IŠ LIETUVIŲ KALBOTYROS ISTORIJOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XX (1980)

A. VANAGAS

К. БУГА — ОСНОВОПОЛОЖНИК ЛИТОВСКОЙ ОНОМАСТИКИ

Жизнь и научная деятельность нашего великого соотечественника — выдающегося представителя литовского языкознания — К. Буги уже получили достаточно подробное освещение и принципиальную оценку. В первую очередь и прежде всего это исследование З. Зинкявичюса и Ю. Кабелки «Казимерас Буга», опубликованное в первом томе избранных трудов К. Буги¹. В этом исследовании значительное место отведено освещению ономастической деятельности К. Буги. Поэтому в нашей статье мы постараемся, насколько это возможно, не повторять того, что уже подробно истолковано З. Зинкявичюсом и Ю. Кабелкой, а прежде всего попытаемся оценить ономастическую деятельность К. Буги в свете современного состояния этой отрасли науки. Разумеется, это чрезвычайно трудная и сложная задача. Это прежде всего объясняется тем, что исследования и выводы К. Буги в области ономастики были связаны с отдалённым прошлым балтов и их соседей, их прародиной, вопросами миграции, словом, служили решению проблем этногенеза. Таким образом, рамки оценки значительно расширяются, охватывая многие проблемы, далеко выходящие за пределы собственно лингвистической проблематики. Оценку ономастических исследований К. Буги осложняет и то, что и сегодня решение проблем этногенеза балтов остаётся на начальном этапе — в состоянии множества самых противоречивых гипотез и предположений. Следует добавить, что развитие этой проблематики было и продолжает стимулироваться также трудами самого К. Буги.

Следует помнить и о том, что исключительная эрудиция К. Буги и его компетентность в балтийской ономастике создали положение, при котором труды этого учёного очень часто и в наши дни остаются последним словом науки, которое никто даже не пытался оспорить.

С другой стороны, за более чем пять десятилетий литовская, балтийская, славянская, германская и вообще вся индоевропейская ономастика не стояла на месте: появилось много новых исследований, выросли собрания и картотеки именника (в Литве, Латвии) и т. п., поэтому сегодня некоторые положения, объяснённые К. Бугой, можно интерпретировать несколько иначе, уточнять и исправлять. Несмотря на очевидные трудности и опасности, здесь будет предпринята попытка очень кратко обозреть ономастическую деятельность К. Буги и в том или ином аспекте обобщить её, точнее — попытаться найти и определить её место в развитии балтийской ономастики.

Первые по-настоящему научные труды по литовской ономастике К. Буга написал более семидесяти лет назад. Так, 3 марта 1907 г. в Петербурге К. Буга написал статью «Суффикс фамилий -eikia- и -eiko-» и в том же году опубликовал её в I томе «Литовского народа» (с. 82–84). В 1908 г. была написана серия небольших статей по балтийской мифологии и т. п. Таким образом, можно сказать, что К. Буга начал изучение литовского (и всего балтийского) именника около 1907 г. С этого времени проблемами топонимов и антропонимов

¹ Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958, t. 1, p. 13–100. Toliau cituojama sutrumpintai: RR I (V., 1958); RR II (V., 1959); RR III (V., 1961).

7

К. Буга очень интенсивно интересовался ими всю свою жизнь, то есть неполные два десятилетия. Эти полтора десятка лет в жизни учёного-гуманитария, особенно языковеда того времени, когда почти всё приходилось начинать с самого начала, — сравнительно небольшой срок. Однако за эти годы К. Буга сделал так много в области изучения и собирания именника, что сегодня мы можем без малейших колебаний считать его отцом литовской ономастики.

Главное условие и основа изучения именника, как и других языковых явлений, — языковой материал, богатство языка, основными источниками которого являются два вида данных: живая речь народа и письменные источники, в нашем случае прежде всего исторические документы. К. Буга совершенно ясно это понимал и неустанно на протяжении всей жизни сам собирал топонимы и антропонимы из живой речи и исторических источников, призывал и побуждал других делать то же.

Таким образом, можно выделить два важнейших направления ономастической деятельности К. Буги — собирание и исследование именника. Представляется целесообразным рассмотреть всю деятельность К. Буги в рамках этих двух основных направлений.

Сбор ономастического материала

Ономастический материал, как и языковые богатства вообще, К. Буга начал собирать ещё в ранней юности. В письме к Й. Басановичюсу, написанном 27 сентября 1912 г., К. Буга сообщает: «Чтобы установить древнюю родину литовцев, больше всего помогают названия рек и озёр. Для этой цели я должен был собирать названия водоёмов не только Литвы, Пруссии и Латвии, но и Белоруссии — Минской, Могилёвской, Витебской, Смоленской (части) и Гродненской губерний. До сих пор я собрал уже более 3000 названий водоёмов»². Как известно, в 1912 г. К. Буга окончил университет³. Следовательно, в годы учёбы и даже несколько раньше⁴ К. Буга уже интенсивно собирал ономастический материал. Позже, всё глубже погружаясь в изучение топонимов и антропонимов, К. Буга старался ускорить сбор ономастического материала. Материалы он записывал сам и с помощью помощников. Эта работа с более или менее длительными перерывами продолжалась около 20 лет. За это время К. Буга сам или при содействии помощников и сотрудников собрал огромный массив ономастических данных — картотека его nomina propria насчитывает около 75 000 карточек. Около 35 000 карточек записаны рукой самого К. Буги⁵.

Вся эта картотека сохранилась и хранится в Институте литовского языка и литературы Академии наук Литовской ССР. Она составлена на карточках примерно одинакового размера (формат около 90 × 60 мм). Бумага весьма разнообразная — газетная, ватманская, просто плотная и т. п. Карточки чаще всего вырезал из тетрадей, делопроизводственных документов и просто больших листов сам К. Буга или его помощники. До недавних лет картотека была разложена по буквам, но внутри каждой буквы карточки не были упорядочены по алфавиту. При жизни К. Буги была полностью приведена в порядок и расположена по алфавиту только буква А. В последнее время вся картотека упорядочена по алфавиту и таким образом стала богатым и общедоступным источником ономастического материала.

² RR III 806.

³ RR I 39.

⁴ Об этом свидетельствуют его письма знакомым, написанные ещё до 1905 г., то есть до поступления в университет, — см. RR I 42.

⁵ Упоминавшееся ранее по разным поводам число карточек nomina propria, собранных К. Бугой, — 47 000 — неточно.

8

Научная ценность этой картотеки огромна. Она составлялась с соблюдением, насколько это было возможно в то время, основных требований методики сбора ономастического материала: названия мест и людей, записанные из живой речи, старались снабжать ударениями, указывать их местонахождение и приводить необходимые метрические данные. Правда, К. Буга не публиковал специальных инструкций по сбору ономастического материала или чего-либо подобного, однако в разных случаях указывал своим помощникам, как следует записывать ономастический материал. Так, в письме М. Григонису от 8 апреля 1922 г. К. Буга напоминает: «При каждом названии места нужно отметить, где оно встречается (деревня и приход). В конце каждой карточки должна быть подпись собирателя (например, ученик, ученица Паневежской гимназии…) и дата сбора (например, 119 21/x 20 г.)».⁶

Помощников-собирателей было довольно много: перебирая листочки, слегка пожелтевшие от времени, можно насчитать десятки разных фамилий, среди них, например, фамилии известного языковеда А. Салиса, собирателя слов С. Дабушиса и других.

Как уже говорилось, в картотеке около 35 000 карточек, записанных рукой самого К. Буги, то есть почти половина всей картотеки.

Ономастический материал из живой речи К. Буга записывал преимущественно в родных местах, особенно топонимы, хотя немало записей сделано и в других местах. Тем не менее К. Бугу больше интересовали топонимы, антропонимы, этнонимы и прочее, зафиксированные в исторических документах, — выписок из них, сделанных рукой К. Буги, гораздо больше, чем записей из живой речи. В картотеке можно найти ономастические материалы из многих книг и документов. Однако особенно много карточек с названиями мест и людей взято из таких письменных источников, как: W. Pierson. Altpreussischer Namenkodex, 1835; Scriptores rerum Prussicarum (Leipzig, 1861–1874, B. I–IV); Preussisches Urkundenbuch (Königsberg, 1882, 1909, B. I–II); A. Bielenstein. Die Grenzen des lettischen Volksstammes und der lettischen Sprache in der Gegenwart und im 13. Jahrhundert (St. Peterburg, 1892); Vaišgantas. Sąrašas geografiškųjų Lietuvos vardų („Dirva–Žinynas“, Kaunas, 1904, Nr. 10, 11); Słownik geograficzny królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich (Warszawa, 1880–1895, t. I–XIV); русские летописи и др.

Составляя картотеку словаря литовского языка, К. Буга вырезал слова из некоторых старых печатных словарей и наклеивал вырезки на стандартные карточки⁷. Встречавшиеся в таких словарях топонимы также вырезались, наклеивались на карточки и помещались в картотеку nomina propria. Правда, их сравнительно немного.

Следует подчеркнуть, что К. Буга составил только одну картотеку nomina propria: в неё вошли и топонимы, и антропонимы, и этнонимы, и всё остальное, относящееся к ономастике.

Большая картотека ономастических материалов, собранная К. Бугой, стала достаточной основой для того, чтобы взяться за перо и исследовать топонимы и антропонимы литовцев и вообще всех балтов. Как мы увидим, К. Буга справился с этим блестяще.

⁶ RR III 910.

⁷ Там же, с. 485.

9

Работа по сбору ономастического материала, которой К. Буга занимался с таким увлечением, имела и другой резонанс: она создала благоприятные условия и подходящую атмосферу для продолжения сбора после смерти учёного. Сформировалось благоприятное общественное мнение, сложилась традиция, облегчавшая эту работу тем поколениям языковедов, которые пришли после К. Буги. Заслуга основоположника нашей ономастики, конечно, не только в том, что он сам собирал ономастический материал и привлекал к этому других. Здесь особенно важно подчеркнуть, что значение сбора ономастического материала, особенно топонимов, К. Буга доказал своими трудами: общество убедилось, что ономастический материал — достояние всего народа, а не только отдельных языковедов.

Не описывая подробно дальнейший ход сбора литовского ономастического материала, можно лишь напомнить, что сбор продолжался и после смерти К. Буги, хотя и с довольно большими перерывами. Особенно интенсивно он шёл в сороковые годы и после войны, в Советской Литве. За это время фонды литовского ономастического материала значительно выросли: сейчас у нас имеется около миллиона записей топонимов, антропонимов, зоонимов и других ономастических данных. Только в алфавитной картотеке топонимов, собранных из живой речи, сейчас около полумиллиона карточек. Алфавитная картотека литовских фамилий насчитывает около 300 000 карточек и т. д. Выписки из исторических документов пока не столь многочисленны, однако их уже десятки тысяч. Что это означает? Это означает, что картотека nomina propria К. Буги в настоящее время уже не является важнейшим собранием ономастического материала: новые картотеки и фонды гораздо внушительнее. Однако картотека К. Буги и сейчас не утратила своей ценности — и как самостоятельная важная часть наследия К. Буги, и как источник, в котором встречаются факты, отсутствующие в современных собраниях или существенно изменившиеся. Таким образом, картотека nomina propria К. Буги имеет непреходящую ценность, и ею смогут и будут пользоваться все, кому предстоит составлять словари литовских топонимов и фамилий, выполнять другие обобщающие работы по литовской ономастике.

Исследование ономастикона

Накопленное богатство ономастического материала К. Буга использовал очень интенсивно — в этом нетрудно убедиться, просто перелистав его «Избранные труды». Однако почти невозможно сказать, сколько ономастических работ или сколько текстов по ономастике написал К. Буга, поскольку он использует и анализирует ономастические данные не только в специальных работах, посвящённых исключительно проблемам ономастики, но и в самых разных других статьях и тому подобном. Скажем, в свой «Словарь литовского языка» К. Буга включал не только нарицательные, но и собственные имена. Таким образом, вопросы ономастики и апеллятивной лексики в трудах К. Буги часто переплетаются и рассматриваются вместе. Разумеется, это не значит, что в этих работах вообще нельзя говорить об ономастике. К. Буга опубликовал также множество специальных исследований, статей, заметок и рецензий, посвящённых исключительно проблемам ономастики. Их набралось бы около 60–70, в том числе такие крупные исследования, как: «О личных именах литовцев»⁸, «Исследования названий рек и древность айстов и славян»⁹, «Заселение литовцами территории современной Литвы»¹⁰, «Можно ли обнаружить следы кельтов на балтийской территории?»¹¹, «Материал по ли-

⁸ RR I 201–269.

⁹ RR III 493–550.

¹⁰ Там же, с. 551–583.

¹¹ RR I 496–530.

10

литовской, латышской и прусской мифологии¹² и др. Очень многие вопросы ономастики рассматриваются во вводном разделе «Литовского словаря» — «Литовский народ и язык, а также его ближайшие родственники»¹³, в статье «Славяно-балтийские этимологии»¹⁴ и др.

Исследования К. Буги в области ономастики охватывают четыре важнейшие сферы: антропонимику, этнонимику, теонимику и топонимику.

