slav Unity — A Critical Survey, p. 105—107.

²⁰ H. Pedersen, op. cit., p. 77—78.

²¹ A. Meillet, Les dialectes indo-européens, p. 85.

²² R. Trautmann, Die altpreussischen Sprachdenkmäler, p. 169; Baltisch-Slavisches Wörterbuch, p. 165 и 250 (s. v. maiša- и sausa-).

²³ V. Pisani, Balto e slavo, StB, 2, 1932, p. 16.

²⁴ W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, p. 165.

82

Ответить на вопрос, превратилось ли ide. s в литовском языке после i и u в ш или нет, помогает анализ материала литовского языка.

Вот примеры, где вместо s других ide. языков в литовском языке имеется š: maišas, riešas (riešutas), višta, glušas, jušė (jušė), kriaušė, kruša, kūšys, rūšė, pušė (puškas), aiškus (eiškus), ieškoti, kišką, laiškas (laiskas), miškas, reiškia; -uš- (ėpušė, kermušė, vėtušas), *-ištja- (eriščias) и -išk- (moteriškas). Глаголы rišti, aušti и traušti сомнительны, поскольку их -š- могло произойти и из -s-sk’ или -sk’.

А вот примеры, где ide. s после i и u не превратилось в š: ausis, mušė, mušas, pusė; ausas (auksas), blusà, lỹsė, usnis, iesmė, viesulas, visas, pliauskà (plauska); paisyti, tiešti (teisti), veisti, daūsos, klausyti, kniaustis, niausti, praušti, saūsas, tausytis, triušti, суффикс причастий прошедшего времени -us- (ср. mirusį²⁵). Сопоставление с соответствующими фактами других ide. языков показывает, что элемент -s- в этих словах является древним и, несомненно, существовал до превращения ide. s в š. Поэтому здесь после i и u ожидаемо š вместо s.

Решая вопрос о том, почему в этих словах ide. s не превратилось в š, следует иметь в виду тот факт, что согласный сохранялся неизменным в случае, когда между ним и гласными i и u проходила граница морфем²⁶. Элемент s в некоторых приведённых здесь словах также принадлежал одной морфеме, а гласные i и u — другой, ср.:

plau-sk-à, pliau-sk-à (: plaũ-t-as, pliaũ-t-as, lat. plàu-kt-s, plàu-t-s),

viė-s-ulas, vė-s-ulas (: vė-jas, vė-tra),

pai-s-yti (: pai-l-yti, pai-v-yti, peĩ-k-ė, peĩ-k-enà),

kniaũ-s-tis, kniaũ-s-ėsi (: kniaũ-t-esi)²⁷.

То же можно сказать и о лит. niaũ-s-ti «опускать, склонять голову», apsi-niaũ-s-ti «быть угрюмым», niau-s-óti «быть печальным, угрюмым». Ни звуковая форма, ни значение не противоречат их сопоставлению с лит. niaũ-k-tis (niáu-k-tis) «затягиваться облаками», niau-k-ùs «пасмурный, тёмный» и niau-r-ùs «угрюмый, сердитый».

И.-е. s могло восприниматься как суффикс, то есть как принадлежащее к иной морфеме, чем i и u, вследствие перехода s в š при существовании рядом форм близкого значения, имевших другие конечные согласные корня.

Объяснение, согласно которому элемент -s- не перешёл в -š- потому, что принадлежал к иной морфеме, чем i и u, подходит не ко всем словам, сохранившим неискажённое s. Оно не подходит к тем словам, у которых, по-видимому, не было рядом асигматической формы и в которых s, скорее всего, не был формантом; ср. лит. tausytis «утихать (о ветре)», латыш. tusēt «тяжело дышать, задыхаться», прус. tusnan «спокойный, тихий», др.-слав. po-tuchnǫti «угасать», др.-инд. tuṣyati «(он) успокаивается». Поэтому эти слова следует объяснять иначе.

Вполне возможно, что и.-е. s после i и u в литовском языке не переходило в š перед некоторыми согласными (например, перед j)²⁸.

Рассмотренный с этой точки зрения материал показывает, что в большинстве слов -s- стоит перед j(i); ср. элемент *-sja, выделяемый в словах *peisja (от paisyti), tiešia, teisčia, veisia, kláusia (klausyti, где s стоит перед i), kniausiasi, praušia, *teusjasi (от tausytis, где s стоит перед i), triūšia. Суффикс причастий прошедшего времени -us- также всегда находился

²⁵ Все слова и случаи, в которых š и s соответствуют s других и.-е. языков, зарегистрированы в статье «К вопросу об н.-е. *s после i, u в литовском языке», «Baltistica», I(2), 1966, с. 113–126.

²⁶ Op. cit., с. 122.

²⁷ О значениях и этимологиях см. E. Fraenkel, LEW; K. Būga, RR, I–III (указатели).

²⁸ «Baltistica», I(2), 1966, с. 125.

83

перед j, ср. mirusio ir mirusios из *mirusiō ir *mirusjās. Такие существительные i-основы, как ausis, musis (ср. также я основу musià, где s стояло перед j) и pùšis, восходящие к древним словам с согласной основой, по-видимому, гораздо древнее, чем их формы с основой на ē, ср. mùsė, pùsė.

В других словах s стояло перед v(u) (ср. lýsvė, viesulas), m и n (ср. iesmė ir usnis).

Следовательно, в большинстве слов, в которых s после i и u осталось неизменным, это s находилось перед сонантами j(i), v(u), m и n. По-видимому, такую позицию s следует предполагать и в тех словах, после s в которых теперь нет сонанта. Скажем, в словах aũsas, blusà, aũsos, dùsas, mùsas или mùsos, saũsas, visàs морфемы aus-, blus-, daus-|dus-, mūs-|mus-, saus-, vis- гораздо чаще находились перед сонантными согласными и гласными, чем перед морфемой -a- (-o-), ср. auksinis, auksinti, auksýti, auksius (ударение неизвестно), auksnas, áuksinas, auksioti (-k- здесь вторично, ср. прус. ausis и лат. aurum); blusia (ударение неизвестно), blùsinas, blusýnas, blusinėti, blusingas, blusinis, blusinti, blùsius; dūsúoti, dūsinti (лат. dusinat), dūsýti, dùsnà, dusulýs (лат. dusulis), duslùs; mūsýti, musýti; saũsis, sausmė, sausra, sausumà, susnà; vismet, visur, лат. visur (ср. также др.-слав. vьsь и др.-инд. viṣú-, указывающие, возможно, на то, что прежде и балтийское слово могло иметь i или u).

Весь изложенный здесь материал, по-видимому, позволяет заключить, что индоевропейское s после i и u в балтийских языках осталось неизменным, возможно, в тех случаях, когда непосредственно следовало перед сонантами.

Следовательно, ничто не противоречит предположению, что индоевропейское s после i и u превратилось в š также и в балтийских языках, за исключением, разумеется, тех случаев, когда это s принадлежало к другой морфеме, чем i и u, и непосредственно предшествовало сонантам.

Следовательно, в балтийских языках, как и в славянских и индоиранских, индоевропейское s также изменилось в позиции после k, r, i, u. О том, что это явление было общебалтийским, свидетельствуют заимствования балтийского происхождения в прибалтийско-финских языках, где балтийским согласным š (и ž) соответствует звук h, который мог возникнуть только из š (ср. фин. halla, эст. hall и лит. šalnà, латыш. salna; фин. hihna, эст. ihn и лит. šìkšnà, латыш. siksna). Прабалтийское š, возникшее из индоевропейского s после k, r, i, u и из индоевропейского ḱ, а также его коррелят ž, возникший из индоевропейских gʰ и gʰh, в латышских и прусских диалектах вследствие особенностей их фонологических систем превратилось в s и z. Неизменными они сохранились только в литовском языке.

Некоторые исследователи (A. Meje⁽²⁹⁾, S. Bernšteinas⁽³⁰⁾ и др.) склонны усматривать следы перехода индоевропейского s в š в прусском языке, где (в третьем катехизисе) действительно наряду с -rs- встречается -rsch- (ср. прус. kirscha, kerscha наряду с kirsa, pirschau наряду с pirsdai). Это явление в прусском языке, вероятнее всего, следует считать не остатком прабалтийского состояния, а новообразованием (возможно, возникшим под влиянием немецкого языка⁽³¹⁾) в прусском языке, связанным с переходом *sj в š и возникновением звука š в сочетаниях šp-, šk-, šl-.

Переход индоевропейского s после k, r, i, u в š — явление, общее для балтийских, славянских и индоиранских языков. Поэтому он не может быть инновацией балтийских и славянских языков. Для характеристики древнейших отношений балтийских и славянских языков важно то, что условия, в которых индоевропейское s переходило в š, в каждой языковой группе были различными.

²⁹ A. Meillet, Les dialectes indo-européens, p. 85.

³⁰ С. Б. Бернштейн, Очерк сравнительной грамматики славянских языков, р. 161.

³¹ И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, р. 60—68; J. Endzelīns, Senprūšu valoda, p. 37.

