РАЗНООБРАЗИЕ

Skirmantas VALENTAS

ТЕРМИНЫ ЛИНГВИСТИКИ В ПОЭЗИИ

Фонетика дождя на твоих губах (BE 227)

A. Nyka-Niliūnas

Термины лингвистики (сказуемое, дополнение, существительное, падеж, буква и др.), когда они обсуждаются в поэзии, вызывают удивление читателей. Чтобы объяснить такое употребление, стихотворения, в которых встречаются эти термины, иногда называют л и н г в и с т и ч е с к о й п о э з и е й. «О попытках создать так называемую лингвистическую поэзию свидетельствуют (В. Рубавичюса — С. В.) термины лингвистики в стихотворениях, искусственно прилепленные к другим словам: уже жалит сквозь букву; сквозь предложения, пенящиеся рождениями...¹. Однако лингвистическую поэзию не следует связывать с приклеиванием тех или иных терминов (barba non facit philosophum!) хотя бы по двум причинам. Во-первых, согласно такой логике стихи, в которых встречаются термины математики или химии (примеры нашлись бы — пусть и не в литовской поэзии), пришлось бы называть «математической поэзией» или «химической поэзией». А это уже абсурд. Во-вторых, лингвистическая поэзия — явление, обладающее достаточно строгой структурой. К ней относятся и ясные этимологии (см. объяснения происхождения слов йотвяги, пруссы, Дубиса и др. в «Венках из зелёного янтаря» С. Геды), и повторение сходных форм в одной и той же или соседних строках (ср. у А. Жукаускаса: Сколько камешков, камушков, камушечков, камней). Это напоминает попытки создать своеобразную, хотя и наивную, г р а м м а т и к у в п о э з и и. Кроме того, особенно тесную связь поэзии и грамматики мы видим тогда, когда в тексте нет никаких терминов, когда в нём скрыт анализ языка — аллитерации, анаграммы, замаскированная этимология. Последние явления можно назвать л и н г в и с т и ч н о с т ь ю п о э з и и, к которой термины лингвистики относились бы лишь в том случае, если бы удалось обнаружить логику их употребления.

Тридцать лет назад Р. Якобсон начал свою знаменитую статью, в которой подробно рассмотрел связи поэзии и лингвистики, стихами О. Мандельштама: И глагольных окончаний колокол / Мне в дали указывает

¹ Книукшта П. Писатель и слово. Вильнюс, 1981. С. 35.

78

путь «И колокольчик глагольных окончаний / Мне вдали указывает дорогу». Подобные строки встречаются как в поэзии того же О. Мандельштама (упоминаются греческий аорист, аугмент и т. д.), так и в стихах литовских поэтов (С. Геды, Юст. Марцинкявичюса, В. Рубавичюса и др.). В творчестве одних поэтов лингвистические термины редки, почти случайны, у других — часты и образуют ядро мысли.

Почему в поэзии чаще встречаются лингвистические термины, а не, скажем, термины естественных наук? Возможно, потому, что язык всегда казался человеку одновременно и совсем близкой, и таинственной сущностью. Об этом говорится уже в произведениях Гомера, где упоминаются слова языка богов и языка людей (Илиада XX 72–74, Одиссея X 305–306).

Во многих случаях употребление лингвистических терминов можно объяснить легко постижимым изоморфизмом языка и мира, то есть их структурным тождеством. Язык — структура, созданная человеком в процессе эволюции. В то же время человек создал и другие образования, например поселения. Существуют и такие структуры, которые человек создал лишь отчасти, например ландшафт. Понятно, что ни поселение, ни ландшафт нельзя непосредственно соотнести с языком. Можно лишь сопоставлять их структуры. Это не фантастика: метод, разработанный Копенгагенской лингвистической школой (глоссематика), предназначен для изучения языка, но подходит и для выявления структуры объектов иного рода — городов и т. п. Такой универсализм легко объяснить: почему человеку пришлось бы изобретать для каждого образования разные структуры? Поэтому можно говорить о грамматике города или ландшафта:

наш город выдумала осенняя безличная грамматика улицы вытатуированы рекламой и женскими улыбками а в нашем сердце милая время лишь дополнение и твои неправильно расставленные ударения слёзы (EI 29)

Беру грамматику сосновых лесов, рек, озёр (BM 182)

Похоже, что употребление лингвистических терминов в поэзии не образует осязаемой системы, поэтому приходится рассматривать творчество каждого автора отдельно. Возможно, самые ранние примеры мы находим в написанном Ю. Жлабис-Женге в 1927 году стихотворении «Весенняя грамматика»:

Поникли, поникли с головы существительные.