Антропонимика

Как уже упоминалось, первой научной работой по ономастике стала статья «Суффикс фамилий -eikia- и -eiko-»¹⁵, опубликованная в 1907 г. в «Литовском народе». В этой статье К. Буга весьма убедительно доказал, вопреки мнению Ю. Спудулиса, что суффикс фамилий -eik- не славянский, а балтийский. Автор привёл в статье и апеллятивы, и имена собственные, свидетельствующие о том, что литовские фамилии с -eik- (-eika, -eikis) имеют соответствия и в других балтийских языках — латышском (Penn-ekie, Tad-aiki, Zaraiki) и прусском (Argan-eyko, Bar-eyke, Drun-eike и др.). Производных с этим суффиксом особенно много в литовском языке — Mažeikis, Drąseikis, Juodeikis и т. д.

Производные с суффиксом -eik- от несомненно литовских слов (mažas, drąsus, júodas) не оставляют места для сомнений в литовском происхождении самого суффикса, тем более что он часто встречается и в апеллятивах (atbul-eikis, neval-eika, živ-eika «рыбка» и др.).

Самый значительный труд К. Буги по антропонимике — исследование «О литовских личных именах»¹⁶. В нём впервые в истории нашего языкознания была исследована структура древних двуосновных личных имен и обоснована подлинность личных имен с окончаниями -a, -as.

Поводом к написанию этого исследования послужили статьи Ю. Спудулиса и М. Венслова, в которых утверждалось, что сложные фамилии должны оканчиваться на -is или -ys, а окончания -a, -as у сложных фамилий свидетельствуют об их нелитовском происхождении. К. Буга прекрасно понимал, что «исследование имен князей и современных фамилий не будет иметь прочной опоры, пока мы как следует не изучим сложные двуосновные слова (appellativa)»¹⁷. С этой целью он собрал из живой речи и письменных памятников 220 сложных существительных и несколько прилагательных, имеющих окончания -a или -as. Эти сложные нарицательные слова с, можно сказать, в некотором смысле неизменённым конечным элементом основы второго компонента по своему словообразованию ничем не отличаются от сложных личных имен But-vilà, Dár-butas, Dàu-nora, Gėd-gaudas и т. д. Следует отметить, что слова такого типа не являются новообразованиями: они есть и в других индоевропейских языках — латинском (agricola, pari-cida, sangu-sūga), древневерхненемецком (wâr-quèto), славянских (voje-voda), латышском (slep-kava), русском (bemno-гон), греческом (ὑδρο-φόρος и т. д.). Сегодня, соглашаясь с мнением К. Буги о древности сложных слов и личных имен с окончаниями -a, -as, мы могли бы добавить, что литовские сложные личные имена с окончаниями -a, -as,

¹² Там же, с. 143—189.

¹³ RR III 85—282.

¹⁴ RR I 433—495.

¹⁵ Там же, с. 140—142.

¹⁶ Там же, с. 201—269.

¹⁷ Там же, с. 206.

11

по-видимому, не моложе образований этого типа с окончаниями -is, -ys и, добавим, -ius (ср. Butnorius): Напротив, есть основания полагать, что первые из них представляют собой реликты весьма архаичного словообразования, тогда как вторые могут быть даже вторичными, своего рода адъективными «производными» от первых. Это предположение подкрепляют, например, такие пары сложных личных имен — современных фамилий (или топонимов, образованных от них): Daũ-baras: Dau-bãris, Kaũ-baras: Kam-barỹs (< *Kaũ-baras: *Kan-barỹs), Kĩm-baras: Kĩm-baris, Dar-butas: Dar-būtis, Eĩ-butas: Ei-būtis, Gĩm-butas: Gim-būtis, Nár-butas: Nar-būtis, Nár-būtas: Nar-būtis, Skir-butas: Skir-būtis, Sũ-daras: Sū-daris, Sĩ-daugas: Si-daugis, Gin-eitas: Gin-eitis, Bar-gãila: Bar-gailis, Min-gãila: Min-gailis, Skir-gãila (ср. Skir-gailãi k.), *Skir-gailis (ср. Skir-gailiai k.), Mãm-gaudas: Mam-gaũdis, Mém-gaudas: Mem-gaũdis, Mil-gaũdas: Mil-gaũdis, Mim-gaudas: Mim-gaũdis, Viz-gaudas: Vis-gaũdis, Daũ-gilas: Dau-gilis, Daũ-girdas: Dau-girdis, Eĩ-girdas: Ei-girdis (ср. Ei-girdžiai mstl.), Daũ-jotas: Dau-jõtis, Bù-kantas: Bu-kantìs, Daũ-kantas: Dau-kantìs, Der-kintas: Der-kintìs, Mil-kintas: Mil-kintìs, Skir-mantas: Skir-mantìs, Beĩ-noras: Beĩnoris: Beĩ-norius, But-noras: But-noris: But-norius, Ei-noras: Ei-noris: Ei-nõrius, Daũ-noras: Dau-noris: Daũ-nõrius, Sau-noras: Sau-noris: Sau-nõrius, Vaikš-nõras: Vaikš-noris, Vaĩ-noras: Vaĩ-noris: Vaĩ-nõrius, Vaĩš-noras: Vaĩš-noris: Vaĩš-nõrius, Beĩ-naras: Beĩ-naris: Beĩ-narỹs: Beĩ-narius, Daũ-naras: Dau-naris, Vỹ-tartas: Vi-tartis, Bù-tautas: Bu-tautìs, Gin-tautas: Gin-tautìs, Gõ-tautas, Gõ-tautis, Jõ-tautas: Jo-tautìs, Min-tautas: *Min-tautis (ср. Min-taũčiai k.), Bãr-vainas: Bar-vainis: Bar-vainius, Gird-vainas: Gird-vainis, Kánt-vainas: Kánt-vainis, Tár-vainas: Tar-vainis: Tar-vainius, Jõ-vaiša: Jo-vaišìs, Nár-vaišas: Nár-vaišis, Nór-vaišas: Nor-vaišis: Nor-vaišius, Tól-vaišas: Tol-vaišis: Tol-vaišys, Bar-vydas: Bar-vỹdis, Beĩ-vydas: Bei-vỹdis, Buì-vydas: Bu-vỹdis, Mil-vydas: *Mil-vỹdis (ср. [Mil-vỹdžiai k.), Réi-vydas: Réi-vỹdis, Sĩr-vydas: Sir-vỹdis, Tár-vydas: Tar-vỹdis, Ter-vydas: Ter-vỹdis, Ged-vilas: Ged-vìlius, Gend-vilas: Gend-vìlis, Ger̃d-vilas: Gerd-vìlis, Gĩrd-vilas: Gird-vìlis, Jãs-vilas: Jãs-vilis, Maž-vilas: Maž-vìlis, Nór-vilas: Nor-vìlis и др. Судя по современным сложным фамилиям этого типа, большинство из них всё же имеет только варианты с окончаниями -a, -as, а вариантов с -is, -ys, -ius не имеет. Более древний характер образований с неизменённым конечным согласным основы второго компонента сложных слов уже отмечали другие лингвисты¹⁸.

В своей работе К. Буга считает сложные личные имена семантически мотивированными. Он полагает, что «Taut-gina, But-gina, Vaiš-nóra, если исходить из этимологии, обозначают людей, которые „защищают народ“, „защищают дом…“, „желают угощения…“¹⁹. Далее он замечает: „Но глагольная основа сложного слова может стоять и на первом месте, ср. čiūp-kula, kláus-žada, griau-medis. Таким образом, наряду с Taut-gina(s), Vaiš-nora(s), But-gina(s) в языке появляются также Gin-tauta(s), Nór-vaiša(s), Gin-buta(s)“²⁰.

¹⁸ Skardžius P. Lietuvių kalbos žodžių daryba. V., 1941, p. 28; Balčikonis J. Rinktiniai raštai, 1978, t. 1, p. 259; Urbutis V. Daiktavardžių daryba. — Kn.: Lietuvių kalbos gramatika. V., 1965, t. 1, p. 447—448; 457.

¹⁹ RR I 223.

²⁰ Ten pat.

12

Соглашаясь с К. Бугой в том, что древние литовские и другие сложные личные имена индоевропейских языков были семантически мотивированы, то есть что они что-то значили даже в случаях, когда их компоненты меняются местами (Būt-vilas: Vil-butas, Gin-tautas: Taut-ginas, Mańt-vilas: Vil-mantas, Min-vydas: Vyd-mintas, Rim-tautas: Taut-rimas, Mańt-rimas: Rimantas < *Rim-mantas, Vytautas < *Vyd-tautas: Taut-vydas, Vil-tautas: Taut-vilas, Nór-vaišas: Vaiš-noras, Vid-mantas: Mańt-vydas и др.), всё же следует добавить, что общеупотребительным словам не свойственно такое свободное, или вообще какое-либо, взаимное переставление компонентов, как в сложных личных именах. Это серьёзный сигнал того, что семантическая связь между обоими компонентами сложных личных имён может быть нарушена или даже факультативна, то есть не всегда обязательна. Правда, К. Буга приводит три примера сложных апеллятивов с глагольным первым компонентом — čiūp-kula, kláus-žada, griau-medis. Как известно, сложных существительных этого типа со вторым глагольным компонентом множество. Однако это совсем не то же самое, что мы наблюдаем в сложных личных именах, поскольку компоненты сложных апеллятивов не чередуются в одних и тех же словах (имеются Gin-tautas и Taut-ginas, но рядом с čiūp-kula нет *kul-čiupa²¹). Следовательно, словообразование сложных апеллятивов не объясняет, почему компоненты сложных личных имён могут совершенно свободно менять местами.

Не пытаясь даже взяться за решение этой чрезвычайно сложной задачи, пока хочется лишь напомнить, что свободная перестановка компонентов сложных личных имён — не особенность одного только литовского языка. Это явление отмечено в древнепрусском именнике: Buti-gede: Gede-buth, Gayle-minne: Mynne-gayle, Gawde-wis: Wisse-gawde, Monte-myle: Myle-munt и т. д. Компоненты часто меняются местами в древнеславянских личных именах: Miro-liubov: Liubo-mir, Slavi-bor: Bori-slav, Slavo-liub: Liubo-slav и др. Подобное явление было характерно и для древних именников многих других народов — ср. древнегерманские Bald-wig: Se-bald, Fridu-bert: Sieg-fried, иранские Vanhu-data: Aipi-van-hu, древнеиндийские Mano-rama: Vasu-manas, кельтские Boduo-gnatus: Ate-bodua, древнегреческие Διό-δωρος: *Εν-διος и т. д.²² Таким образом, чередование компонентов в сложных личных именах — не только широко распространённая, но и весьма древняя их особенность. По-видимому, это в любом случае специфическая черта, наиболее характерная именно для древних сложных личных имён. Однако, возможно, она не является генетической архаикой сложных личных имён, поскольку, главное, все древние имена были семантически мотивированы, что-то значили, и их значения выражали пожелания носителю имени. При перестановке компонентов семантика всего имени не могла остаться неизменной. Поэтому есть основания полагать, что перестановка компонентов обусловлена не словообразовательными, а совершенно иными, в некотором смысле даже нелингвистическими причинами. Возьмём классический пример — древнегерманские сложные личные имена, компоненты которых меняются местами совершенно свободно. Исследователи немецких личных имён давно выяснили причины этого явления. Оказалось, что у древних германцев существовала традиция выражать родство, принадлежность к одной семье следующим образом: один компонент сложного личного имени передавался сыну, внуку и т. п., то есть как бы наследовался, а второй менялся. Так, в «Песни о Хильдебранде» говорится

²¹ В сложных апеллятивах, образованных из двух существительных, перестановка компонентов иногда возможна — ср. gaīd-vīstis: vīst-gaidis, Ežerēt-šlaitis: Šlait-ežeris и др.

²² Pavyzdžiai iš Fick A. Die griechischen Personennamen. Göttingen, 1874.

13

такой ряд имён: дед Heri-brant, отец Hilti-brant, сын Hadu-brant²³. Имена детей могли образовываться и из разных частей имён отца и матери: отец Gēr-hard, мать Gund-hild, сын Hild-gēr, дочь Gēr-hild²⁴. Это было широко распространённым явлением²⁵. Но самое важное состоит в том, что оно было свойственно не только древним германцам. Немало подобных или сходных примеров встречается в именнике древних греков — ср. отец Aipo-machos, сын Antti-machlos, дед Hippo-krates, а его внуки Hippias и Hipp-archos и т. д. Следы этого явления обнаружены и в именах некоторых других народов. По-видимому, речь идёт об индоевропейской традиции определённого периода. Она, разумеется, более поздняя и связана с социальным и экономическим развитием общества, возникновением наследования, необходимостью подчёркивать принадлежность к той или иной семье и роду и т. п.

Нет никаких прямых данных о том, была ли эта традиция свойственна также древнелитовскому именнику. Однако обстоятельство, что свободное чередование частей сложных личных имён не поддерживается словообразованием нарицательных слов, а также то, что индоевропейская традиция этого явления могла повлиять и на литовский именник, позволяет предположить, что перестановка частей древних литовских сложных личных имён не является закономерным продолжением словообразования нарицательных слов. Её могли обусловить и причины, подобные упомянутым выше. По-видимому, мы имеем дело с явлением, которое трудно было бы изолировать от значительно более широкого индоевропейского контекста.