84

В славянских языках и.-е. s перешло в ch только перед гласными, а если за ним следовал сонант или согласный, оно сохранилось³² (ср. ст.-слав. pracho из *parsas и ст.-слав. prъstъ из *pṛstis). В балтийских и индо-иранских языках, в отличие от славянских, и.-е. s перешло в š не только перед гласными, но и перед согласными. В балтийских языках, как и в славянских, и.-е. s после i и u перед сонантами осталось неизменным.

В древнеиндийском языке, в отличие от балтийских и славянских языков, и.-е. s перешло в š не только после k, r, i, u, но и после k’ l и i, возникшего из и.-е. H. В индо-иранских языках это явление было настолько интенсивным, что здесь даже z после упомянутых звуков перешло в ž (ср. авест. mūždam и ст.-слав. mbzda). В древнеиндийском языке переходу и.-е. s в š препятствовало стоявшее после него r (ср. др.-инд. tisrāḥ, жен. р. «три»), а часто также анусвара³³.

Всё это позволяет предположить, что и.-е. s после k, r, i, u изменялось, вероятнее всего, независимо в балтийских, славянских и индо-иранских языках³⁴. Параллельное развитие и.-е. s в упомянутых трёх группах языков, возможно, подтверждается и тем фактом, что в новых индоарийских языках (синдхи, хинди и др.) древнеинд. š перешло в kh и h³⁵. Несомненно, это явление в индоарийских языках генетически никак не связано с похожим явлением в славянских языках (слав. ch, вероятнее всего, происходит из более раннего š). То обстоятельство, что в кафирских языках и.-е. s после u осталось неизменным³⁶, позволяет предположить, что и.-е. s изменилось довольно поздно, уже в сложившихся диалектах индо-иранской группы.

Вывод о том, что и.-е. s после k, r, i, u изменилось независимо в балтийских и отдельно в славянских языках, подтверждается, наконец, и материалом самих балтийских языков. О том, что ко времени перехода и.-е. s после k, r, i, u в š балтийские и славянские языки уже представляли собой две самостоятельные языковые единицы, свидетельствует то обстоятельство, что в балтийских языках согласный s, принадлежавший иной морфеме, чем i и u, сохранился, тогда как в славянских языках и в этой позиции он перешёл в ch (ср. местный падеж мн. ч. лит. avi-sù и ст.-слав. gostb-chъ, лит. tri-sù и ст.-слав. trb-chъ). Если бы в то время балтийские и славянские языки составляли единство, такого расхождения, надо полагать, не было бы. Во время перехода и.-е. s в š или непосредственно после него в балтийских и славянских языках проявились отчётливо противоположные тенденции: в балтийском словоизменении повсеместно обобщилось s, а в славянских языках, напротив, флексионное ch попало и в позиции, где оно не было фонетически обусловлено (ср. ст.-слав. synъ-chъ и žena-chъ вместо ожидаемой формы *žena-sъ). В балтийских языках и.-е. s после i и u не переходило в š перед сонантами, а в славянских языках по аналогии ch переносилось в суффиксы и корни слов, где оно не могло возникнуть фонетически (ср. ст.-слав. spě-chъ наряду с spě-ti и рус. ma-x-ámъ наряду с má-ámъ, то есть má-j-atъ).

Хотя, как уже упоминалось, и.-е. s перешло в š довольно поздно, уже в сложившихся, например, индо-иранских диалектах, с другой стороны, оно изменилось значительно раньше многих фонетических изменений, произошедших в балтийских и славянских языках. Так, в балтийских языках и.-е. s, по-видимому, перешло в š раньше, чем t и d выпали перед s (ср. лит. garšas из *gord-s-os). Такое предположение следует выдвинуть потому, что переход и.-е. s в š после k, r затронул и суффиксы (ср. garšas, garšvà).

³² Я. Курилович полагает (L’apophonie en indo-européen, p. 374), что в славянских языках и перед согласными и.-е. s перешло в š (> слав. ch), которое лишь позднее изменилось в s.

³³ A. Thumb, R. Hauschild, Handbuch des Sanskrit, I, Heidelberg, 1958, p. 306; T. Burrow, The Sanskrit Language, p. 79–80.

³⁴ C. C. Uhlenbeck, Miscellen. 1. Zur Geschichte des s im Slavischen, KZ, 39, p. 599–600; A. Meillet, Les dialectes indo-européens, p. 84–85; И. Эндзелин, Славяно-балтийские этюды, p. 74.

³⁵ J. V. Lazicius, Zur Wandlung idg. s>sl. ch, IF, 51, 1933, p. 196–199.

³⁶ G. Morgenstierne, Indo-European k’ in Kafiri, NTS, 13, 1945, p. 225–238.

85

Переход s в ch в славянских языках произошёл раньше, чем монофтонгизация дифтонга ai и метатеза er и or в южнославянских языках либо полногласие в восточнославянских языках, поскольку в результате развития дифтонгов ai и er и or индоевропейский s уже изменился.

Тот факт, что в прибалтийско-финских заимствованиях балтийского происхождения балтийскому š (и ž) соответствует звук h, который мог возникнуть из š, свидетельствует о том, что контакты балтов с прибалтийско-финскими народами начались тогда, когда индоевропейский s после k, r, i, u и индоевропейский k’ в балтийских языках уже превратились в š.

Переход индоевропейского s после k, r, i, u в š в балтийских языках был структурно связан с асибиляцией индоевропейского k’. Ещё в 1908 г. А. Мейе заметил, что палатальные заднеязычные согласные асибилировались в тех индоевропейских диалектах, в которых индоевропейский s после k, r, i, u переходил в š³⁷. О том, что изменение индоевропейского s после k, r, i, u и асибиляция индоевропейского k’ были синхронными, структурно связанными процессами, ясно свидетельствует одинаковый результат этих процессов: в литовском языке s после k, r, i, u и индоевропейский k’ превратились в š. Этим объясняется и фонологический процесс перехода индоевропейского s после k, r, i, u в š.

После взрывного согласного k, произносимого кончиком языка r и узких гласных i и u артикуляция согласного s, вероятно, была более высокой, а сам звук, по-видимому, произносился тише и менее отчётливо. Акустически этот вариант согласного s мог быть промежуточным звуком между современными литовскими s и š, то есть мог представлять собой š. Переход «высокого варианта» согласного s в самостоятельную фонему зависел от того, что в ходе развития языка совпали сочетания *-rś- и *-rḱ-, *-iś- и *-iḱ- и т. д. Результатом их совпадения стали -rš- и -iš-. Однако сочетание *-oḱ- также перешло в -aš-. Но поскольку сочетание *-os- содержало именно фонему /s/ (а не её «высокий вариант» š), то š и s были фонологически различными звуками. Таким образом фонема /s/ расщепилась на две разные единицы — i s и š³⁸.

На основании данных, представленных в этой главе, можно сделать следующие выводы об отношениях между диалектами индоевропейского языкового единства:

1) ко времени перехода индоевропейского s после k, r, i, u в š балтийские, славянские и индоиранские диалекты уже были самостоятельными языковыми единицами (ср. отмеченные выше различия в деталях этого перехода);

2) во время этого перехода балтийские, славянские и индоиранские диалекты поддерживали определённые контакты: во всех трёх языковых группах индоевропейский s изменялся в одной и той же позиции, и результат этого изменения также был одинаковым.

Развитие индоевропейских палатальных заднеязычных согласных

В балтийских и славянских языках диалектные k’, g’, g’h индоевропейского языкового единства подверглись асибиляции. В литовском языке они превратились в š, ž, в латышском, прусском и славянских — в s, z, ср.:

лит. šimtas, лат. simts, др.-слав. sъto, др.-инд. śatám, авест. satəm: гр. ἑκατόν, лат. centum, др.-верх.-нем. hund, тох. kante;

лит. širdis, лат. sirds, прус. seyr (из *šer(d)), др.-слав. srъdъ-ce, др.-рус. sьrd-ce: гр. καρδία, лат. cor cordis, хетт. kard-;

лит. paršas, прус. parstian (засвидетельствовано как prastian Voc. 686), др.-рус. porosja, серб.-хорв. prâse: др.-верх.-нем. farah, лат. porcus «свинья, хряк», гр. πόρκος;

лит. žiemà, лат. ziema, прус. semo (s следует читать как z-), др.-слав. zima, др.-инд. hēman «зимой» (h- из индоевропейского g’h-): гр. χεῖμα, лат. hiems, хетт. gimmant-;

³⁷ «Линия развития š/s в целом, таким образом, совпадает с линией развития гуттуральных согласных», A. Meillet, Les dialectes indo-européens, p. 86.

³⁸ A. Martinet, Concerning some Slavic and Aryan Reflexes of IE s, „Word“, 7, 1951, p. 91–95.

86

Лит. žvėris, латыш. zvērs, прус. swīrins (acc. pl.), др.-слав. zvěrъ: греч. θήρ, лат. ferus (f- из g’h);

Лит. bėržas, латыш. bērzs, прус. berse, др.-слав. brěza, серб.-хорв. breza, др.-инд. bhūrjāh: др.-верх.-нем. birihha (hh из герм. k < индоевр. g’).