Особенно часто чередование частей встречается в славянском именнике (помимо упомянутых выше личных имён ср. также случаи чередования частей в топонимах и антропонимах Мир-о-слав-: Слав-о-мир-; Добр-о-дом-: Дом-о-жир-; Жир-о-вит-: Вит-о-слав-; Мир-о-гощ-: Жит-о-мир- и т. д.); по мнению некоторых авторов, это результат десемантизации частей: утратив первоначальное значение, они становятся типичными формантами²⁶.

В исследовании «О литовских личных именах» К. Буга изучил, какими русскими гласными заменяются гласные литовских имён в документах XIII—XV веков. Эта часть исследования помогла автору установить подлинные, наиболее аутентичные формы имён литовских князей. Предложенные им имена князей и сегодня всеми признаны и употребляются: Mindaugas, Vaišvilkas, Treniota, Traidėnis, Vytenis, Jogaila, Lengvenis, Vytautas, Švitrigaila.

Исследование К. Буги «О литовских личных именах» заложило прочную научную основу для дальнейшего изучения древних личных имён литовцев и вообще всех балтов. Самым выдающимся продолжателем этой работы в наши дни является Й. Юркенас, написавший по этой теме диссертацию на соискание степени кандидата филологических наук и опубликовавший несколько статей.

Специальных работ, посвящённых исключительно анализу личных имён, К. Буга больше не оставил. Это, разумеется, не означает, что он больше не занимался изучением личных имён. В «Словаре литовского языка», статьях и рецензиях о названиях мест при этимологическом анализе топонимов часто используются также личные имена. В таких случаях объектом исследования являются уже названия мест, а личные имена лишь помогают объяснить происхождение топонимов.

²³ Fleischer W. Die deutschen Personennamen. Geschichte, Bildung und Bedeutung. Berlin, 1964, S. 18.

²⁴ Там же, с. 32.

²⁵ Dar žr. Gottschald M. Die deutschen Personennamen. Berlin, 1955, S. 8.

²⁶ Подольская Н. В. Восточнославянские типовые исходные топоосновы. – В кн.: Имя нарицательное и собственное. М., 1978, с. 112.

14

Etnonimika

К. Буга — крупнейший исследователь балтских этнонимов. Он объяснил происхождение большинства литовских, латышских и прусских этнонимов или, что не менее важно, установил точные, подлинные формы балтских этнонимов. Залогом успеха К. Буги в объяснении этнонимов была верная методологическая позиция. Несмотря на то что до К. Буги исследования балтской этнонимики почти не велись и именно ему первому пришлось прокладывать путь, он осознал весьма важный принцип — наиболее характерная модель образования балтских этнонимов состоит в их образовании от других топонимов. К. Буга писал: «Народ часто получает свое название от названия земли, на которой он живет, или от названия реки либо озера, на берегах которых образовался некий политический или культурный центр»²⁷. Последующие исследования балтской и индоевропейской этнонимики полностью подтвердили эту предпосылку К. Буги²⁸.

Áisčiai, áistis. Прежде всего именно К. Буга установил эти формы и предложил их употреблять. Он также объяснял, что поначалу эстами «будто бы называлась самая близкая к готам ветвь прусского народа, жившая у устья Вислы и Фришес-Хаффа, который еще недавно литовцы называли Aismarėmis, то есть морем эстов»²⁹. Позднее этим именем могли называть всех пруссов. Начиная с X в. название эстов больше не упоминается — вместо него появляется этноним prūsai «пруссы». Это обстоятельство позволило К. Буге сделать следующий вывод: «Поскольку название эстов с X века больше не нужно для обозначения прусского народа, то сегодня мы могли бы использовать его как название всего родства, членами которого являются не только пруссы (древние истинные эстии), но и литовцы, латыши, земгалы, селы и курши»³⁰. Таким образом, именно К. Буга первым предложил использовать термин «эсты» для обозначения всех балтов. В этом значении данный этноним употребляется не только в трудах К. Буги — долгое время он был довольно широко распространен, пока лишь несколько десятилетий назад его окончательно не вытеснил термин báltai, рекомендованный в предисловии к книге Ф. Несельмана “Die Sprache der alter Preussen“, изданной в 1845 г.

Этимологии этнонима áisčiai К. Буга не предложил. Позднейшие исследователи пытались восполнить этот пробел. По нашему мнению, наиболее убедительна версия, предложенная К. Кузавинисом, согласно которой этноним áisčiai прежде всего следует связывать с рекой Aistà (приток Ширвинты, Бартнинкай). Этот гидроним не единственный в литовском именослове — ср. оз. Aisetą (Лабанорас), р. Éisra (Пагегяй), Jiesią < * Eisia (р., Гарлява) и др.³¹ Следовательно, этноним áisčiai имеет гидронимическое происхождение.

Prūsai, prūsas. Это один из балтских этнонимов, привлекших наибольшее внимание³². Несмотря на множество попыток, никому не удалось удовлетворительно объяснить его происхождение.

Из более новых объяснений упомянем версии Я. Отрембского, В. Мажюлиса и С. Каралюна.

Я. Отрембский связывал этноним prūsas с древнеинд. púruṣa-ḥ. Значение этого слова не вполне ясно, но оно может быть сходным со значением древнеинд. pú-mān «человек»,

²⁷ RR III 629.

²⁸ Kuzavinis K. Lietuvos vardo kilmė — Kalbotyra, 1964, t. 10, p. 8; Суперанская А В. Групповые обозначения людей в лексической системе языка. — В кн.: Имя нарицательное и собственное. М., 1978, с. 74.

²⁹ RR III 730—731.

³⁰ Там же, с. 731.

³¹ Kuzavinıs K. Etymologica. I. Baltų etnonimų kilmės klausimu. — Baltistica, 1966, t. 1, p. 177.

³² Литературу см.: Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg. Göttingen, B. 1, S. 659; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1971, т. 3, с. 389 (а также в указанных ниже статьях).

15

«мужчина»³³. Такая семантика действительно свойственна этнонимам³⁴, однако связь без каких-либо промежуточных звеньев со словами древнеиндийского языка чрезмерно отдалённа.

В. Мажюлис высказал мнение о возможном гидронимическом происхождении этнонима prūsas³⁵, однако до сих пор никому не удалось обнаружить соответствующий гидроним.

Пожалуй, последним этимологию данного этнонима предложил С. Каралюнас, связав его с лит. prūsti «хорошо расти, процветать…», лат. prausties «крепнуть, увеличиваться, толстеть…» и другими родственными словами балтийских языков³⁶. Формально эта связь не нова — этноним prūsas с лит. prūsti, praūsti, prusna и т. п. уже сопоставляли более ранние исследователи — О. Трубачёв³⁷, в определённом смысле и В. Мажюлис³⁸. Новым в этимологии С. Каралюнаса является то, что он достаточно убедительно (с точки зрения методологии этнонимики) объясняет семантику этнонима prūsas. Однако и эта гипотеза не лишена недостатков. Наиболее слабое её место, по нашему мнению, заключается в том, что трудно понять, каким образом реконструируемый апеллятив прусского языка *prūsis arba *prūsas, от которого были образованы прилагательное prūsiškan и наречие prūsiškai, мог приобрести значение «народ» или «нация», если соответствующие апеллятивы в рассматриваемых балтийских языках такого значения не имеют. И вообще это значение невозможно бесспорно доказать ни путём внутренней реконструкции, ни сравнительно-историческим методом.

Сам К. Буга не этимологизировал prūso, однако высказал различные замечания о его возникновении, изменении содержания и т. п. Одно из этих замечаний, на наш взгляд, принципиально. Речь идёт о настойчивом утверждении К. Буги, что prūsas — сравнительно новый этноним: «Название Prūso не может быть древнее X века. Если бы название пруса возникло ещё в VI—VIII веках, то поляки и русские сегодня произносили бы вместо формы Prusy *Prysy, поскольку тогда все славяне вместо современного звука y (русского ы) ещё произносили старинный u»³⁹. Сегодня было бы преждевременно утверждать, что это мнение К. Буги бесспорно⁴⁰, однако фонетический аргумент пока, по-видимому, едва ли можно оспорить. К сожалению, позднейшие авторы уделяли этому мнению К. Буги, которое поддерживали и другие исследователи⁴¹, мало внимания (за исключением, пожалуй, одного Э. Френкеля⁴²). В действительности это принципиальный вопрос — новый этот этноним или старый? Если, скажем, выяснится, что К. Буга прав, то многие гипотезы (в том числе и упомянутые нами) о происхождении этого этнонима отпадут сами собой. Тогда, конечно, волей-неволей придётся попытаться искать

³³ Otrębski J. Über die Herkunft des Preussennamens. — Lingua Posnaniensis, 1955, t. 5, S. 76—77.

³⁴ Трубачев О. Н. Ранние славянские этнонимы — свидетели миграции славян. — Вопросы языкознания, 1974, № 6, с. 54; Суперанская В. А. Указ. соч., с. 73.

³⁵ Prūsų kalbos paminklai. Parengė Mažiulis V. V., 1966, p. 15 (39 išnaša).

³⁶ Karaliūnas S. Dėl prūsų etnonimo reikšmės ir kilmės. — Baltistica, 1977, t. 13, p. 372—373.

³⁷ Трубачев О. Н. Заметки по этимологии и ономастике. — В кн.: Питання ономастики. Київ, 1965, с. 16—24.

³⁸ Мажюлис В. Там же.

³⁹ RR III 731.

⁴⁰ Следует упомянуть хотя и сомнительную, но тем не менее уже существующую гипотезу о возможно гораздо более широком этнонимическом, антропонимическом и топонимическом контексте этнонима prūsas — см. Топоров В. Н. К фракийско-балтийским языковым параллелям. II. — В кн.: Балканский лингвистический сборник. М., 1977, с. 81—83.

⁴¹ Mažiulis V. Min. veik., p. 13; Нелокучный А. П. Балто-северославянские языковые связи. Киев, 1976, с. 103.

⁴² Fraenkel E. Указ. соч., с. 659.

16

иных, возможно, даже принципиально новых способов решения проблемы происхождения этнонима прус, уделяя особое внимание, наряду с апеллятивной лексикой балтийских языков, обширному ареалу топонимов с прус-, который заметили и прежние исследователи⁴³ и обобщённое представление о котором дал А. Непокупный⁴⁴.

Латыши, латыш. По мнению К. Буги, название латышей происходит от названия реки *Leta, *Latā⁴⁵. Это название должно было возникнуть там, где протекала река Lat(v)os, Let(v)os⁴⁶ (ср. Latavā, Latuvā, река в окрестностях Аникщяй, приток Швянтойи).

Литовцы, литовец. Этот этноним К. Буга много раз упоминает в своих трудах, широко его интерпретирует, приводит его исторические записи и т. д., но происхождение не объясняет. После смерти К. Буги интерес к литовцу не ослаб. Из многочисленных толкований можно было бы назвать три — Я. Отрембского, Я. Охманьского и С. Тарвида.

Я. Отрембский связывал название края Литва с названием реки Лейте (Шилуте), а также с другими родственными собственными и нарицательными словами⁴⁷. Происхождение названия края Литва от гидронима считает вероятным и Я. Охманьский. Он указывает на название реки *Letovia:, упоминаемое в письме Миндаугаса Ливонскому ордену: «in ripam Lettoviae que dicitur de Lettawie (Lettowie)»⁴⁸. Этот гидроним из исторических документов Я. Охманьский отождествляет с современным названием реки Latavā, Latuvā (Аникщяй, приток Швянтойи)⁴⁸.

Ближе всего к решению проблемы происхождения названия Литвы подошёл С. Тарвидас. Он заметил, что название Литвы должно было возникнуть там, где в IX—XII вв. сложилось территориальное объединение государственного характера — полукняжество, литовская земля. По его мнению, литовская земля находилась к югу от низовьев Нериса, на правом берегу среднего Немана. Далее С. Тарвидас пишет: «На этой территории, по-видимому, нет речки Лейте, но в древности там могла быть речка с таким названием, а люди могли забыть её название»⁴⁹.

После выхода в 1963 г. «Словаря названий рек и озёр Литовской ССР» выяснилось, что такая речка действительно существовала — это речка в окрестностях Гелвонай, правый приток Нериса, Lietáuka, Liẽtauka. Позднее был найден ещё один вариант названия этой реки — Letava. Таким образом, предположение С. Тарвидаса подтвердилось.

Позднее К. Кузавинис пополнил список вариантов названия реки Lietáuka ещё тремя: Letáuka, Letávka, Litávka. К. Кузавинису принадлежит и авторство объяснения происхождения Литвы. Основываясь на диалектных вариантах этого гидронима и его исторических записях, он установил, что более древней формой этого названия реки было Lietavā. Как известно,⁵⁰

⁴³ Žr. Bialatowicz J. Kilka uwag o szeskich i polskich nazwach miejscowych Prusy i t. p. — Slavia occidentalis, 1933, t. 12, s. 301—303; Антоневич Е. „Prussy“ в топонимике северной Польши и новгородской Руси. — В кн.: Феодальная Россия и всемирно-исторический процесс. М., 1972, с. 252—261.