Из приведённых примеров видно, что одни индоевропейские языки имеют спиранты, а другие в тех же словах — взрывные согласные. Раньше этому фонетическому свойству индоевропейских языков придавалось большое значение: на его основании индоевропейские языки делили на два диалекта — кентумный и сатэмный (по названиям числа «сто» в латинском и авестийском — centum и satam). Первым такое диалектное деление индоевропейской языковой области предложил в 1888 г. П. фон Брадке¹. Благодаря поддержке К. Бругмана² это деление индоевропейских языков на кентумный и сатэмный диалекты было повсеместно признано. Согласно этому делению, к группе сатэмных языков, помимо упомянутых балтийских и славянских, относили также индо-иранские, армянский и албанский, а к группе кентумных — греческий, италийские, кельтские, германские и иллирийский языки. Лингвистическая классификация соответствовала географическому положению индоевропейских языков: все сатэмные языки находились на востоке индоевропейской языковой области, а кентумные — на западе.

Однако со временем стали сомневаться в том, можно ли положить в основу диалектного деления индоевропейских языков изоглоссу асибиляции палатальных согласных. После изучения недавно открытых тохарского и хеттского языков выяснилось, что они, хотя и находятся географически среди сатэмных языков, всё же являются кентумными. Таким образом, теория centum и satam утратила географический аргумент. Кроме того, элементы кентумных языков есть и в самих сатэмных языках, особенно в тех, что расположены ближе к западу (например, в балтийских и славянских), а элементы асибиляции палатальных заднеязычных согласных встречаются в кентумных языках (ср. некоторые явления асибиляции в хеттском языке). В балтийских и славянских языках заднеязычный согласный и спирант часто чередуются в одном и том же корне, образуя чередования лит. š: k, ž: g и слав. s: k, z: g; ср. лит. šaukti, латыш. saukt: лит. kaukti; лит. šeima: kiemas, kaimas; лит. šleivas: klevas, латыш. klēvs; лит. šliubas: kliubas, латыш. kluhurs; лит. šliaukti: kliaukti; лит. ašmuõ, др.-инд. aśmā «камень, скала, небо»: лит. akmuõ, латыш. akmens, греч. ἄκμων «наковальня»; лит. aštrùs: akūotas; лит. krėšti, krešėti: krėkti, krekėti, латыш. krecēt; лит. šùnpis: kùmpis; лит. šuõ, латыш. suns, прус. sunis: латыш. kuņa «сука»; лит. švañkšti: kvañkšti; лит. šviẽti, др.-слав. světěti: латыш. kvitēt; лит. ker̃džius, прус. kerdan (acc. sing.) «Zeit, время», др.-слав. črěda «стадо; скот»: др.-инд. śárdhah «стадо»; др.-инд. rúsant-: лит. laũkas; лит. smãkras (и smakrà), алб. mjekër «подбородок; борода» (из *smekrā-): др.-инд. śmáśru «борода» (ś- из s-); лит. pėkus «скот», прус. pecku, лат. pecu: др.-инд. paśúh, авест. pasu-; лит. žárdis «огороженное место для скота»: gárdas, др.-слав. gradъ «город»; лит. žėltas «желтоватый»: geltãs; лит. žentas, др.-слав. zetъ: лит. gentis «родственники»; лит. žnybti, žnaibyti: gnybti, gnaibyti; лит. aržóti «кричать, звать; ругаться, драться»: argóti «бить»; прус. gunsix «Beule, шишка»: лит. gūnglė «шишка»; лит. įstrižas: įstrigas; др.-слав. brěgъ «берег»: авест. barǝzah- «гора» (ср. др.-верх.-нем. berg); др.-слав. kotora «спор»: др.-инд. śátruh «противник»; др.-слав. kloniti: др.-рус.-слав. sloniti se, др.-инд. śrāyate «(он) прислоняется»; др.-рус. světo: květo.

¹ P. von Bradke, Beiträge zur Kenntnis der vorhistorischen Entwicklung unsres Sprachstamms, Giessen, 1888.

² K. Brugmann, Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, I, 1, p. 542—544.

87

Встречаются случаи, когда в балтийских языках есть спирант, а в славянских — заднеязычный согласный, или когда в балтийских языках — заднеязычный, а в славянских — спирант; ср. лит. klausyti, латыш. klāusīt, прус. klausīton «erhören, выслушать»: др.-слав. slušati (однако спирант есть и в балтийских языках, ср. лит. šlovė, šlovinti, латыш. slava, slavět); лит. šešūras, др.-инд. śváśuraḥ: др.-слав. svekrъ; лит. šokti: др.-слав. skokъ; лит. žąsis, латыш. žūose, прус. sansy: слав. *gǫsь (рус. гусь, польск. gęś); лит. žvaigždė, латыш. zvaigzne, прус. swāigstan (acc. sing.) «Schein, свет»: др.-слав. zvězda (zv- из gv-), польск. gwiazda; прус. massī «могу»: др.-слав. moga и др.

Этим различным рефлексам индоевропейских палатальных согласных в балтийских и славянских языках не следует придавать большого значения, поскольку такие разные рефлексы встречаются и в самих балтийских языках.

Из приведённых примеров видно, что в балтийских и славянских языках имеются кентумные элементы. Следовательно, это не чисто сатэмные языки.

Балтийские и славянские языки — не единственные среди сатэмных языков, в которых обнаруживаются кентумные элементы. В албанском, фракийском и фригийском языках также наблюдается чередование спирантов и заднеязычных согласных. В хеттском и некоторых других анатолийских языках индоевропейский k’ перед u перешёл в s (ср. ašuwa «лошадь»), хотя во всех остальных позициях велярные и палатальные согласные совпали³.

Все эти языки, в которых в одном и том же корне чередуются спиранты и заднеязычные согласные, образуют группу переходных диалектов между восточными и западными индоевропейскими языками. Поэтому В. Порциг вполне обоснованно выделил в зоне асибиляции палатальных согласных два ареала: первый, включающий индо-иранские и армянский языки, где палатальные согласные, за некоторыми небольшими исключениями, повсеместно превратились в спиранты, и второй, образованный уже упомянутыми переходными диалектами⁴. Особенность так называемых сатэмных языков — чередование спирантов с заднеязычными согласными — ещё в 1904 г. отметил Э. Цупица, указав, что на западе сатэмного ареала доля форм с заднеязычными согласными выше, чем на востоке⁵. Поскольку славянские языки расположены дальше к востоку индоевропейской языковой области, форм с заднеязычными согласными вместо спирантов в них меньше⁶.

Нет единого мнения о том, почему в балтийских и славянских, а также в других индоевропейских языках появились k, g вместо ожидаемых š, ž, соответственно s, z.

Большинство примеров типа лит. pėkus, слав. *gąsь считали германскими заимствованиями⁷ либо формами, изменившими свой фонетический облик под влиянием кентумных языков⁸.

Поскольку форм с k, g вместо ожидаемых š, ž (слав. s, z) довольно много, считать их заимствованиями, по-видимому, нецелесообразно. Если считать заимствованием pėkus, то для последовательности следовало бы

³ Вяч. В. Иванов, Проблема языков centum и satem, ВЯ, 4, 1958, p. 19; Хеттский язык, Москва, 1963, p. 90. Однако некоторые исследователи (например, Х. Кронассер, см. его Vergleichende Laut- und Formenlehre des Hethitischen, Heidelberg, 1956, p. 229) склонны считать слова со спирантами хетт. ašuwa «лошадь», šuwana (acc. sing.) «собака» и др. заимствованиями из индо-иранских языков.

⁴ W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, p. 74.

⁵ E. Zupitza, Zur Gutturalfrage, K.Z. 37, 1904, p. 400.

⁶ Иного мнения придерживается G. Ševelióvas, см. G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 141–145.

⁷ О лит. pėkus см. K. Būga, RR, II, p. 85–86; о слав. *gąsь см. K. Brugmann, Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen, Berlin und Leipzig, 1922, p. 158.

⁸ Так, M. Fasmer (REW, I, p. 324) полагает, что звук z- в слав. *zǫsь (ср. лит. žąsis) был заменён на g- под влиянием германских языков, ср. др.-верх.-нем. gans, а E. Frenkel (Die baltischen Sprachen, p. 15) утверждает, что согласный k в лит. pėkus, прусск. pecku возник в результате скрещения древнего балтийского названия скота с š (ср. лит. pešti) с гот. faihu «деньги» (из *peku).

88

считать заимствованием и kleivas. Было бы неправдоподобно, чтобы балты, имея собственное слово šleivas, заимствовали бы ещё и kleivas в точно таком же значении.