⁴⁴ Непокупный А. П. Указ. соч., с. 93—103 (čia ir tolesnė literatūra).

⁴⁵ RR III 629.

⁴⁶Там же, с. 737.

⁴⁷ Otrebski J. Über die Vervollkommnung der Forschungsmethoden in der indoeuropäischen Sprachwissenschaft. — Lingua Posnaniensis, 1963, t. 9, s. 27.

⁴⁸ Ochmański J. Noms des terres lituaniennes au XIIIe siècle — Lituanie, Nalszczany et Dziawoltwa. — Lingua Posnaniensis, 1963, t. 9, p. 171.

⁴⁹ Tarvydas S. Lietuvos vietovardžiai. V., 1958, p. 22.

⁵⁰ Kuzavinis K. Lietuvos vardo kilmė. — Kalbotyra, t. 10, p. 9 (ten ir išsami literatūros apžvalga).

17

Lietuvõs Смежной или более ранней формой названия Lietuva также была Lietavà. Таким образом, ключ к этимологии был найден, и усилия многих исследователей, которые, как мы видели, вели к этой цели, К. Кузавинис весьма успешно завершил.

Курши, курш. Прежде всего и в наибольшей степени мы должны быть благодарны К. Буге за то, что он окончательно доказал и закрепил формы kuršas, kuršiai, kuršis⁵¹. Кроме того, он объяснял и происхождение этнонима, связывая его со славянским korsto: укр. kors «сопровождение, грабёж (новина), чищоба, новь», чеш. krs «обедневшее, сухостойное дерево», польск. karślak «низкое, ветвистое, кривое дерево, непригодное для дров». «Исходное значение названия Kuršo могло быть „сопровождение“, „расчистка“, „Rodeland“ или страна „низких, обедневших деревцев“, „кустарников“, „Buschland“».⁵² Позднее были и другие попытки,⁵³ но все они, в том числе, пожалуй, последняя — Я. Казлаускаса,⁵⁴ по нашему мнению, менее удачны, чем объяснение К. Буги.

Земгалы, земгал. Этноним и название страны Žiemgala были установлены К. Бугой. Такие формы этих слов обычно употребляются и сейчас. Наиболее приемлемой среди существующих является и предложенная К. Бугой этимология этнонима. По К. Буге, это сложное слово, первая часть которого žiem- соотносится с лит. žiémiai «север», латыш. ziemelis «то же», а вторая, gal-, означала край, сторону, ср. латыш. galā «на краю» (viņš dzīvo mūsu galā), лит. gãlas «край, сторона».⁵⁵ Эту этимологию К. Буги позднее поддержал Э. Френкель⁵⁶. В. Гринавецкис в 1968 г. опубликовал другую гипотезу, согласно которой первой частью названия žiemgalių могло быть не žiem- (žiemiai), а žem-. Эту часть В. Гринавецкис выводит из лит. žemė, žemas и связывает со многими другими литовскими и латышскими топонимами и антропонимами, содержащими корень žem- (Žemalė, Žemupis, Žemaičiai, Žemygala и др.)⁵⁷. Однако эта гипотеза, на наш взгляд, вряд ли сможет соперничать с гипотезой К. Буги, поскольку К. Буга достаточно ясно доказал, что корнем этнонима было žiem-. Это полностью подтверждается скандинавской записью XI в. Seimgala, Seimgaler⁵⁸ и русскими летописными формами Зимигола и Зимгола. Гласный корня i в последних формах может происходить только из ei (ср. eiti: ūmu). Трудно поверить, что это были бы такие нерегулярные, случайные написания. Если так считать, пришлось бы допустить, что вместо литовского e в исторических документах мог появиться дифтонг ei. Другое дело — монофтонгизация дифтонга ei, отражённая во многих более поздних написаниях (Semigalli, Semegallen и т. п.). Как показывают исследования Й. Шляваса, дифтонг ei > ie мог закономерно переходить в e в диалекте.⁵⁹

Тот факт, что в балтийском именнике корень žem- встречается чаще, чем žiem-, žeim- (о последних ср. Žeimis, Žeimėlis, Žeimenà, Žeimikė, Žeimenys и Žiemiškis, Žiemragis, Žiembalės, Žiemgaraistis и др.), ничего не доказывает. Важно лишь то, какой корень (žem- или

⁵¹ RR II 232–234; III 246–251.

⁵² RR III 234.

⁵³ См. Фасмер М. Указ. соч., 1967, т. 2, с. 338; Френкель Э. Балтийские языки. В., 1969, с. 58.

⁵⁴ Kazlauskas J. Dėl kuršių vardo etimologijos. – Baltistica, 1969, t. 4, p. 59–63.

⁵⁵ RR III 253, 737.

⁵⁶ Френкель Э. Указ. соч., с. 59.

⁵⁷ Grinaveckis V. Dėl žemaičių vardo kilmės. – Kalbotyra, 1968, t. 19, p. 46, 48.

⁵⁸ RR III 252–253.

⁵⁹ Šliavas J. Kai kurios pastabos žiemgalių klausimu. – Kn.: Kraštotyra. V., 1967, p. 52 (ten ir kita literatūra šiuo klausimu).

18

žeim-) можно реконструировать по записям в исторических документах (в живой речи этноним *žiemgalis или подобная форма не зафиксированы).

Селы, сел. Этноним sėlis, как и žiemgālis, не сохранился в живой речи. К. Буга установил эти формы, опираясь на исторические записи и топонимы, предположительно сохранившие тот же корень sėl-: Sėlpilis и Sėlė (или Sėlė?). Он также реконструировал и название страны — Sėla (или Sėluona)⁶⁰. Однако происхождение самого этнонима К. Буга не объяснял. И после смерти К. Буги sėliui уделялось мало внимания⁶¹. Самое подробное из более поздних объяснений принадлежит К. Кузавинису. По мнению этого автора, этноним sėlis и название края Sėla следует считать гидронимического происхождения. Правда, столь ясный гидроним, как, например, в случае с Lietuvõs, неизвестен. К. Кузавинис пытается его реконструировать: из современного названия ручья Sėl-iupis, Sėl-iupỹs (Даугаиляй, левый приток Швянтойи) восстанавливается предполагаемая праформа *Sėlia, *Sėlė, от которой, по мнению автора, могли произойти этноним sėliai, sėlis и название края Sėla⁶².

Ятвяги, ятвяг. К. Буга выводил этот этноним из зафиксированного в 1516 г. названия реки Ямба, протекавшей в Лидском районе, которую поляки называли Jatfa. Ее балтийская форма могла быть *Jātvā > лит. *Jótva. Эту этимологию поддержали более поздние исследователи, в том числе А. Непокупный⁶³. Похоже, что и сейчас это наиболее убедительная версия происхождения jótvingių.

После исследований К. Буги внимание к ятвягам не ослабло, а, напротив, продолжало возрастать. Достаточно вспомнить Комплексную ятвяжскую экспедицию, которая продолжается уже более тридцати лет, и множество других лингвистических и историко-профильных исследований⁶⁴, в том числе международный симпозиум по проблеме ятвягов, состоявшийся в Беловеже в 1973 г.⁶⁵ и др. Многие исследователи, занимавшиеся проблемой ятвягов, часто так или иначе затрагивали и вопрос происхождения этнонима. Среди наиболее заслуживающих внимания оригинальных гипотез прежде всего следует упомянуть гипотезу Я. Налепы. Этот специалист по ятвягам выдвигает мысль и пытается весьма подробно ее обосновать: ятвяги получили свое название от названия реки Анча. Согласно Я. Налепе, древнейшая основа jótvingių была *Ant-iv-ing-, где ant- — корень названия реки Ančia < *Antjā (или *Antia) ant-, а -ing- — суффикс. Элемент -iv- объяснить нелегко, хотя автор и старается это сделать, опираясь на данные прусского языка⁶⁶. Итак, jótvingiai, согласно Я. Налепе, — это *Ant-iv-ing-ai. Эта этимология, хотя она достаточно привлекательна и аргументирована, все же, по крайней мере пока, на наш взгляд, не может претендовать на окончательное решение вопроса о происхождении этнонима jótvingiai, поскольку трудности объяснения фонетического развития весьма велики.

⁶⁰ RR III 274.

⁶¹ Prie jo šiek tiek stabtel, pavyzdžiui, E. Frenkelis ir O. Trubačiovas — Frenkelis E. Min. veik., p. 59—60; Трубачев О. Н. Ранние славянские этнонимы — свидетели миграции славян, с. 55.

⁶² Kuzavinis K. Etymologica, p. 179—180.

⁶³ Непокунный А. П. Указ. соч., с. 109.

⁶⁴ Их общий обзор представлен в следующих недавних работах: Kamiński A. Jaćwież. Łódź, 1953; Nalepa J. Jaćwięgowie. Nazwa i lokalizacja. Białystok, 1964; Burek K. Starożytnicy i archeolodzy. Z dziejów badań archeologicznych na Białostocczyźnie. Pojezierze... Olsztyn, 1977.

⁶⁵ Simpoziumo medžiaga žr. Acta Baltico—Slavica, 1976, t. 9.

⁶⁶ Nalepa J. Ten pat, p. 32—33.

19

Еще менее убедительно довольно категоричное, но не подкрепленное более широкими доказательствами мнение О. Трубачева о том, что jótvingiai — это «толпа, отряд»⁶⁷.

Sūduviai, sūduvis. Этот этноним К. Буга первым связал с названием реки Sūdonia⁶⁸ (Людвинавас, левый приток Шешупе). Более поздние исследователи сравнительно единодушно поддержали такую этимологию К. Буги⁶⁹. Правда, в интерпретации семантики они расходятся. Так, В. Мажюлис и Я. Отрембский полагали, что этноним имеет гидронимическое происхождение, тогда как Б. Савукинас и А. Непокупный склонялись к трактовке Sūduvą как края болот, низин и т. п. По нашему мнению, предпочтительнее первая версия.

Остается в стороне предположение О. Трубачева (не обоснованное самим автором), что Sudowia — это < «свои»⁷⁰.

Galindai, galindas. К. Буга объяснял этот этноним так: «Galindo название я произвожу от galo „край“: galindas — рус. украинец, „живущий на краю (прусской земли)“⁷¹. Эту этимологию К. Буги поддержали последующие исследователи⁷². Особенно убедительно подкрепили ее новыми фактами, прежде всего из области словообразования, П. Скаржюс⁷³ и Б. Савукинас⁷⁴. С такой этимологией этнонима galindai не согласился Я. Отрембский, полагавший, что этимологическое значение * Galindā было «сила, толпа, множество»⁷⁵. В. Мажюлис, в целом соглашаясь с К. Бугой и Б. Савукинасом, также задает вопрос: «А не имеет ли *Galind- также иногда гидронимическое происхождение?»⁷⁶

Похоже, вопрос В. Мажюлиса имеет серьезные основания — на него, словно услышав его, ответил Я. Налепа⁷⁷. Этот исследователь обнаружил озеро в самом центре бывшей территории галиндов, и этноним galindai мог образоваться от его названия. В исторических источниках название озера пишется по-разному: Galent, Galanten, Gellant, Gelland, Galland, Gieląd, Gehland -See и др.⁷⁸ Похоже, гипотеза Я. Налепы может претендовать на статус достаточно убедительной и обоснованной этимологии этнонима galindai.

Daināviai, daināvis. К. Буга полагал, что и этот этноним происходит от названия реки: «Название страны Dainuvà (прус. Dainavō), как показывают река и озеро с тем же названием, является пра-

⁶⁷ Трубачев О. Н. Указ. соч., с. 55.

⁶⁸ RR III 156.

⁶⁹ Мажюлис В. Указ. соч., с. 18–19; Савукинас Б. Об этимологических толкованиях М. Рудницкого названий Galindos, Priegliaus и Sūduvos. — В кн.: Lietuvių kalbotyros klausimai, 1963, т. 6, с. 323–325; Otrębski J. Das Jatwingerproblem. — Die Sprache. Zeitschrift für Sprachwissenschaft, 1963, т. 9, S. 158; Непокупный А. П. Указ. соч., с. 111–112.

⁷⁰ Трубачев О. Н. Указ. соч., с. 55.

⁷¹ RR III 117.

⁷² Endzelīns J. Senprūšu valoda. Rīgā, 1943, p. 8; Frenkelis E. Min. veik., p. 62; Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch, S. 130; Kiparsky V. Finnougrier und Slaven zu Anfang der historischen Zeit. — Ural-altaische Jahrbücher, Wiesbaden, t. 42, 1970, S. 5; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964, т. 1, с. 434.

⁷³ Скаржюс П. Литовские гидронимы с -nt-. Их образование, происхождение и значение. — В кн.: Lituanistikos darbai, т. 3, с. 55–56.

⁷⁴ Савукинас Б. Указ. соч., с. 322.

⁷⁵ Otrębski J. Zagadnienie Galindów. — In: Studia Historica w 35-lecie pracy naukowej Henryka Łowmiańskiego. Warszawa, s. 40.

⁷⁶ Мажюлис В. Указ. соч., с. 18 (примечание 74).

⁷⁷ Nalepa J. Próba nowej etymologii nazwy Galindia czyli Gołę̨dzi. — In: Nalepa J. Opuscula Slavica. Lund, 1971, t. 1, s. 93–115 (arba Acta Baltico-Slavica, t. 9, s. 191–209).

⁷⁸ Там же, с. 95–96.

20

названная не по пению её жителей, а по жизни жителей Dainavõs по берегам⁷⁹. Однако К. Буга не идентифицировал название реки и озера. Более поздним исследователям также не удалось точнее локализовать гидроним. Поэтому дальнейшие усилия в этом направлении желательны.

Правда, проблеме Dainavõs уделено немало внимания — достаточно вспомнить подробные объяснения А. Каминскиса, Ю. Отрембского, Ю. Налепы и особенно А. Непокупного⁸⁰. Все они не противоречат К. Буге в том, что dainãviai, Dainavà могут иметь гидронимическое происхождение. Только Ю. Отрембский, соглашаясь с тем, что Dainavà происходит от названия реки, считает этот хороним производным с суффиксом -ava от названия реки *Daina или *Deina, как, мол, Léita – Lietuvà и т. п.⁸¹ Однако такой взгляд на хороним Dainavà, по-видимому, неточен. Во-первых, как мы видели, Lietuvà не является производным от названия реки с суффиксом -uva (-ava, -va), а название реки стало хоронимом Lietuvà (* Lietava, *Lietva). По-видимому, и Dainavà должно было произойти от названия реки *Dainava (то есть образования с суффиксом -ava или подобного). Не претендуя на окончательный ответ, всё же можно предположить, что названием реки, давшей начало соответствующему этнониму, могло быть, среди прочего, и название ручья в окрестностях Варены, впадающего в озеро Вард аунис, — Dainavà. География ойконимов и других топонимов Dainavà, по-видимому, не противоречит такому предположению⁸².

Когда речь заходит о ятвягах, дайнавцах и судувах, всегда возникает вопрос о значении этих этнонимов. Не вдаваясь в более подробный обзор литературы и не беря на себя смелость решить эту довольно запутанную проблему⁸³, пока хотелось бы подчеркнуть, что для унификации употребления было бы целесообразно использовать термин jótvingiai как бы в двух значениях — широком и узком. Ятвягами в широком смысле мы могли бы условно называть все три группы этнических объединений, групп (или как бы мы их ни называли) — собственно ятвягов (то есть ятвягов в узком смысле), судувов и дайнавцев. Этническое родство этих балтских племён несомненно. Что касается дайна́вцев и ятвягов, то высказывалось даже мнение, что dainãviai, Dainavà — это как бы литовские, а jótvingiai, Jótva — славянские названия одного и того же этноса, своего рода изоглоссы балто-славянских этнотерриториальных контактов⁸⁴. Подтвердится ли это предположение, покажут дальнейшие исследования. Особенно важны исторические свидетельства по этому вопросу. Из таких записей видно, например, большое территориальное сближение или даже тождество Dainavõs и Jótvos. Например: «Denava tota, quam etiem quidem Jetwesen vocant»⁸⁵; «на лѣсу Дионова Ятвязь»⁸⁶; «на поущи Дионова Ятвеж»⁸⁷ и т. п. Однако тот факт, что Трайденис назвался

⁷⁹ RR III 144. См. также с. 143, 156.

⁸⁰ Kamiński A. A. Min. veik., p. 80 ir t. t.; Otrębski J. Dainavà — название одного из ятвяжских племен. — В кн.: Вопросы славянского языкознания. М., 1963, вып. 7, с. 3—6; Nalepa J. Jaćwięgowe, s. 46 ir t. t.; Непокупный А. П. Указ. соч., с. 105—111.

⁸¹ Острэмбский Ю. Там же, с. 4.

⁸² Geografijų žr. Непокупный А. П. Указ. соч., с. 106; его же. Лингвогеографические связи литовских и белорусских форм названий г. Дятлово и его окрестностей. — В кн.: Балто-славянские исследования. М., 1974, с. 147.

⁸³ Непокупный А. П. Указ. соч., соответственно с. 108; 147—148.

⁸⁴ Там же, с. 108; там же, с. 147—148.

⁸⁵ Письмо Миндаугаса 1259 г. — см. Preussisches Urkundenbuch. Königsberg i Pr., 1909, B. 1. Zweite Hälfte, S. 70.

⁸⁶ Полное собрание русскихъ лѣтописей. С.-Петербургъ, 1907, т. 17, с. 368.

⁸⁷ Там же, с. 237.

21

…себя великим князем ятвяжским и дайновским⁸⁸ (Троцень… и прозовется великим князем Ятвезским и Доновским), свидетельствует о том, что Ятвягию и Дайнову нельзя полностью отождествлять. Поэтому пока есть основания говорить о йотвягах, дайновцах и судовцах, которых всех при необходимости для удобства можно было бы называть и одним словом — йотвяги.

Здесь были перечислены важнейшие балтские этнонимы, которые К. Буга объяснял тем или иным образом. Но это далеко не всё, что сделал К. Буга в этой области. Помимо прочего, он довольно подробно интерпретировал названия многих других частей Литвы, Латвии и Пруссии, территорий, земель и т. п. Особенно важно, что К. Буга установил формы названий частей Пруссии, большинство которых в установленном им виде употребляется и по сей день.

Памеде — прус. Po-median: прус. po «под, unter» и median «лес, чаща, лес»⁸⁹. Пагуде — прус. Po-gudian: прус. po «под, unter» и прус. gudde «куст»⁹⁰. Большинство позднейших исследователей поддержало эту этимологию⁹¹. Правда, В. Мажюлис, придерживаясь этимологии К. Буги, весьма осторожно замечает, что корень gud- в *Pa-gud- может быть и гидронимического происхождения, и связывает его с лит. Gùd-upis (Gaūd-upis?). На наш взгляд, связь с Gùd-upis в принципе возможна, однако литовский гидронимический корень gud- едва ли может иметь что-либо общее с прус. gudde «куст». Из-за труднообъяснимой в данном случае апофонии отсылка к Gaūd-upis вряд ли вообще уместна.

Не претендуя на окончательное решение, всё же хочется обратить внимание на, по нашему мнению, незаслуженно забытую точку зрения Я. Эндзелинса и особенно Р. Экблома⁹²: прусское слово gudde в значении «куст» может быть вовсе не аутентичным, а его генетическая связь с этнонимом gūdas «белорусы» вполне возможна⁹³. Помимо прочего, эту связь весьма наглядно подтверждает весь балтский именник. Имеется в виду множество (несколько сотен) литовских и довольно большое число латышских топонимов и антропонимов, связь которых с этнонимом gūdas не вызывает ни малейших сомнений. На наш взгляд, было бы весьма рискованно выделять из этого контекста только прусский именник. Нет оснований полагать, что топонимы и антропонимы Литвы и Латвии могут быть как-либо связаны с прусским словом gudde «куст», поскольку в этих двух языках такого апеллятива нет. Нельзя и предполагать, что он когда-то существовал, ведь невозможно, чтобы слово, давшее столько топонимов и личных имен, вдруг бесследно исчезло. Поэтому невольно возникает вопрос: не означает ли Пагуде (прус. Po-gudian) просто «пагуде», где gud- значило «гуды, белорусы» или даже «готы». Разумеется, окончательный ответ на этот вопрос может дать лишь крайне тщательный анализ nomina propria и nomina appellativa всех балтских языков с gud-. Пока можно лишь поставить этот вопрос, имея в виду также, что прус. gudde не имеет более убедительной этимологии и представляет собой весьма изолированное слово.

⁸⁸ Там же, с. 238.

⁸⁹ RR III 113. Dar žr. Mažiulis V. Min. veik., p. 16; Endzelīns J. Min. veik., p. 7; Frenkelis E. Min. veik., p. 60; Трубачев О. Указ. соч., с. 55.

⁹⁰ RR III 113–114.

⁹¹ Mažiulis V. Min. veik., p. 17; Endzelīns J. Min. veik., p. 7; Frenkelis E. Min. veik., p. 60; Трубачев О. Указ. соч., с. 55.

⁹² Endzelīns J. Min. veik., p. 182; Ekblom R. Balt. gudas und. schw. Gute „Gotländer“. — In: Rakstu krājums veltījums… Jānim Endzelīnam. Rīgā, 1959, S. 91–99.

⁹³ Я бы не стал безоговорочно поддерживать гипотезу Р. Экблома о связи прус. gudde со швед. Gute «готландцы».

22

Vārme — прус. Vārme «красная»: прус. wormyan «красный»⁹⁴.

Nōtanga — прус. Nōtangō или Nā tangō, Nōtungō⁹⁵. К. Буга вскользь связал это название с лит. nōtung-aris «неуклюжий, громоздкий человек». Очевидно, что этой связи недостаточно для объяснения происхождения названия края, тем более что само слово nōtum-garis — явный германизм; ср. также лит. nōtangaris «неряха, негодяй» < нем. диал. Natanger⁹⁶. Немецкое диалектное слово, в свою очередь, может быть связано с названием края Nōtanga (нем. Natanger — житель Nō tangos, «нотангиец»), однако его значение изменилось. Таким образом, этимология К. Буги — несомненная ошибка.

Происхождение Nō tangos позднее объяснял В. Мажюлис. По его мнению, «название Nō tangos (лат. Notangia, Nattangia), от которого происходит nō tangus (лат. Nottangi), могло возникнуть также от названия реки: *Not-ang-, ср., например, лит. Not-a и (с учетом суффикса) Al-ang-a⁹⁷. Похоже, эту гипотезу можно принять. Очевидно, что название Nō tangos нельзя выводить ни из лит. Notà (река в окрестностях Жасляй), ни из Nōtē || Notijà (река в окрестностях Салантай) и т. п. Название реки (или озера), от которого образовалось Nōtanga, еще предстоит «откопать» в топонимическом наследии прошлого. Возможность существования такого названия, в том числе и в Пруссии, подтверждают, помимо прочего, прусские топонимы Notis, Notkaymen и т. п.⁹⁸. Топонимы, в том числе гидронимы, которые могли иметь корень not-, встречаются и в ятвяжском именослове; ср., например, оз. Načwidek (Noczwidok) неподалеку от Шламов, в названии которого К.-О. Фальк реконструирует корень *Nāt-⁹⁹. Особое внимание, по нашему мнению, следует обратить на название озера Notist¹⁰⁰. Название этого озера сохранилось до наших дней в польском языке — Notyst¹⁰¹. По-немецки оно записывалось как Gross Notister See¹⁰². Позднее от названия озера (площадью около 160 га) образовалось название деревни — польск. Notyst (Dolny, Mały i Wielki)¹⁰³. Озеро (и деревни) расположено в Ольштынском воеводстве, в Мронговском районе, то есть именно в тех местах, где К. Буга предполагал существование области Nō tangos¹⁰⁴.

Название озера Notyst, литовской формой которого могло быть *Not-istas или подобная форма, следует считать производным с суффиксом -ist(as) от корня Not- < *Nāt-. О подобных образованиях ср. лит. Sav-istas (озеро в окрестностях Даугая), Ab-istà (река в окрестностях Даугая), а также Pekl-ystà (река в окрестностях Науяместиса).

⁹⁴ RR III 114. См. также: Mažiulis V. Min. veik., p. 17.

⁹⁵ RR III 114–115.

⁹⁶ Lietuvių kalbos žodynas, т. 8, с. 872. Следует обратить внимание, что несколькими страницами далее в этом словаре приводится также слово nōtungaris «громоздкий человек, неуклюжий», взятое из сочинений К. Буги (цитируется предложение К. Буги: «Название Notangos может быть родственно слову nō-tung-aris из литовского Сувалкии»); по какой-то причине его уже не считают германизмом и даже не связывают с nōtangaris, хотя его связь с последним словом nōtangaris очевидна.

⁹⁷ Mažiulis V. Min. veik., p. 17.

⁹⁸ Gerullis G. Die altpreussischen Ortsnamen. Berlin und Leipzig, 1922, S. 109–110.

⁹⁹ Фальк К.-О. Краткое изложение некоторых частей работы «Из исследований над названиями вод Сувалкии». Лунд, 1973 (машинопись), с. 28.

¹⁰⁰ Gerullis G. Min. veik., p. 110.

¹⁰¹ Лейдинг Г. Словарь географических названий Мазурского округа. Часть II. Физико-географические названия. Познань, 1959, с. 87.

¹⁰² Там же.

¹⁰³ Spis miejscowości Polskiej Rzeczypospolitej Ludowej. Warszawa, 1967, s. 749.

¹⁰⁴ RR III 119.

23

Sémba – прус. Sembō; Sembō¹⁰⁵. О происхождении этого названия края К. Буга писал: «Название Сембо я вывожу из вышедшего из употребления слова sembas „свой, Sippenangehöriger, socius“, с которым связываю славянское слово sebr „то же“: рус. сябр...». Эту этимологию поддерживает О. Трубачёв¹⁰⁶. Относительно такого объяснения происхождения можно сказать, что теоретически оно вполне приемлемо, но проблема заключается в том, что, как справедливо заметил В. Мажюлис, «невозможно установить качество начального согласного слова (произносили ли пруссы *s- или *z-)»¹⁰⁷. По этой важнейшей причине в настоящее время для этимологии просто нет оснований. В таком случае, разумеется, гипотезами следует считать и другие объяснения, в том числе предложенное В. Гринавецкисом, который говорит о названии края Sémba: «Край балтского племени, так называемая Семба, Самбия, до исторических времён, вероятнее всего, назывался Жеме (Жемия)». Его жители, вероятно, назывались жемяи¹⁰⁸.