Возникновение заднеязычных согласных k и g вместо ожидаемых š и ž (латыш., прусск. и слав. s и z) другие исследователи склонны были объяснять диссимилирующим воздействием соседних согласных. А. Мейе утверждал, что k’ и g’ в славянских языках превратились в k и g под влиянием s⁹. С мнением А. Мейе согласился и E. Frenkel¹⁰. Аналогичного мнения придерживался и A. Vaillant¹¹, полагая, что k’, g’, g’h в балтийских и славянских языках превратились в k, g, когда стояли после s или š. По мнению A. Vaillant, лит. klausyti получило свой k из конструкции iš-klausyti. Интерпретация А. Мейе и А. Вайяна¹² оставляет без объяснения довольно частое чередование k, g и š, ž.

По мнению S. Agrelis и K. Būga¹³, ide. k’ и g’, стоявшие перед r, в балтийских и славянских языках не превратились в š и ž, соответственно s и z; ср. лит. smákras и др.-инд. śmáśru. Слова типа šleivas: kleivas, в которых заднеязычные согласные не стоят перед r, K. Būga не считал возможным выводить из одного корня¹⁴. Однако можно найти литовские формы, в которых согласные k и g, хотя и не стоя перед r, соответствуют ожидаемым š и ž; ср. лит. akmuo и др.-инд. aśmá.

V. Machek склонен полагать¹⁵, что палатальные заднеязычные согласные могли утрачивать палатализацию перед плавными сонантами r, l и перед гласными заднего ряда (vor dunklen Vokalen).

Чередование k, g: š, ž, соответственно s, z, в балтийских и славянских языках другие исследователи (A. Brückner¹⁶, G. Ševelov¹⁷, V. Lემan¹⁸ и др.) пытались объяснить чередованием ide. велярных и палатальных согласных (k, g, gh: k’, g’, g’h). Рассматривая вопрос о возникновении этого чередования согласных, V. Lემan установил следующие факты: 1) в ide. языках артикуляция палатальных и велярных заднеязычных согласных зависит от артикуляции следующих за ними гласных: перед e заднеязычный согласный имеет переднеязычную артикуляцию, перед o — заднеязычную, перед a она нейтральна, то есть непалатальна; 2) sატəm-феномен проявился в тех ide. диалектах, в которых система гласных была упрощена; 3) перед a и r никогда не бывает k’, g’, g’h¹⁹. Основываясь на этих фактах, V. Lემan приходит к выводу, что первоначальной оппозицией заднеязычных согласных в ide. языках была k: kʷ (соответственно g: gʷ и gh: gʷh), а палатальный согласный k, появившийся в сатемных языках перед e, был позиционным вариантом фонемы k. Далее V. Lემan полагает, что вследствие существенных изменений в системе гласных (ср. др.-инд. a из ide. e, o, a; лит. a из ide. o и a; др.-слав. o из ide. o и a) между велярными и палатальными заднеязычными аллофонами возник фонематический контраст, то есть

⁹ «Славянский язык употребляет велярный, когда в слове имеется свистящий согласный: gostь: hostis, gažb: ža-šis», — A. Meillet, Indo-iranica. II. — Trois notes sur la phonétique des gutturales, MSL, 9, 1896, p. 347. См. также A. Meillet, Varia, II. — A propos de v. sl. gažb, MSL, 13, 1905–1906, p. 243–245.

¹⁰ E. Fraenkel, Die baltischen Sprachen, p. 15.

¹¹ A. Vaillant, Grammaire comparée des langues slaves, I, p. 37–38.

¹² Критические замечания о концепции А. Мейе см. M. Vasmer, Beiträge zur slavischen Grammatik, I. Meillet’s urslavisches Sibilantendissimilationgesetz, ZfslPh, 2, 1925, p. 54–58.

¹³ S. Agrell, Baltoslavische Lautstudien, Lund, 1919, p. 27; K. Būga, RR, II, p. 217, 223.

¹⁴ «Такие пары слов нельзя возводить к одному праязыковому корню. Следовательно, и šleivas, и kleivas произошли от отдельных корней š(e)l-ei- и k(e)l-ei-», — K. Būga, RR, II, p. 221.

¹⁵ V. Machek, Zur Vertretung der indogermanischen Palatale, IF, 53, 1935, p. 89.

¹⁶ A. Brückner, Die lituslavische Spracheinheit, KZ, 46, 1914, p. 233.

¹⁷ G. Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, p. 141–142.

¹⁸ W. P. Lehmann, Proto-Indo-European Phonology, Austin, 1964, p. 100–101.

¹⁹ W. Lehmann, op. cit., p. 101.

89

k и k’ стали фонемами. Таким образом, В. Леман пытается ответить на кардинальный вопрос: по каким причинам аллофоны k и k’ получили фонематический статус²⁰. Однако нельзя сказать, что ответ В. Лемана на этот вопрос совершенно безупречен: изложенное объяснение больше подходит для индо-иранских, а не для балтийских и славянских языков, в которых противопоставление гласных переднего и заднего ряда (между e i a и o соответственно) строго сохранялось.

Поскольку e и o чередуются в формах одного корня (ср. чередование e/o в основах глагола), по мнению В. Лемана, в одной и той же морфеме возникло также чередование палатальных и велярных заднеязычных согласных. Поскольку в индоевропейской языковой общности чередование согласных было невозможно, после того как k’ и k стали фонемами, следовало обобщить либо палатальный, либо велярный согласный. Однако могло случиться и так, что для одних форм был обобщён палатальный, а для других — велярный согласный.

Это объяснение В. Леманом происхождения чередования палатальных и велярных согласных, по-видимому, подходит только для чередования согласных в конце корня (тип kre-š-ėti: kre-k-ėti). Чередование согласных в начале слова (тип šleivas: kleivas) следует объяснять иначе.

Примеры, в которых чередуются заднеязычные и спирантные согласные, можно разделить на три группы:

1. Заднеязычные и спирантные согласные, чередующиеся в словах первой группы, можно считать формантами: др.-инд. rūśant-: лит. laũkas, лит. krešėti: krekėti, aržóti: argóti, авест. barəzah-: др.-слав. bregъ; įstrižas: įstrigas, прус. massi: др.-слав. moga, šliaužti: sliaugti.

2. Вторую группу составляют слова, в которых заднеязычные согласные стоят перед сонантами, но отделены от них другим звуком: kaũkti: šaukti, kiẽmas: šeima, kermušė: šermūkšnis, лит. ker̃džius: др.-инд. śárdhah, лит. katãryti, др.-слав. kotora: др.-инд. śátruḥ, лит. gãrdas: žãrdis, лит. žąsis: слав. *gaśb, лит. geltas: želtas, gentis: žentas.

3. К третьей группе следует отнести слова, в которых заднеязычные согласные непосредственно предшествуют сонантам:

kl, gl: klausýti: šlovė, kleivas: šleivas, kliaũkti: šliaũkti, kliùrti: šliùrti, др.-слав. kloniti: др.-рус. sloniti, klúbas: šlúbas, лит. gùnglė: прус. gunsix;

kr: лит. smãkras: др.-инд. śmáśru, др.-слав. svekrъ: лит. šešuras;

km: akmuõ: ašmuõ;

kn, gn: gnýbti: žnýbti; agnùs: ažnas;

kj (kj) —;

kv (ku), gv: kvaĩkšti: švañkšti, др.-рус. květъ: svěť, лат. kvitēt: лит. švitėti, польск. gwiazda: лит. žvaigždė, kùmpis: šùmpis, лит. šuo: лат. kuņa, лит. pėkus: др.-инд. páśuh.

На основании слов, отнесённых к последней группе, можно было бы предположить, что в балтийских (а возможно, и славянских) языках палатальные согласные k’, g’ депалатализовались перед сонантами, то есть k’l(g’l), k’r, k’m, k’n и k’v(k’u) превратились в kl(gl), kr, km, kn и kv(ku)²¹ Перед r они наверняка депалатализовались, поскольку в литовском языке нет сочетаний *šr-, *žr- (не-

²⁰ Дж. Курилович, «О методах внутренней реконструкции», „Proceedings of the Ninth International Congress of Linguists“, London, 1964, p. 9—36.

²¹ Plg. С. Каралюнас, Древнейшие отношения балтийских и славянских языков, p. 8.

90

считая, разумеется, заимствования). Логично было бы предположить, что палатальные заднеязычные согласные отвердели и перед другими сонантами — перед l, m, n, а также перед j, v. Структурной аналогией такому выводу служила бы судьба s после k, r, i, u: согласный s не перешёл в š, по-видимому, также и в позиции перед сонантами (см. с. 84 настоящей работы). Однако предположению о том, что палатальные заднеязычные согласные депалатализовались перед сонантами, противоречит множество литовских слов, начинающихся с šl-, žl-, šm-, žm-, šn-, žn-, šv-, žv-. Однако важно не упускать из виду и то обстоятельство, что большинство этих слов можно подозревать в звукоподражательном происхождении; ср., например, слова, начинающиеся сочетаниями šn-, žn-: šnabždėti/šnibždėti, šnairas, šnarėti/šnėrėti, šnarkšti/šnėrkšti, šnar̃pšti/šnėr̃pšti, šnekėti, šnervės, šniaukšti, šniaukti, šniokšti, šnioti, šnypšti, šnir̃kšti/šnir̃kšti, šniukštinėti, šniurti, šnopsėti; žnaibyti, žnairùs, žneksėti, žniaugti, žniaukti, žnybti, žniugti. Следовательно, и само чередование (šl-: kl-, šm-: km- и т. д.) также могло возникнуть вследствие звукоподражательного происхождения многих слов, в которых оно встречается. Кроме того, возможно, верно и мнение К. Буги о том, что не все эти варианты, содержащие заднеязычный и спирантный согласный, можно возводить к одному корню: вариант с заднеязычным согласным может происходить от одного корня, а вариант со шипящим согласным — от другого.