Nadruvā – прус. Nadravō¹⁰⁹. К. Буга замечает, что происхождение названия области неясно. Его, по-видимому, можно связать либо с прус. nadruw-isman «надежду, Hofnung» < na «на» и druwit «верить» (nadruwjas тогда означало бы «надеющийся, человек надежды»), либо считать производным с префиксом na «на» от слова *dravis «дравис, борть». Nadruvā, согласно К. Буге, означало бы «На-драве».

В. Мажюлис считает название Nadruvā имеющим неясное происхождение, но упоминает, что оно могло произойти от гидронима: *Na-drav- < *Ne-drav-, ср. лит. Ne-vardā в диалектной форме Na-vardā. Гидронимический корень drav- В. Мажюлис сопоставляет с прус. Drew-ancz (Drav-anta)¹¹⁰.

По нашему мнению, гидронимическое происхождение названия края Nadruvā, пожалуй, наиболее вероятно. В исследовании К. Кузавиниса, опубликованном почти в то же время, что и работа В. Мажюлиса, довольно убедительно объясняется, что гидронимом, положившим начало названию края Nadruvā, могло быть название реки Drūoja (Ишрутис, приток Преголи). Отношение между современной формой Drūoja и предполагаемой более ранней *Drava было бы подобно отношению Knituoja: Knituvā, Knitavā; Breslavia: лат. Braslava и т. п. К. Кузавинис, по нашему мнению, обоснованно утверждает, что *Nadrava, Nadruvā — это «край, расположенный на берегах реки Дравы» (прус. na «на»)¹¹¹.

Skalvā – прус. Skalvō. К. Буга не объяснял происхождения названия. По мнению В. Мажюлиса, и это название края могло произойти от названия реки, ср. лит. Skalvỹs (река в окрестностях Шяуляя)¹¹². Такое происхождение названия края обосновал и дополнил новыми фактами К. Кузавинис¹¹³.

Bārta – прус. Bārtā. К. Буга заметил, что «название Барто может быть того же происхождения, что и название куршской реки Бартува»¹¹⁴. Такое сопоставление было бы приемлемо только в том случае,

¹⁰⁵ RR III 115.

¹⁰⁶ Трубачев О. Указ. соч., с. 55.

¹⁰⁷ Mažiulis V. Min. veik., p. 17–18.

¹⁰⁸ Grinaveckis V. Min. veik., p. 47.

¹⁰⁹ RR III 115.

¹¹⁰ Mažiulis V. Min. veik., p. 19–20 (91 išnaša).

¹¹¹ Kuzavinis K. Etymologica, p. 179.

¹¹² Mažiulis V. Min. veik., p. 20. Об отношении гидронима Skalvỹs к Skalā (река в окрестностях Жасляй) см. Schmid W. P. Zur primären -u Ableitung in einigen baltischen Gewässernamen. – Donum Balticum. Stockholm, 1970, S. 476.

¹¹³ Kuzavinis K. Min. veik., p. 179.

¹¹⁴ RR III 118.

24

даже если название местности Bārta, как предполагает В. Мажюлис¹¹⁵, имеет речное происхождение. По нашему мнению, его гидронимическое происхождение представляется вполне вероятным — ср. хотя бы соседнюю или даже более древнюю форму названия реки Bārtuva — Bartwa¹¹⁶, название реки Bārtis (в окрестностях Крякенаваса) и т. п.

Сасна. Это название области К. Буга связывал с прус. sasnis «заяц» и отмечал, что название реки области Судува Sasnā (в окрестностях Саснаваса), а также происходящее от него название местечка Sasnavā следует считать прусскими по происхождению¹¹⁷. С этим предположением К. Буги согласен и А. Непокупнас¹¹⁸.

Кульм. К. Буга считает это название польским — поляки называют его Chełmno: слав. хълмъ «холм»¹¹⁹.

Любавас. Это название К. Буга также считает польским — ср. польск. Lubów, Lubowo¹²⁰. Помимо Пруссии, К. Буга объяснял также названия многих областей Литвы и Латвии и устанавливал наиболее приемлемые для употребления их формы. Например, он заметил, что «западная часть литовского народа, со временем утратив название литовцев, сегодня именуется лишь жямайтами. Из исторических документов мы знаем, что еще в XV веке жямайты продолжали называться литовцами». Эту мысль К. Буга подкрепляет фактами из исторических документов, среди прочего из письма Витовта королю Сигизмунду¹²¹. Далее К. Буга пишет, что «названия аукштайтов и жямайтов литовцы придумали не для обозначения национальности (Nationalitätsbezeichnung), не для выражения происхождения, а для обозначения особенностей места проживания (Wohnsitzbezeichnung)… Из истории мы знаем, что и аукштайты, и жямайты — литовцы одного и того же происхождения, поскольку у них один и тот же язык и один и тот же народ, говоря словами Витовта, — unum idioma et uni homines¹²²». К. Буга полагает, что жители возвышенностей (край Вильнюса — Укмерге — Зарасая) в XIII веке получили название аукштайтов, а жители низин (бассейн Невежиса, на западе до Дубисы и Венты, на севере почти до Муши) в то же время — название жямайтов¹²³.

К. Буга упоминает также древние области Латвии, иногда высказывая кое-что и об их происхождении¹²⁴.

Завершая обзор этнонимики в трудах К. Буги, следует добавить, что К. Буга интересовался не только этнонимами балтов. Из оригинальных толкований этнонимов соседних народов можно упомянуть, например, gūdą, vókietį, rūsą, lýbį.

Гуды, гудас. К. Буга достаточно убедительно доказал, что этноним gūdas в значении «белорус» относится ко времени (примерно 400 или 300 г. до н. э.), когда сами готы, под властью которых находилась часть славян, свое имя *gutaz произносили как *ghudas (*ghudos). После переселения готов и расселения славян на оставленной ими территории литовцы перенесли на последних и название gūdo «гот»¹²⁵.

¹¹⁵ Mažiulis V. Min. veik., p. 18.

¹¹⁶ Žr. Vanagas A. Lietuvos TSR hidronimų daryba. V., 1970, p. 105.

¹¹⁷ RR III 118.

¹¹⁸ Непокупный А. П. Балто-северославянские языковые связи, с. 104.

¹¹⁹ RR III 112.

¹²⁰ Там же.

¹²¹ Там же, с. 85.

¹²² Там же, с. 86.

¹²³ Там же. По мнению К. Буги, к западу от Венты еще в XVIII веке жили курши — в 1250 году по верховью Венты проходила граница между куршами и литовскими жямайтами (там же, с. 559).

¹²⁴ Там же, с. 556—559.

¹²⁵ RR II 87—88; III 124, 782—783.

25

Немцы, немец. По мнению К. Буги, vōkietis — производное слово от названия края Vōkia (лат. Vāca), подобно тому как šiaulietis образовано от Šiauliai и т. п.¹²⁶ Название края Vōkia он возводит к названию народа юго-восточной Скандинавии Vagoth, упоминаемого в трудах историка VI в. Иордана; К. Буга полагает, что оно могло образоваться из *Wāk(ia)-goth¹²⁷. Однако тут же К. Буга делает оговорку: «Возможно ли мое предположение…, предоставляю судить самим германистам».¹²⁸ Как показывают исследования известного специалиста в этой области М. Шёнфельда, этноним Vagoth может иметь иное происхождение — от *WagōR или подобной формы.¹²⁹ Следовательно, вопрос о происхождении названия Вокия остается нерешенным, как отмечает и Э. Френкель¹³⁰.

Русы, рус. Это этноним, который по вниманию исследователей имеет мало себе равных¹³¹. По словам С. Роспонда, дискуссия о происхождении этого этнонима продолжается уже 800 лет — со времени составления «Повести временных лет»¹³². К. Буга решительно отстаивал теорию скандинавского происхождения этнонима rūsas. Он писал: «В древности (IX—XI вв.), собственно, именем ruso (фин. ruotsi, ruossi, греч. ῥῶς) называли только тех шведов, которые поселились среди новгородских славян, полоцких кривичей и киевских полян. Но с XI века имя ruso „швед“ распространяется там и на все славянские племенные народы, жившие под властью шведских русов»¹³³. Более поздние исследователи одни поддерживали скандинавскую версию происхождения rūso, другие пытались искать корни этнонима в самих славянских языках¹³⁴.

Ливы, лив. К. Буга не объяснил происхождение этнонима. Однако в данном случае важно мнение К. Буги о литовской форме этого этнонима, поскольку теперь в наших текстах, в том числе лингвистических, употребляются два конкурирующих варианта этнонима — lybis и lyvis. К. Буга отдавал предпочтение первой форме — lybis. Он употреблял эту форму в своих трудах, а в письме М. Фасмеру однозначно утверждал, ссылаясь, в частности, на латышское libietis и древнерусское ли́бъ, что согласным корня должно быть b, а не v. Нам кажется, что форма lýbis (с согласным b) могла бы быть принята в дальнейшем употреблении, поскольку особо веских аргументов в пользу формы с v (lyviai) нет.

Теонимика

К. Буга — также основоположник балтийской теонимики и один из ее наиболее выдающихся представителей. Крупнейшая его работа в этой области — серия статей, опубликованных в 1908—1909 гг. в издании «Lietuvių tauta» под общим названием «Материалы к литовской, латышской и прусской мифологии»¹³⁵. Среди других статей, в которых рассматриваются также имена балтийских богов, следует упомянуть «Пру-

¹²⁶ RR I 550—552; II 226—230; III 824.

¹²⁷ RR II 229—230.

¹²⁸ Там же, с. 230.

¹²⁹ Schönfeld M. Wörterbuch der altgermanischen Pesonen- und Völkernamen. Heidelberg, 1965, S. 250.

¹³⁰ Fraenkel E. Min. veik., p. 1272.

¹³¹ Из последних работ см. Rospond S. Pochodzenie nazwy Rusb. — Rocznik Slawistyczny, 1977, т. 38, ч. 1, с. 35—50; Трубачев О. Н. Лингвистическая периферия древнейшего славянства. Индоарийцы в Северном Причерноморье. — В кн.: Славянское языкознание. VIII международный съезд славистов. М., 1978, с. 401—403.

¹³² Rospond S. Min. veik., p. 35.

¹³³ RR II 88.

¹³⁴ Литературу см. у Rospond S. Min. veik.

¹³⁵ RR I 143—189.

26

…ские боги Пилвяжас и Звайкгштис», «Паникас и Укапирмас»¹³⁶, «Waidelotte»¹³⁷, «Боги Пикулас и Патулас», «Прусский бог Курка», «Криве»¹³⁸, «Патримпас с родственниками»¹³⁹, «Прусский бог Аушаутас», «Прусский бог Гардайтас»¹⁴⁰, «Жинчюс», «Ромува»¹⁴¹, напечатанные в «Kalboje ir senovėje» (1922 г.). Отдельные имена богов К. Буга упоминает или рассматривает и в других своих трудах. Так, во вступлении к «Словарю литовского языка», говоря о ятвягах, он перечисляет ятвяжско-прусских богов Ockopirmus, Aws chawts, Peckols, Gardoyths, Puschenkayts¹⁴²; в рецензии на «Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung» разбирает имя прусского бога Sūaitix¹⁴³; в исследовании «Славяно-балтийские этимологии» объясняет имя прусского бога Curche¹⁴⁴; в «Aistiškuose studijuose» — имя прусского бога (покровителя судоходства) Gardaitas¹⁴⁵ и др. Заслуживает упоминания письмо К. Буги Р. Бертулейту, в котором он довольно подробно анализирует большинство прусских теонимов¹⁴⁶.

После смерти К. Буги исследования балтийской теонимии не были интенсивными. И в последние десятилетия развитие теонимики шло заметно медленнее, чем, скажем, балтийской ономастики в целом. Поэтому труды К. Буги в этой области по-прежнему имеют первостепенное значение. Среди новейших исследований следует прежде всего отметить серию статей В. Топорова по балтийской мифологии, и особенно исследование «Заметки по балтийской мифологии», в котором на основе распределения теонимов в сохранившихся списках прусских богов предпринимается попытка воссоздать общую картину всего пантеона прусских богов¹⁴⁷. Имена прусских богов подробно анализируются также в книге В. Топорова «Прусский язык»¹⁴⁸. Более подробный обзор литературы и исчерпывающую библиографию можно найти в упомянутых и других трудах В. Топорова¹⁴⁹, а также в монографии Н. Велюса «Мифические существа литовских преданий»¹⁵⁰.

Топонимика

Среди трудов К. Буги по литовской ономастике наибольшее место занимают исследования топонимов.