Из предположения о том, что палатальные согласные депалатализовались перед сонантами (если в будущем оно подтвердится), можно было бы сделать некоторые выводы. В балтском языковом единстве ещё до асибиляции палатальных согласных наряду с формами нормальной ступени чередования гласных (например, *k’eu-/*k’ou- и *g’er-/g’or-), где развитие палатальных согласных, непосредственно предшествовавших e и o, должно было быть закономерным (т. е. они должны были перейти в š и ž; ср. šau-kti и žar-dis), существовали формы нулевой ступени чередования гласных (например, *k’u- и *g’r-). В последних формах палатальные согласные, непосредственно предшествовавшие u и r, могли депалатализоваться, то есть *ku- и *gr-→ku- и *gr- (ср. kù-kti, kù-kti; примеров с *gr- нет). Так в формах одного корня могло возникнуть чередование палатальных (>сибилянтных) и велярных согласных. Позже, после обобщения, k и g могли оказаться перед e и o, а š и ž — перед i и u. Так могли возникнуть дублеты с одинаковым или сходным значением (ср. šaikti: kaukti, šukti: kūkti), а иногда и с определённой семантической дифференциацией (ср. žardis: gardas). Следовательно, заднеязычные согласные в словах akmuõ и agnùs могли возникнуть в результате депалатализации палатальных согласных перед m, n, а слова ašmuõ и ãžnas получили шипящие согласные из позиции перед гласным, где палатальные согласные могли закономерно асибилироваться.

Поскольку происхождение чередования согласных š и k (соответственно ž и g) весьма неясно, нельзя сделать никаких выводов, характеризующих древнейшие отношения балтийских и славянских языков. Сама асибиляция палатальных заднеязычных согласных произошла в балтийских, славянских и индоиранских языках. Это обстоятельство лишает данное явление значимости для вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков. Однако асибиляция палатальных согласных, структурно связанная с изменением согласного s после k, r, i, u (см. с. 86 настоящей работы), заставляет предположить, что во время этих изменений балтийские, славянские и индоиранские диалекты поддерживали языковые и территориальные контакты. С другой стороны, различия в деталях этих изменений показывают, что к тому времени упомянутые группы диалектов уже были автономными языковыми единицами. В балтийских языках асибиляция палатальных согласных произошла до контактов балтийских и финно-угорских языков (в заимствованиях балтийского происхождения их h возникло из š и ž).

91

ХРОНОЛОГИЯ ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЙ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

Одни общие черты балтийских и славянских языков являются архаизмами, другие — инновациями балтийских и славянских языков, третьи — новообразованиями, известными также и другим индоевропейским языкам. Такие общие явления морфологии балтийских и славянских языков, как склонение именных основ, суффиксы *-esti-/*-osti-, *-lo-, *-er-/*-or-, флексия атематических и тематических глаголов (*-mi, *-si, *-ti, *-ō, *-ēi,-) и т. д. унаследованы от индоевропейского языкового единства и поэтому считаются архаизмами. Отчасти архаизмом могли быть и местоименные прилагательные. Изменение индоевропейского согласного s после k, r, i, u (балтийское š, славянское ch) и переход индоевропейских палатальных согласных k’, g’, g’h в балтийские š, ž и славянские s, z — новообразования, известные и другим группам индоевропейских языков (индоиранским). Кроме того, имеются данные, позволяющие утверждать, что эти явления возникли в каждой группе языков независимо. К явлениям, встречающимся и в других индоевропейских языках, относится также баритонезис долгих именных основ (закон Хирта) и окончание родительного падежа единственного числа имён o-основ *-ō.

Наконец, и сами инновации балтийских и славянских языков неравноценны. Изменение индоевропейского дифтонга eu и закон де Соссюра—Фортунатова являются бесспорными инновациями балтийских и славянских языков. Однако они возникли параллельно в балтийских и славянских языках, причём довольно поздно и при различных обстоятельствах.

К инновациям балтийских и славянских языков, условия возникновения и конечный результат которых были полностью идентичны, относятся следующие:

1) переход индоевропейского слогового сонанта R в iR и uR;

2) возникновение оппозиции интонаций «акут: циркумфлекс»;

3) возникновение некоторых словообразовательных формантов (например, *-ējo-, *-tājo-).

Эти инновации балтийских и славянских языков заставляют признать существование определённой эпохи активных контактов и общения между балтийскими и славянскими языками, иными словами, эпохи языкового единства. Возникает вопрос: когда могло существовать это балтийско-славянское единство (соответственно, эпоха контактов)?

Среди археологов преобладает мнение, что носителями культур боевых топоров и шнуровой керамики могли быть балтийские, славянские и германские племена¹. По-видимому, его подтверждают и лингвистические данные. Такие общие инновации балтийских, славянских и германских языков, как общий формант -m- в некоторых падежах множественного числа (ср. лит. rankoms, старослав. rąkamъ, гот. gibom), название числительного «тысяча» (ср. лит. tūkstantis, прус. tū-simtons (вин. мн. ч.), старослав. tysęšti, tysąšti, гот. þūsundi), общее название золота (ср. латыш. zèlts, старослав. zloto, гот. gulþ), общий глагол со значением «управлять» (ср. лит. valdyti, старослав. vladъ, гот. waldan) и множество других общих лексических параллелей² позволяют предположить, что исторические отношения балтийских, славянских и германских языков были чрезвычайно тесными и что эти языки пережили эпоху единства (соответственно, контактов). Контакты балтийских, славянских и германских языков должны были существовать в то время, когда складывалась система склонения этих языков, возникло понятие тысячи, появились первые знаки власти, были

¹ M. Gimbutas, The Balts, London, 1963, p. 43; А. Я. Брюсов, Об экспансии „культур с боевыми топорами“ в конце III тысячелетия до н. э., СА, 3, 1961, p. 14–33, Восточная Европа в III тысячелетии до н. э. (Этногенетический очерк), СА, 2, 1965, p. 47–56; П. Н. Третьяков, Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге, М.—Л., 1966, p. 69–73.

² W. Porzig, Структурное членение индоевропейской языковой области, p. 140–143.

92

…с металлами (ср. также название серебра, заимствованное из общего источника, но каждой языковой группой отдельно: лит. sidãbras, рус. серебро, гот. silubr). Всё это свидетельствует об архаичности контактов балтийских, славянских и германских языков и не противоречит их датировке III тысячелетием до н. э.

Диалекты северного ареала индоевропейского праязыка того времени, из которых позднее возникли балтийские, славянские, германские и другие языки, могли иметь систему вокализма, состоявшую из пяти кратких (i, u, e, o, a) и долгих (ī, ū, ē, ō, ā) гласных, полные слоговые сонанты R, трехрядную систему консонантизма (bh – b – p, dh – d – t и т. д.), противопоставления велярных согласных kʷ – k, gʷ – g и в определенных позициях ещё не выпавшие ларингальные согласные. Следует констатировать, что до сих пор неясно, существовало ли противопоставление кратких гласных o и a, поскольку балтийские, славянские и германские языки никогда не различали эти два гласных. Диалектное родство балтийских, славянских и германских языков, по-видимому, характеризовалось также свободным фонологическим ударением.

Хотя диалектам северного ареала индоевропейского праязыка была свойственна единая фонологическая модель, между балтийскими, славянскими и германскими диалектами уже существовали древние структурные различия и формировались новые (особенно в морфологии). Это утверждение, возможно, подтверждается и тем обстоятельством, что степень близости балтийских и славянских языков к германским различна: балтийские и германские языки объединяет больше изоглосс, чем славянские и германские.

Такие инновации балтийских и германских языков, как образование числительных «первый» (ср. лит. pirmas, гот. fruma, древнеанглийская форма с суффиксом *-mo-; в славянских языках здесь имеется суффикс *-uo-, ср. ст.-слав. пръвъ, санскр. pūrvah), «одиннадцать», «двенадцать» (ср. лит. vienúo-lika, dvy-lika, гот. ain-lif, twa-lif, др.-верх.-нем. ein-lif, zwei-lif, где второй компонент связан с индоевропейским корнем *leigʷ- «оставаться»), одинаковые формы первого и второго лица двойственного числа местоимений (ср. лит. жемайт. vēdu, гот. wit < *we-duo; лит. jü-du, гот. jut < *ju-duo), общие конструкции для обозначения явлений природы (ср. лит. sniegas drimba, латыш. sniegs drēb, др.-исл. drífr snær) и многочисленные лексические общности (ср., например, глагол движения лит. žengia и древнеангл. gengān) показывают, что балтийские и германские диалекты непосредственно соприкасались, а их контакты были активными и длительными. Эти яркие инновации балтийских и германских языков позволяют предположить существование даже балтийско-германского языкового родства в рамках диалектов северного ареала индоевропейского праязыка.

В балтийских и германских языках сформировались числительные «первый», «одиннадцать» и «двенадцать», общая лексика балтийских и германских языков обозначает примитивные бытовые условия, в этих языках отсутствует социальная терминология⁴, — всё это свидетельствует о весьма архаичном характере общностей балтийских и германских языков и о том, что их контакты, возможно, древнее контактов балтийских, славянских и германских языков. Это предположение подкрепляется тем фактом, что инновации балтийских и германских языков возникли до палатализации и аффрикации велярных согласных (ср. хотя бы уже упоминавшиеся лит. žengia и древнеангл. gengān).

Отношения славянских и германских языков не отличаются таким обилием инноваций: для этих языков общими являются главным образом лексические новообразования⁵.

³ Iš pastarųjų darbų žr. W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, p. 145–147; H. C. Чемоданов, К вопросу о германо-балтийских языковых связях, „Вопросы германского языкознания“, 1961, p. 68–87; Сравнительная грамматика германских языков, I, p. 70–79.

⁴ Сравнительная грамматика германских языков, I, p. 78–79.

⁵ W. Porzig, Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets, p. 143–145; Сравнительная грамматика германских языков, I, p. 79–81; О. Н. Трубачев, Ремесленная терминология в славянских языках, М., 1966.

93

Анализ балтийско-германских, славянско-германских и балтийско-славянско-германских изоглосс, по-видимому, позволяет сделать следующий вывод: балтийские и славянские языки, вероятнее всего, возникли из разных диалектов северного ареала индоевропейского языкового родства. Первоначально «балтийские» диалекты могли поддерживать более тесные контакты с «германскими» диалектами. Если бы балтийские и славянские языки произошли из одного диалекта северного ареала индоевропейского языкового родства, балтийско-германские изоглоссы, вероятно, не возникли бы: они охватывали бы и славянскую языковую территорию.

Сближение «балтийских» и «славянских» диалектов могло начаться в период балтийско-славянско-германского языкового родства (соответственно, контактов). Наряду с изоглоссами, охватившими территории всех трех групп диалектов, вследствие непосредственного соседства и контактов могли возникнуть и отдельные балтийско-славянские изоглоссы. Вполне возможно, что в период балтийско-славянско-германского языкового родства (соответственно, контактов) в балтийских и славянских диалектах стали чаще употреблять анафорическое-демонстративное местоимение при прилагательных, началась трансформация некоторых элементов индоевропейской морфологической системы («балтизация» и «славянизация»), возникли первые балтийско-славянские лексические общности. В это время могли сформироваться некоторые различающиеся явления балтийских и славянских языков, например сигматическое будущее время в балтийских языках и сигматический аорист в славянских.

В связи с миграцией носителей культур боевых топоров и шнуровой керамики в конце III тысячелетия до н. э. и начале II тысячелетия до н. э. распалось балтийско-славянско-германское языковое родство, существовавшее в северном ареале индоевропейского языкового родства.

Начинается новая эпоха древнейших отношений балтийских и славянских языков.

В первой половине II тысячелетия до н. э. балтийские и славянские диалекты, по-видимому, пережили эпоху особенно тесных контактов. Хотя, согласно археологическим данным, в то время балты и славяне занимали обширные территории северо-восточной Европы, следует признать, что балтийские и славянские диалекты в тот период значительно сблизились. О том, что в первой половине II тысячелетия до н. э. контакты балтийских и славянских диалектов могли быть особенно тесными, свидетельствуют не только упомянутые инновации балтийских и славянских языков, которые, вероятнее всего, возникли именно тогда, но и отношения балтийских и славянских языков с индоиранскими. Такие изоглоссы балтийских, славянских и индоиранских языков, как родительный падеж единственного числа личных местоимений (ср. лит. диал. mane, ст.-слав. mene, авест. mana), употребление местоимения *jos с существительными, изменение индоевропейского согласного s после k, r, i, u, аффрикация палатальных согласных и многочисленные лексические общности⁸ позволяют предположить, что в прошлом территории балтийских, славянских и индоиранских диалектов соприкасались и эти диалекты поддерживали определенные контакты. Эти контакты датируются первой половиной II тысячелетия до н. э.⁷. Несомненно, контакты балтийских, славянских и индоиранских языков на несколько столетий позднее контактов балтийских, славянских и германских языков.

При решении вопроса о древнейших отношениях балтийских и славянских языков важен тот факт, что близость балтийских и индоиранских языков почти такая же, как близость славянских и индоиранских языков; иначе говоря, балтийские и славянские языки одинаково удалены от индоиранских⁸. Этот факт как будто свидетельствует о том, что в первой половине II тысячелетия до н. э. (то есть приблизительно между 2000 и 1500 гг. до н. э.) бал-

⁶ H. Arntz, Языковые связи между арийским и балто-славянским; W. Porzig, Структурное членение индоевропейской языковой области, p. 164—169.

⁷ W. Porzig, op. cit., p. 169.

⁸ W. Porzig, op. cit., p. 169.

94

Эти диалекты сблизились со славянскими диалектами. В системах балтийских и славянских диалектов того времени могли произойти следующие изменения:

ларингалы выпадают;

устраняется оппозиция звонких и звонких придыхательных согласных (b: bh>b и т. д.);

слоговые сонанты R превращаются в iR и uR;

формируется оппозиция интонаций («акут: циркумфлекс»);

возникают некоторые новые суффиксы (например, *-ėjo- и *-tājo-);

палатальные согласные k’, g’ переходят в шипящие (лит. š, ž; слав. s, z);

изменяется иде. s после k, r, i, u (лит. š, слав. ch).

Некоторые из этих явлений (переход палатальных согласных в шипящие, изменение иде. s и выпадение ларингалов) были общими для балтийских, славянских и индоиранских языков, следовательно, должны были возникнуть в то время, когда упомянутые три группы диалектов поддерживали контакты, то есть в первой половине II тысячелетия до н. э. Изменение иде. s после k, r, i, u и палатальных согласных, вероятно произошедшее отдельно в балтийских, славянских и индоиранских диалектах, подтверждает подразумеваемую здесь мысль о том, что к тому времени уже существовали индоевропейские диалекты, обладавшие определённой автономией.

Помимо общих балтийско-славянско-индоиранских изоглосс, само собой разумеется, в то время (в первой половине II тысячелетия до н. э.) должны были возникнуть отдельные изоглоссы балтийских и славянских языков, каковыми и были упомянутые общие черты балтийских и славянских языков — изменение слоговых сонантов, появление новых словообразовательных морфем и лексем и, по-видимому, возникшая вследствие исчезновения ларингалов оппозиция интонаций.

Время возникновения этих инноваций балтийских и славянских языков неизвестно. У нас нет данных, которые помогли бы точно установить, когда возникли, например, такие суффиксы балтийских и славянских языков, как *-ėjo-, *-tājo-. Поэтому возникает вопрос, почему время возникновения этих инноваций балтийских и славянских языков всё же датируют первой половиной II тысячелетия до н. э.

Если утверждать, например, что оппозиция звонких и звонких придыхательных согласных была устранена, а интонации возникли в результате выпадения ларингалов, то одновременность устранения упомянутой оппозиции согласных, возникновения интонаций и исчезновения ларингалов становится особенно очевидной.

Слоговые сонанты R превратились в iR и uR; к моменту формирования интонаций они уже трактовались как дифтонги, поэтому следует полагать, что слоговые сонанты изменились до возникновения интонаций. Следовательно, все эти явления возникли примерно одновременно или непосредственно одно за другим.

Поскольку и изменение слоговых сонантов, и происхождение интонаций, и формирование словообразовательных морфем *-ėjo-, *-tājo- были новообразованиями балтийских и славянских языков, можно предположить, что они возникли примерно одновременно. Поскольку причины и условия возникновения упомянутых инноваций балтийских и славянских языков, а также их конечные результаты в балтийских и славянских языках были идентичны, следует полагать, что эти инновации возникли в период наиболее активных контактов и взаимодействия балтийских и славянских языков. Тот факт, что во время изменения иде. s после k, r, i, u и перехода палатальных согласных в шипящие балтийские, славянские и индоиранские диалекты поддерживали определённые контакты, а также почти одинаковая степень близости балтийских и славянских языков к индоиранским указывают на то, что наиболее активные и тесные отношения между балтийскими и славянскими диалектами существовали в первой половине II тысячелетия до н. э. Следовательно, возникновение инноваций балтийских и славянских языков может

95

датироваться первой половиной II тысячелетия до н. э. (т. е. приблизительно 2000–1500 гг. до н. э.).