Первой уже вполне научной работой в этой области можно считать его статью «Воротута. Ариогала. Veredava», написанную в 1909 г.¹⁵¹, в которой К. Буга весьма аргументированно…

RR II 155—156.¹³⁶

Там же, с. 139.¹³⁷

Там же, с. 78—79.¹³⁸

Там же, с. 77—78.¹³⁹

Там же, с. 98—99.¹⁴⁰

Там же, с. 32—33.¹⁴¹

RR III 132—133.¹⁴²

Там же, с. 674.¹⁴³

RR I 448—449.¹⁴⁴

¹⁴⁵ Būga K. Aistiški studijai. Peterburgas, 1908, d. 1, p. 8.

RR III 808—810.¹⁴⁶

¹⁴⁷ Топоров В. Н. Заметки по балтийской мифологии. — В кн.: Балто-славянский сборник. М., 1972, с. 289—314.

Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь, А—Д. М., 1975.

¹⁴⁹ Dar žr. Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974.

¹⁵⁰ Vėlius N. Mitinės lietuvių sakmių būtybės. V., 1977.

¹⁵¹ RR I 131—137.

27

Тем самым он доказал, что замок Миндаугаса Варута нельзя отождествлять ни с Ариогалой, ни с Вередавой. В написанных несколько позже «Исправлениях и дополнениях» он утверждал, что Варуту следует искать в Восточной Литве между Меденаем (окрестности Судейки), Калвяй (в 6 км от Таурангаса), Малейшяй (в 4 км к северо-западу от Линкмениса), Латавой (в 9 км от Аникщяй), Таурангасом, Ужпаляй, Утеной¹⁵².

Позднее К. Буга написал ещё около десятка работ по топонимике, среди которых можно назвать следующие: «О древних собственных именах пруссов и литовцев»¹⁵³, «Kann man Kelten-spuren auf baltischem Gebiet nachweisen?»¹⁵⁴, «Исследования названий рек и древность эстиев и славян»¹⁵⁵, «Топонимы Гудии эстонского происхождения»¹⁵⁶, «Прошлое эстиев в свете названий мест»¹⁵⁷, «Зарасай (Эжеренай) и их основатели — селы»¹⁵⁸, «Названия рек — источник истории»¹⁵⁹, «Заселение литовцами территории современной Литвы»¹⁶⁰, «Двина»¹⁶¹, «Окончание -da в названиях рек ятвяжских земель»¹⁶², «Сиринча и Страча», «Лаукеса», «Утроя и Вторая», «Спера, Кена, Гауя, Нерис», «Паланга», «Езнас», «Дукштас», «Литовцы в бассейне Сожа»¹⁶³, «В свете названий мест»¹⁶⁴, «Повторяемость топонимов»¹⁶⁵, «Названия рек Адула и Одла»¹⁶⁶, рецензии на книги Я. Эндзелина «Latvijas vietu vārdi»¹⁶⁷ и Г. Геруллиса «Die altpreussischen Ortsnamen»¹⁶⁸ и др. Многочисленные топонимы рассматриваются во вводной части «Словаря литовского языка» — «Литовский народ и язык, а также его ближайшие родственники»¹⁶⁹, в самом «Словаре литовского языка»¹⁷⁰ (поскольку, как известно, К. Буга включал в словарь не только нарицательные, но и собственные слова), в некоторых статьях, написанных не специально на тему топонимики («Славяно-балтийские этимологии»¹⁷¹, «Lituanica»¹⁷², «Наука о языках и наша древность»¹⁷³, «Суффикс -ng-»¹⁷⁴ и др.). Очень часто К. Буга рассуждает о происхождении и написании топонимов в своих письмах, особенно в письмах Я. Басанавичюсу, Я. Эндзелину и М. Фасмеру.

¹⁵² Там же, с. 132.

¹⁵³ Там же, с. 419—428.

¹⁵⁴ Там же, с. 496—530.

¹⁵⁵ RR III 493—517.

¹⁵⁶ Там же, с. 518—550.

¹⁵⁷ Там же, с. 728—752.

¹⁵⁸ RR II 19—23.

¹⁵⁹ RR III 491—492.

¹⁶⁰ Там же, с. 551—583.

¹⁶¹ Там же, с. 600.

¹⁶² Там же, с. 601—602.

¹⁶³ Там же, с. 607—611.

¹⁶⁴ Опубликовано после смерти К. Буги в RR III 786.

¹⁶⁵ Опубликовано после смерти К. Būga RR III 786.

¹⁶⁶ Опубликовано после смерти К. Būga RR III 788.

¹⁶⁷ RR, с. 612—648.

¹⁶⁸ Там же, с. 676—677; RR II 383—385.

¹⁶⁹ Ten pat, 85—282.

¹⁷⁰ Там же, с. 283—480.

¹⁷¹ RR I 323—338; 433—495.

¹⁷² Там же, с. 339—383.

¹⁷³ Там же, с. 401—410.

¹⁷⁴ RR III 789—797.

28

Следует также отметить, что происхождение многих топонимов объясняется и в картотеке этимологического словаря литовского языка К. Буги¹⁷⁵.

В этих работах К. Буга затронул столь много топонимов и связанных с ними вопросов, особенно относящихся к проблематике этногенеза и этнической истории балтов, что рассмотреть их все, не говоря уже о том, чтобы оценить, в этой статье невозможно. Поэтому, отказавшись от рассмотрения отдельных топонимов и обзора топонимической этимологии, мы попытаемся в общих чертах определить и установить вклад К. Буги в литовскую и в целом балтийскую топонимику.

В своих топонимических работах К. Буга изучал различные топонимы — названия деревень, гор, лесов, лугов, болот и другие. Однако, без всякого сомнения, больше всего внимания он уделил гидронимам, прежде всего названиям рек. Можно сказать, что большинство важнейших выводов о прошлом балтов, их миграциях и прежних территориях было сделано на основе анализа гидронимов.

Названия водоёмов, как и другие топонимы, К. Буга изучал преимущественно с этимологической точки зрения. В области этимологии названий водоёмов К. Буга достиг такой зрелости, которой нелегко добиться даже исследователям наших дней, располагающим значительно более широкой базой — прежде всего благодаря обилию ономастического материала и общему развитию ономастики.

К. Буга не написал специального исследования, посвящённого принципам этимологии гидронимов или всех топонимов. Однако уже одна его этимологическая практика позволяет составить достаточно ясное представление о том, как К. Буга понимал метод объяснения происхождения топонимов. Но важнее всего то, что в своих работах он порой говорит и о том, какой должна быть этимология топонимов. Из таких изложений принципов этимологии наиболее важное содержится в статье «Исследования названий рек и древность эстиев и славян» (опубликована в 1923 г.). В ней К. Буга писал: «В сравнительной потамологии (рековедении) следует поступать так же, как поступают в сравнительном (этимологическом) словаре любого языка. В этимологическом словаре сопоставляются слова, то есть нарицательные (appellativa) имена, а в потамологии должны сопоставляться названия рек (озёр) с названиями рек (озёр), то есть имена собственные (propria). И лишь тогда, когда будут сопоставлены между собой гидронимы одного происхождения и установлена географическая область их известности (распространения, ареал), мы получим право искать этимологию исследуемого названия реки, которую находят, сопоставляя собственное название реки с нарицательными именами. Когда название озера Мороги… сопоставляли с нарицательным словом литовского языка márgas „пёстрый“, Yca… — с úosiu „ясень“, Уша… — с ūžiu, ūžti „гудеть“…, сравнительной потамологии ещё не существовало. Она возникает лишь с того времени, когда языковеды начинают сопоставлять названия рек с названиями рек¹⁷⁶. Для методики исследования топонимов по-прежнему актуален и сформулированный К. Бугой в общих чертах принцип этимологии нарицательных слов, близкий к методике так называемой внутренней реконструкции: «Литовец, увлёкшись поиском происхождения какого-либо слова, не должен сразу же, едва вытащив из словаря какое-нибудь словечко, без всякой связи с другими отправляться в далёкие индийские, греческие и (сегодня это очень модно) даже армянские земли. Прежде всего этимологизируемому слову следует найти объяснение в словаре литовского языка. Разобравшись со словарями своего»

¹⁷⁵ Картотека хранится в Институте литовского языка и литературы АН Литовской ССР.

¹⁷⁶ RR III 510.

29

языка, отправляемся к нашим языковым братьям — латышам и пруссам. Оттуда направляемся в славянские земли. И лишь разобравшись здесь, получаем право заглянуть также в словари санскрита, греческого, латинского, германских, кельтских и других языковых групп»},{¹⁷⁷.

Эти принципы этимологии можно назвать классическими: они не утратили актуальности и в наши дни.

Правильная методика объяснения происхождения топонимов, огромная лингвистическая эрудиция и компетентность К. Буги в балтистике, славистике и индоевропеистике в целом, его исключительная научная добросовестность — всё это обусловило редко встречающуюся точность объяснения происхождения конкретных топонимов. И сейчас, спустя более пяти десятилетий после смерти К. Буги, большинство его этимологий остаются практически неизменными и служат прочной основой для дальнейшего развития этимологии литовских, латышских, прусских и отчасти восточнославянских топонимов, прежде всего гидронимов¹⁷⁸.

Объяснение топонимов не было для К. Буги самоцелью: он принадлежал к тем языковедам, которые понимали, что у языкознания наряду с имманентными задачами есть и гораздо более широкие цели, далеко выходящие за рамки специальной лингвистической проблематики и служащие более общим задачам, связанным как с историей литовского народа, так и с его современным положением. Своими трудами К. Буга доказал, что наука о языке, особенно исследование топонимов, может содействовать решению проблем этой области. Такую роль языкознания он не раз особо подчёркивал: «Исследования языковедов показали, что язык — лучший источник для истории. Нужно только уметь им пользоваться»¹⁷⁹; «наш язык для историка-языковеда может заменить архив, в котором исторические документы составляют не только нарицательные, но и собственные имена. Земля может рассказать нам, где в древности жили те или иные народы: нужно лишь уметь её спросить и понять её ответ»¹⁸⁰; «Названиями мест с нами говорит сама земля. Слова её языка — это названия городов, деревень, рек, озёр, болот, лесов, гор и прочего»¹⁸¹; «Для изучения неписаной истории народов, так называемой предыстории, сравнительное языкознание располагает двумя источниками: один из них — язык людей, другой — язык земли (топономастика). К языку людей относятся нарицательные имена (nomina appellativa). Особое место в языке земли занимают собственные имена (nomina propria) мест, которыми названы обитаемые и необитаемые участки земной поверхности. Названия стран, городов, местечек, деревень… лесов, островов и других участков земной поверхности составляют язык земли»¹⁸² и т. д.¹⁸³.

Наряду с «языком людей» К. Буга весьма интенсивно изучал «язык земли» и пришёл к самым разным и важным выводам. Достаточно вспомнить, что, очень часто опираясь также на изучение названий мест (или собственных имён в целом), К. Буга устанавливал особенности языков балтийских племён — селов, ятвягов, земгалов, куршей, их прежние

¹⁷⁷ RR II 260.

¹⁷⁸ „Буге мы обязаны многочисленными этимологиями гидронимов, причем значительная часть этих этимологий может быть отнесена к числу бесспорных достижений“. — В кн.: Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962, с. 7.

¹⁷⁹ RR I 402.

¹⁸⁰ RR III 491.

¹⁸¹ Там же.

¹⁸² Там же, с. 493.

¹⁸³ См. также там же, с. 560, 568, 633, 728, 743; II 547.

30

территории, направления и пути их миграций и даже время, объяснял отношения балтийских языков с другими соседними языками, в том числе с финно-угорскими, а также взаимные связи и контакты самих балтийских языков и диалектов, время их формирования и т. д. Большинство утверждений и результатов К. Буги в этой области сохраняет силу и сегодня, поэтому более подробное рассмотрение во многих случаях просто не требуется — интересующемуся достаточно изучить труды К. Буги. Разумеется, дальнейшее развитие балтийской ономастики нередко уточняло и корректировало некоторые выводы К. Буги, а некоторые трактовало несколько иначе. Так, латышский лингвист В. Дамбе в исследовании «Топонимы Блены как свидетели прошлого» доказала, что в земгальском языке до XIII века мягкие согласные k’, g’ ещё не перешли в аффрикаты c, dz¹⁸⁴, а носовой n в смешанных дифтонгах сохранялся¹⁸⁵. К. Буга придерживался мнения, что земгалы произносили вместо k’, g’ звуки c, dz¹⁸⁶, а носового n уже не имели¹⁸⁷. Однако столь существенные корректировки выводов К. Буги в позднейшей литературе встречаются нечасто.

Говоря о топонимических трудах К. Буги, вероятно, целесообразно выделить ту их часть, в которой он рассматривает балтийские топонимы за пределами Литвы. Эти труды составляют целую эпоху в истории изучения балтийского топонимического субстрата в восточнославянском, отчасти и южнославянском, именнике — и это не будет преувеличением: они не только стимулировали дальнейшие исследования в этой области¹⁸⁸, но и в значительной мере подсказали способы и пути решения проблемы этногенеза балтов.