Считать эти инновации возникшими позднее, по-видимому, не позволяют контакты балтских языков с финно-угорскими, в которых славянские диалекты не участвовали. Следовательно, во время контактов балтских и финно-угорских языков связи балтских и славянских языков, возможно, из-за значительных расстояний должны были существенно ослабнуть. Контакты балтских и финно-угорских языков должны были начаться после того, как слоговые сонанты R уже превратились в iR и uR, а палатальные согласные k’, g’ уже изменились в š, ž; ср. фин. villa и лит. vilna; фин. kurpponen и лит. kùrpė; фин. halla, эст. hall и лит. šalnà; фин. hihna, эст. ihn и лит. šikšnà (финское и эстонское h из балтского š и ž). Если указанные изменения в балтских языках датировать первой половиной II тысячелетия до н. э. (т. е. приблизительно 2000–1500 гг. до н. э.), то контакты балтских и финно-угорских языков должны были начаться приблизительно в третьей четверти II тысячелетия до н. э. или позднее (но ни в коем случае не раньше). Поскольку во время контактов балтских и финно-угорских языков связи балтских и славянских языков, по-видимому, были довольно слабыми, это ослабление должно было начаться также в третьей четверти II тысячелетия до н. э. или позднее. Однако это ни в коем случае не означает, что с того времени связи, соседство и общение балтских и славянских диалектов полностью прекратились. С этого времени могло начаться параллельное развитие балтских и славянских языков. Самостоятельное возникновение параллельных, совершенно аналогичных отдельных явлений в балтских и славянских языках (изменение иде. дифтонга eu, закон де Соссюра—Фортунатова и, возможно, окончание единственного числа 2-го лица глагола *-sēi) могло быть обусловлено происхождением этих языков из иде. языкового единства, унаследованными общими тенденциями развития, одинаковым структурным типом и географическим соприкосновением.

Датировке возникновений инноваций в балтских и славянских языках и активных контактов этих языков первой половиной II тысячелетия до н. э. может показаться противоречащим одно обстоятельство. Археологи полагают, что в конце III тысячелетия до н. э. и начале II тысячелетия до н. э. в связи с экспансией культур боевых топоров и шнуровой керамики древние балты, или прабалты, заняли территорию от Балтийского моря до верховьев Волги и Оки⁹, а славяне — приблизительно между верховьями Вислы и средним течением Днепра. Возникает вполне обоснованный вопрос: могли ли на столь обширной территории существовать активные и тесные контакты балтских и славянских языков и возникнуть идентичные инновации, охватившие все балтские и славянские диалекты? Многочисленные инновационные изоглоссы обычно возникают на ограниченной территории в результате активных и тесных контактов. Следует сказать, что, во-первых, такая датировка, как «в начале II тысячелетия до н. э. или в первые столетия», может охватывать (и, вероятно, охватывает) начало или даже середину второй четверти II тысячелетия до н. э. Само собой разумеется, что древние племена не могли сразу и одновременно занять столь обширную территорию — этот процесс должен был быть сложным и длительным. Исследовательница прошлого балтов М. Гимбутене полагает¹⁰, что балты постепенно расселялись по упомянутой обширной территории на восток с Самбийского полуострова и побережья Балтийского моря. Окончательное заселение этой территории и вступление балтов в контакты с финно-уграми могли быть процессами, происходившими значительно позднее начала II тысячелетия до н. э.

⁹ X. A. Moopa, O древней территории расселения балтийских племен, СА, 2, 1958, p. 9–33; А. Я. Брюсов, op. cit.; П. Н. Третьяков, op. cit.; Gimbutas, op. cit.

¹⁰ М. Гимбутене, Обзор доисторических культур Восточной Пруссии и Западной Литвы (Оттиск из «Малой Литвы»), Нью-Йорк, 1958.

96

Следовательно, можно полагать, что в первой половине II тысячелетия до н. э. (приблизительно 2000—1500 гг. до н. э.) балтские и славянские диалекты, ранее значительно более различавшиеся, сблизились и пережили эпоху активных и тесных контактов, соседства и общения, иначе говоря — эпоху единства (соответственно контактов), в течение которой балтские и славянские диалекты были опоясаны пучком инновационных изоглосс. Поэтому эпоху единства балтских и славянских языков (соответственно контактов) можно также назвать эпохой изоглоссного единства.

В динамике развития древнейших отношений балтских и славянских языков можно заметить моменты как независимого, так и дивергентного и параллельного развития. Эпоха изоглоссного единства охватывает лишь один из периодов развития древнейших отношений балтских и славянских языков.

Изложенное здесь понимание древнейших отношений балтийских и славянских языков приближается к концепции Я. Эндзелина (славяно-балтийская эпоха) и к взглядам, которых придерживаются Chr. Stangas (Isoglossengebiet), E. Frenkelis (Nachbarschaft), S. Bernšteinas (сообщность), B. Gornungas («балто-славянская эпоха»), G. Ševelovas (a period of common development), J. Safarevičius, V. Porcigas, A. Salys, A. Erhartas и другие исследователи.

Следовательно, древнейшие отношения балтских и славянских языков, а значит, и происхождение общих инноваций этих языков можно интерпретировать как существование балто-славянского изоглоссного единства (Isoglossengemeinschaft), то есть существование пространственно-временного континуума балтских и славянских диалектов, возникшего, вероятнее всего, вследствие сближения первоначально различных диалектов.

Выводы

1. В III тысячелетии до н. э. в рамках диалектов северного ареала языковой общности «балтийские» диалекты уже, вероятно, отличались от «славянских» диалектов. В то время «балтийские» диалекты, вероятно, поддерживали более тесные контакты с «германскими» диалектами.

2. В первой половине II тысячелетия до н. э. (примерно в 2000—1500 гг. до н. э.) балтийские диалекты, вероятно, сблизились со славянскими диалектами и пережили вместе с ними эпоху активных контактов, то есть изоглоссального единства. Диалекты балтийских и славянских языков того времени, вероятно, были охвачены пучком таких изоглосс:

ларингалы исчезли;

была устранена оппозиция звонких и звонких придыхательных согласных (b: bh > b и т. д.);

слоговые сонанты Ṛ превратились в iR и uR;

сформировалась оппозиция интонаций («акут: циркумфлекс»);

возникли некоторые новые суффиксы (например, *-ėjo- и *-tājo-);

палатальные согласные k’, g’ подверглись аффрикации (лит. š, ž; слав. s, z);

изменился индоевропейский s после k, r, i, u (лит. š, слав. ch).

Изменение слоговых сонантов, формирование оппозиции интонаций и возникновение специфических морфем и лексем балтийских и славянских языков были общими инновациями балтийских и славянских языков.

3. Примерно в середине II тысячелетия до н. э. или позднее конвергентное развитие балтийских и славянских диалектов, вероятно, прекратилось и началось их параллельное развитие. С этого времени могла начаться эпоха контактов балтийских и финно-угорских языков, в которых славянские языки не участвовали. Такие общие явления балтийских и славянских языков, как превращение индоевропейского дифтонга eu

7. Baltų ir slavų kalbų ryšiai

97

балтийские уже, слав. ju, закон де Соссюра — Фортунатова и, возможно, (на более позднем этапе развития) образование окончаний *-sēi второго лица единственного числа определённых прилагательных и глаголов, вероятнее всего, были результатом параллельного развития балтийских и славянских языков.

4. Древнейшие отношения балтийских и славянских языков, а следовательно, и происхождение общих инноваций этих языков можно объяснить существованием балтийско-славянской изоглоссной общности (Isoglossengemeinschaft), то есть существованием пространственно-временного континуума балтийских и славянских диалектов, возникшего, вероятнее всего, вследствие вторичного сближения диалектов, первоначально различавшихся.

В длительной истории балтийских и славянских языков можно отметить, что их отношения были и независимыми, и конвергентными, и параллельными. Эпоха балтийско-славянской изоглоссной общности была лишь одним из периодов развития древнейших отношений между этими языками.

НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ДРЕВНЕЙШИХ ОТНОШЕНИЙ БАЛТИЙСКИХ И СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

С. КАРАЛЮНАС

Резюме

В настоящей работе рассматриваются отдельные вопросы проблемы древнейших балто-славянских языковых отношений. В первой главе даётся история исследований этой проблемы. Освещение её начинается с беглого обзора точек зрения на взаимоотношения балтийских, славянских и других и.-е. языков в трудах создателей сравнительно-исторического языкознания и кончается изложением результатов исследований этой проблемы в последнее время.

Вторая глава посвящена рассмотрению некоторых общих фонетических явлений балтийских и славянских языков. Для прабалтийской языковой общности реконструируется краткий классный а. На его существование в этой общности указывают развитие систем кратких и долгих гласных в соответствии с принципом поляризации в жемайтском говоре, сохранение более архаического характера краткого гласного в позиции перед m, n в том же жемайтском говоре, возможно, случаи типа др.-прусск. wobse (с о вместо ожидаемого краткого) в Эльбингском словаре и балтийские заимствования в угро-финских языках (ср. фин. morsian и лит. marti). В восточно-аукштайтских говорах в силу удлинения кратких гласных в ударной позиции создалась корреляция между краткими и долгими гласными, поэтому обе системы должны были лабиализоваться и сузиться. Таким образом, существование краткого о в этих говорах является, скорее всего, новообразованием. Фонологическими исследованиями последних лет (особенно В. Журавлева) установлено, что в праславянском языке в силу процесса лабиализации согласных resp. делабиализации гласных противопоставление о: а resp. ō: ā нейтрализовалось сначала после губных согласных (так как дифференциальный признак бемольности являлся конститутивным элементом этих согласных), а позднее и после остальных согласных. Результатом совпадения в силу диссимилятивной нейтрализации был о resp. ā. Поэтому аканье белорусского языка и южных русских диалектов, а также некоторых диалектов болгарского языка может считаться реликтом праславянского состояния. И.-е. ō в (восточно-) балтийских языках в неударной позиции совпал с и.-е. ā (отсюда лит. о, латышск. ā), а в ударной позиции он превратился в uo, т. е. противопоставление ō: ā в этой позиции сохранилось, видимо, потому, что балт. ō вошел в корреляцию с ē (из ei и ai).

Закономерным развитием и.-е. дифтонга eu в балтийских и славянских языках было его превращение в лит.-латышских jau, слав. *u. Имеются некоторые основания полагать, что данный дифтонг сохранился в древне-прусском языке. Дифтонг au (слав. и) в тех словах, в которых он находится вместо eu других и.-е. языков, правдоподобнее всего считать происходившим из и.-е. дифтонга oi (или *Hu).

98

Превращение и.-е. слоговых сонантов R в iR и uR является общей балто-славянской инновацией. Дистрибуцию i и u объясняют две теории — теория аблаута и теория фонетического окружения, которые являются равноценными, так как на основании соответствующего материала балтийских и славянских языков их нельзя ни доказать, ни опровергнуть.

И.-е. s превратился после i, и в š также и в балтийских языках (в латышском и древнепрусском в соответствии с специфическим развитием фонологических систем этих языков общебалт. š перешел обратно в s). Данное превращение и.-е. s не имело место в двух случаях: 1) если i, u принадлежали одной (корневой) морфеме, а согласный s — другой (суффиксальной), т. е. если между i, u и s проходил стык морфем; 2) если после s стоял сонант (r, l, m, n, j, v). Изменение и.-е. s после k, r, i, u было структурно связано с ассимиляцией и.-е. палатального k’ в балтийских языках (ср. одинаковый рефлекс š данных изменений). В этих же языках находим немало случаев, в которых вместо ожидаемого š (resp. ž) представлен согласный k (resp. g). Так как в большинстве случаев этот k (resp. g) стоит в позиции перед сонантами r, l, m, n, j, v, то можно было бы предполагать, что депалатализация палатального k’ (resp. ǵ) произошла именно в этой позиции. Данное предположение действительно в случае с r, так как в литовском языке отсутствуют сочетания *šr-, *žr-. Однако предположению, что k’ (resp. ǵ) депалатализовался и перед другими сонантами, противоречат многочисленные примеры, имеющие šl-, žl-, šm-, žm- и т. д. Но при этом следует иметь в виду, что большинство этих примеров можно подозревать в их ономатопоэтическом происхождении. Следовательно, того же происхождения в большинстве случаев может быть и довольно частое в литовском языке чередование š/k, ž/g. Кроме того, некоторые дублеты, имеющие š/k и ž/g, могли происходить от различных корней (вариант с š или ž от одного корня, а вариант с k или g от другого корня).

Некоторые детали изменения и.-е. s после k, r, i, u и ассимиляции и.-е. k’ (ср., напр., изменение этого s после k, l, i < H и депалатализацию и.-е. k’ перед s> др.-инд. ś в индо-иранских диалектах и др.) указывают, с одной стороны, на то, что данные изменения произошли самостоятельно в балтийской, славянской и индо-иранской языковых группах. Иначе говоря, во время данных изменений балтийские, славянские и индо-иранские диалекты уже обладали определенной автономностью. С другой стороны, во время данных изменений, по-видимому, существовали определенные территориальные и языковые контакты между этими диалектами.

В третьей главе делается попытка решать некоторые вопросы древнейших отношений балтийских, славянских и других и.-е. (и неи.-с.) языков в хронологическом плане. Выводу, сделанному на основании археологических данных, о том, что носителями культур с боевыми топорами и шнуровой керамикой, вероятно, являлись балтийские, славянские и германские племена, лингвистические факты, по-видимому, не противоречат: известные балто-славяно-германские изоглоссы предполагают существование балто-славяно-германских языковых контактов и, по-видимому, позволяют их датировать III тысячелетием до н.э. Существуют, однако, и сепаратные балто-германские изоглоссы, архаический характер которых, а также отсутствие общей балто-германской социальной терминологии невольно наводят на мысль, что балто-германские языковые контакты являются чрезвычайно древними и что они существовали, по-видимому, раньше славяно-германских контактов. Следовательно, балтийские и славянские языки произошли, скорее всего, из различных диалектов северного ареала и.-е. языковой общности. Сначала балтийские диалекты более тесные контакты могли поддерживать с германскими диалектами. Сближение балтийских и славянских диалектов началось, по-видимому, в эпоху балто-славяно-германских контактов. Особенно тесные контакты этих диалектов существовали, по-видимому, в первой половине II тысячелетия до н.э., т. е. во время балто-славяно-индо-иранских языковых контактов. В то время в системах балтийских и славянских диалектов могли произойти следующие изменения: падение в некоторых позициях ларингальных и как последствия этого падения устранение оппозиции звонких и звонких придыхательных согласных и образование интонационной оппозиции, рефлексация и.-е. слоговых сонантов, формирование новых морфем, изменение и.-е. s после k, r, i, u и ассимиляция и.-е. палатальных согласных. Все эти явления (кроме последних двух) были общими балто-славянскими

7*

99

инновациями. Тесные балто-славянские языковые контакты существовали, по-видимому, до балто-угро-финских языковых контактов, начавшихся приблизительно во второй половине II тысячелетия до н. э. или позднее, так как в последних не принимали участия славянские диалекты.

Таким образом, древнейшие балто-славянские языковые отношения интерпретируются существованием балто-славянской изоглоссной общностью (Isoglossengemeinschaft), т. е. пространственно-временного континуума балтийских и славянских диалектов, который, однако, образовался, по-видимому, вследствие вторичного сближения первоначально различных диалектов.

К ДРЕВНЕЙШИМ ОТНОШЕНИЯМ МЕЖДУ БАЛТИЙСКИМИ И СЛАВЯНСКИМИ ЯЗЫКАМИ

S. KARALIŪNAS

Резюме

В III тысячелетии до н. э. «балтийские» и «славянские» диалекты, вероятно, различались в рамках северного ареала индоевропейского языкового сообщества. «Балтийские» диалекты, по-видимому, тогда поддерживали довольно тесные связи с «германскими» диалектами. На это, вероятно, указывают известные балтийско-германские сходства.

В первой половине II тысячелетия до н. э. (примерно в 2000–1500 гг. до н. э.) балтийские и славянские диалекты могли сблизиться и вступить в эпоху активных контактов. В тогдашних балтийских и славянских диалектах, вероятно, сформировался следующий пучок изоглосс: выпадение ларингальных, устранение противопоставления звонких и придыхательных звонких смычных (b: bh>b и т. д.), переход слоговых сонантов R в iR и uR, возникновение фонологических интонаций (акут: циркумфлекс), образование некоторых общих суффиксов (например, *-ēio-, *-tāio-), ассимиляция индоевропейских k’, g’ (лит. š, ž, слав. s, z) и изменение индоевропейского s после k, r, i, u (лит. š, слав. ch).

Изменение слоговых сонантов, возникновение фонологических интонаций и образование специфически балтийско-славянских морфем были общими новшествами балтийских и славянских языков.

Можно предположить, что примерно в середине II тысячелетия до н. э. или позднее конвергентное развитие балтийских и славянских диалектов завершилось и началось их параллельное развитие. С этого времени, возможно, начался период балтийско-финно-угорских контактов, в которых славянские языки не участвовали. Такие общие явления балтийских и славянских языков, как изменение индоевропейского eu в литовско-латышское jau, славянское ju, закон де Соссюра — Фортунатова, образование определённых прилагательных и глагольного окончания *-sei 2-го лица единственного числа настоящего времени и другие, возникли, по-видимому, вследствие параллельного развития обеих языковых ветвей.

Древнейшие отношения между балтийскими и славянскими языками, а следовательно, и происхождение общих балтийско-славянских новшеств можно представить как существование общности балтийских и славянских диалектов, то есть их пространственно-временного континуума, возникшего, по всей видимости, вследствие вторичного сближения первоначально различных балтийских и славянских диалектов. Таким образом, эпоха балтийско-славянской языковой общности была лишь одним периодом в развитии древнейших отношений между балтийскими и славянскими языками.