К. Буга констатировал ¹⁸⁹ и непосредственно, неопровержимо доказал, что далеко к востоку и юго-востоку от современной Литвы, на всей территории нынешней Белорусской ССР (за возможным исключением лишь её юго-западной части), имеется значительный пласт балтийских топонимов, прежде всего балтийских гидронимов. Опираясь на этот факт, К. Буга сделал вывод, что прародина балтов должна была находиться в тех местах, где он установил ареал субстратных балтийских топонимов. К. Буга полагал, что дальнейшая история «восточных» балтов связана с приходом славян в эти края — это произошло около VI века н. э.¹⁹⁰. После прихода славян на бывшие балтийские земли балты, теснимые славянами, постоянно отступали на запад и лишь в VI—VII веках заняли территории нынешних Литвы и Латвии¹⁹¹. До достижения балтийских земель славяне жили к югу от балтов: «прародину славян следует искать на территории нынешней Польши и Волыни (Волынь), приблизительно в той области, которая расположена между Вислой, Карпатскими горами и Днепром от Киева до устья Припяти»¹⁹². Итак, согласно К. Буге, славяне пришли на балтийские земли с юга, из-за Припяти¹⁹³. Балты, вытесняемые славянами, отступали на запад, к побережью Балтийского моря, где «вплоть до Немана ещё в VI веке продолжали жить

¹⁸⁴ Dambe V. Blīd(i)enes vietvārdi kā pagātnes liecinieki. — In.: Rakstu krājums veltījums… Jānim Endzelīnam. Rīga, 1959, p. 433.

¹⁸⁵ Там же, с. 438—439.

¹⁸⁶ RR III 256—257; 266—267.

¹⁸⁷ Там же.

¹⁸⁸ Более подробный обзор см.: Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Указ. соч., с. 3 и след.

¹⁸⁹ Обзор исследований до К. Буги см. там же.

¹⁹⁰ RR III 551, 730.

¹⁹¹ Там же.

¹⁹² Там же, с. 730. В другом месте К. Буга писал, что «у славян нет собственных названий рек Днепр, Дн(и)стр, Дунай и Карпатских гор, и этот факт показывает, что прародина славян не достигала ни Днепра, ни Дн(и)стра, ни Дуная, ни высоких Карпатских гор» (там же, с. 716).

¹⁹³ См. также там же, с. 744, 103.

31

наши сомы»¹⁹⁴. К. Буга создает достаточно стройную картину переселения всех балтов в Прибалтику. Согласно ему, «Из всех восточных эстиев наиболее восточными были литовцы. К западу от литовцев тогда жили латыши... и земгалы... К западу от латышей и земгалов жили селы и курши... Когда славяне начали вторгаться в древнюю Литву, литовцы были вынуждены отступить на запад... Литовцы, вытесненные славянами, загоняют латышей и земгалов в Вильнюсскую землю, откуда, возможно, около 550–650 (700) гг. н. э. латыши и земгалы уходят на север и за Даугаву, обосновываясь в земле семигалсов..., которая позднее получила название Латгалии... Из Латгалии латышская экспансия направляется в Видземе... Земгалы неизвестным мне путем еще до IX века оказываются к западу от латышей, хотя по названию им полагалось бы жить к северу от латышей... До IX века вследствие натиска литовцев и курши достигают Балтийского моря у Клайпеды, Паланги и Вентспилса и изгоняют или ассимилируют древних местных жителей — сомов — со всей территории позднейшего Курземе...»¹⁹⁵. Эту схему миграции балтов К. Буга пытается обосновать, в частности, так называемым им «повторением топонимов». Он, например, отмечает, что население побережья Балтийского моря (у Слуоки и Риги) должно было прийти из Вильнюсского края, поскольку в этих местах встречаются повторяющиеся топонимы: лат. Speras — лит. Spėra (оз. в окрестностях Муснинкая¹⁹⁶), лат. Gaujinu purvs — лит. Gaujā (р. в окрестностях Диевенишкес¹⁹⁷), лат. Cena — лит. Kenà (р. в окрестностях Шумска¹⁹⁸), лат. Neriņš — лит. Neris (Вильнюс). По мнению К. Буги, латышские соответствия литовским топонимам были принесены из Вильнюсских земель¹⁹⁹.

Названия рек Сувалкии Siesartis и Širvintà К. Буга также считает принесенными из Вильнюсского края, где имеются и Siesarties, и Širvintõs²⁰⁰.

К. Буга писал, что «По названиям рек, которые славяне принесли с собой из прародины в землю эстиев и финнов, можно даже проследить, из какой части прародины пришли славяне»²⁰¹. Он, например, полагает, что название реки Vilija²⁰² и название городка Šumskas, расположенного у Вилии, были принесены славянами из Волыни, где Ипатьевская летопись в 1232 г. упоминает реку Белы и город Шюмьскъ, находившийся при ней²⁰³. Таких, по мнению К. Буги, топонимов, принесенных из-за Припяти, в землях балтов довольно много²⁰⁴.

Говоря об ареале балтийских гидронимов и связанных с этим явлением проблемах этногенетического характера, следует отметить, что последующие исследования этой и других смежных областей значительно дополнили результаты К. Буги, а некоторые из них существенно скорректировали.

Прежде всего В. Топоров и О. Трубачёв в своем известном труде²⁰⁵ доказали, что ареал балтийских топонимов гораздо обширнее, чем полагал К. Буга²⁰⁶, а бал-

¹⁹⁴ Там же, с. 744.

¹⁹³ Там же, с. 737–738.

¹⁹⁶ К. Буга, по-видимому, неточно записывает Spėra.

¹⁹⁷ Сейчас в Латвии известно значительно больше топонимов с gauji- — Gauja, река, и др. (см. Endzelīns J. Latvijas PSR vietvārdi. A—J. Rīga, 1956, d. 1, s. 1, p. 303–304).

¹⁹⁸ Современная форма Kenà, по-видимому, является более поздней по отношению к Kinė.

¹⁹⁹ RR III 608–609.

²⁰⁰ Там же, с. 513.

²⁰¹ Там же, с. 503.

²⁰² Второе название Нерис.

²⁰³ Там же, с. 503, 741.

²⁰⁴ Там же, с. 503–507.

²⁰⁵ Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Указ. соч.

²⁰⁶ Ср., например: «К востоку от Сожа их было, вероятно, немного». — RR III 550.

32

тийских топонимов имеется несравненно больше, всего около 700—800²⁰⁷. Правда, и после выхода этого труда границы ареала балтийских топонимов постоянно уточнялись, особенно в северо-восточном и восточном направлениях; имеются в виду работы В. Топорова, В. Седова, А. Непокупного, Е. Котоновой, Р. Агеевой и других советских лингвистов²⁰⁸.

Во-вторых, В. Топоров и О. Трубачев доказали, что появление славян на бывших балтских землях не вызвало массовой миграции балтов на запад, как полагал К. Буга, а большинство балтов постепенно ассимилировалось славянами на месте²⁰⁹.

И вообще картина предыстории балтов и схема их миграций, представленные К. Бугой, сегодня кажутся чрезмерно схематичными, сказали бы мы, чрезмерно жесткими и точными (даже в хронологическом отношении, например, утверждение, что латыши-земгалы около 550—650 гг. н. э. уходят из Вильнюсского края на север и т. п.). Кажется, вряд ли вообще можно столь безоговорочно говорить, скажем, о селах, земгалах и куршах VI века, об их бывших территориях далеко от их исторических земель и т. п., особенно если верить К. Буге и В. Урбутису в том, что даже литовцы отделились от латышей сравнительно поздно — в VII веке н. э.²¹⁰ Земгалы, как упоминалось, вплоть до XIII века еще не имели в своем языке тех фонетических особенностей, которые позднее отделили их от литовцев и сблизили с латышами.

Кажется, нет оснований полностью соглашаться с К. Бугой и в том, что литовцы и латыши пришли на нынешние земли сравнительно поздно — в VI или VII веке н. э. Против такого мнения К. Буги свидетельствует, среди прочего, и то обстоятельство, что в Латвии и особенно в Литве очень много архаичных гидронимов²¹¹, возникновение которых на этих территориях вряд ли можно объяснить одним лишь их перенесением из прежних земель.

Несмотря на эти и некоторые другие поправки, внесенные последующим развитием ономастики в концепции К. Буги, подводя сегодня итог его топонимическим исследованиям, мы должны констатировать, что великий наш лингвист во многом остается прав и в наши дни. Учитывая, что в первые десятилетия XX века балтийская топонимика делала лишь первые шаги, а сбор имен также находился только в зачаточном состоянии, нельзя не удивляться результатам, достигнутым одним человеком за сравнительно короткий срок.

Здесь мы смогли коснуться, да и то лишь вкратце, некоторых аспектов топонимических исследований К. Буги. Некоторые вопросы оставлены в стороне, поскольку их интерпретация и сегодня не вполне ясна. Таков, например, вопрос о финно-угорском субстрате в балтийском именнике. От рассмотрения других, более конкретных вопросов, прежде всего от дополнения и исправления этимологий отдельных гидронимов, автор мог отказаться, в частности, и потому, что это предполагается выполнить хотя бы частично в другой, более специальной работе. Достаточно кратко была рассмотрена и этногенетическая проблематика сочинений К. Буги. Так

²⁰⁷ Там же, с. 236.

²⁰⁸ Dėl to kiek plačiau žr. Ванагас А. П. Максимальный ареал балтийской гидронимии и проблема происхождения балтов. — В кн.: Проблемы этнической истории балтов. Тезисы докладов. Рига, 1977, с. 129 и след.; Агеева Р. А. Проблемы межрегионального исследования топонимии балтийского происхождения на восточнославянской территории. — В кн.: Этнолингвистические балто-славянские контакты в настоящем и прошлом. Предварительные материалы. М., 1978, с. 66—67.

²⁰⁹ Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Указ. соч., с. 236.

²¹⁰ RR III 103; Urbutis V. Kaip senos lietuvių ir latvių kalbos. — Kalbotyra, 1962, t. 4, p. 386.

²¹¹ Ванагас А. П. Указ. соч., с. 130—131.

2. 599

33

Пришлось поступить так главным образом потому, что сама проблема, как было упомянуто в начале статьи, настолько широка, сложна и запутанна, что большая точность и более точные решения пока зачастую далеко не всегда были бы возможны. Да и в целом в рамках одной статьи было бы просто слишком трудно хотя бы в самых общих чертах попытаться подвести итоги всего нынешнего комплекса исследований этногенеза балтов. Как известно, К. Буга рассматривал вопросы происхождения балтов, их прародины и миграций почти исключительно с лингвистической точки зрения. Сегодня к изучению этой проблематики подключились несколько дисциплин (или их групп), прежде всего археология, история, этнография и антропология, поэтому оценивать К. Бугу пришлось бы в свете многих наук. По-видимому, это предмет специального исследования. Можно лишь добавить, что в наши дни на труды К. Буги опираются специалисты всех областей, изучающие проблемы далёкого прошлого балтов.

Из приведённого здесь, хотя и очень краткого и фрагментарного, обзора ономастической деятельности К. Буги видно, что этот сын литовского крестьянина из Пажеге, преждевременно сломленный чрезвычайно напряжённой научной и иной работой и тяжёлыми условиями жизни, совершил подвиг, которым и сегодня восхищаемся все, кому приходится соприкасаться с его научным наследием. Действительно, говоря о К. Буге, слово «наследие» уместнее было бы употреблять в кавычках, поскольку в научном смысле труды К. Буги — не факт прошлого, а феномен живой научной жизни наших дней, всеми своими ветвями и корнями вросший в неё и продолжающий стимулировать её развитие. Литовское языкознание и исследования прошлого балтов были бы просто немыслимы без К. Буги.

Отдавая дань уважения отцу литовского языкознания, основоположнику литовской ономастики и её выдающемуся представителю Казимерасу Буге по случаю столетия со дня его рождения, не следует забывать и о том, что его труды словно заново ожили в научной жизни наших дней и смогли столь органично в неё влиться ещё и благодаря заботам проф. Зигмаса Зинкявичюса: они были тщательно собраны, снабжены превосходным справочным аппаратом и изданы в трёхтомнике «Избранных сочинений».

А. ВАНАГАС

К. БУГА – ОСНОВОПОЛОЖНИК ЛИТОВСКОЙ ОНОМАСТИКИ

Резюме

Основными направлениями ономастической деятельности К. Буги следует считать два — сбор и исследование литовских и вообще балтийских nomina propria.

К. Буга сам и с помощью широкой общественности собрал картотеку nomina propria, насчитывающую около 75 000 карточек. Лично К. Бугой из живой речи и письменных источников записано около 35 000 топонимов, антропонимов, теонимов и других онимов.

В исследовательском наследии К. Буги можно выделить антропонимику, этнонимику, теонимику и топонимику. Доминирующее место в ономастике К. Буги принадлежит топонимике.

К числу основных результатов исследований К. Буги в области литовской ономастики, полностью сохранивших свое значение и в наши дни, в первую очередь можно отнести очень квалифицированный анализ структуры

34

и происхождения большого количества балтийских онимов. Не потерял своего значения и наиболее обоснованно доказанный факт наличия обширного ареала балтийских топонимов на восток и юго-восток от современной Литвы. До настоящего времени остаются актуальными и наблюдения К. Буги по проблеме этнической дифференциации балтов, основывающиеся главным образом на ономастических материалах, и многое другое.

2*