79

Хватит! Весна склоняет цветы: — Цветов, Цветы, Цветам,

/.../

Ей, когда развевались существительные золотистых волос...

/.../

Поникло большое О, большое существительное, охватив половину западного небосвода.

/.../

А помнишь ли ты ещё, как однажды в существительном были звёзды. (PG 89--91)

На поэзию этого представителя «четырёхветровцев», несомненно, повлияла позиция бунтарей «Четырёх ветров», согласно которой поэзия и лингвистика неразделимы (это утверждение постоянно повторяется во всех номерах упомянутого издания). Словно подтверждение этой позиции — строки А. Някос-Нилюнаса, написанные несколькими десятилетиями позже и проводящие зримую параллель между грамматикой и миром:

Могучая Грамматика, империя словаря, где властвуют Благородный Глагол, тучное Прилагательное и наголо́е Существительное, где вмещается вся наша Боль <...> <...> фонетика апрельского Дождя на твоих губах, Синтаксис ветра и алфавит снега, — Единственное бытие перед Налётом времени <...> (BE 227)

80

Эти описанные А. Някосом-Нилиунасом связи между миром и грамматикой нередко бывают настолько тесными, что в стихотворении начинается поэтическое распределение слов по частям речи. В качестве особого случая можно привести стихотворение Юст. Марцинкявичюса «Дом языка». Выделим лишь эти строки:

Крыша существительных, двери глаголов, окна прилагательных. (BP 43)

Неужели это только метафоры? А если здесь и метафоры (ведь метафора — частица процесса познания), скрывается ли за ними какая-нибудь реальность?

Из равенства существительное = крыша, глагол = дверь, прилагательное = окно можно составить корреляцию существительное: крыша = глагол: дверь = прилагательное: окно. Присмотревшись внимательнее, мы видим, что эти равенства обоснованы: крыша (существительное) — это то, что прочно и неподвижно, дверь (глагол) — то, что всё время движется (поскольку её открывают и закрывают), окно показывает, каков мир, поэтому оно и является прилагательным. С такой трактовкой, по-видимому, легко согласились бы исследователи литературы, полагающие, что «выражаемая модель мира зависит от языка» (В. Дауйотите). Эта трактовка широко известна как гипотеза Сапира—Уорфа, хотя ещё в XVII веке сходные мысли высказывал Б. Спиноза, усматривавший в грамматике отражение особого мира. Поэтому и мысль о том, что понятие «дверь» должно выражаться глаголом, нельзя считать лишь поэтической выдумкой. Несколько десятилетий назад Б. Ли Уорф поставил смелый вопрос о несовершенной классификации частей речи в европейских языках: почему слово «молния» — существительное, если оно обозначает процесс, а не предмет?

Классификацию Юст. Марцинкявичюса подтверждает и психолингвистический эксперимент, проведённый автором этой статьи. В ходе эксперимента 100 студентам (только тем, кто никогда не читал и не слышал этого стихотворения) было предложено определить, к какой части речи (существительному, прилагательному, глаголу) относятся следующие слова: крыша, дверь, окно. Участникам эксперимента поставили два условия: при распределении слов следовало обращать внимание только на значение предметов (а не на грамматические показатели или синтаксические позиции), однако к каждой части речи могло относиться только одно слово. После подведения итогов выяснилось, что более 2/3 участников эксперимента считают, что крыша — существительное, окно — прилагательное, дверь — глагол. Таким образом, участники эксперимента синтезировали тот же текст, который мы находим в упомянутом стихотворении. В данном случае поэтическая выдумка совпадает со смысловым анализом.

6—880

81

Подобное сопоставление мира и грамматики мы находим в юмористической поэзии Ю. Эрликаса:

А месяц — полупричастие — восходит, И точки звёзд переговариваются, Что обстоятельства доброго нрава Меня навек покинули. /…/ Лишь глупенькая частичка На пиршестве причастий распевает... (R 152)

Обилие поэтических терминов в поэзии В. Рубавичюса некоторое время привлекало внимание не только читателей, но и литературных критиков и языковедов. П. Жемгулите характеризует эту черту творчества поэта так: «В поэзии В. Рубавичюса буквы, предложения, грамматика, метафоры и другие понятия, которые часто употребляются, имеют в нашем сознании очень чёткие границы. Поэт старается расширить их, употребляя слово в новой форме или в необычном сочетании („своими безбуквенными глазами“ и т. п.)»². Критик поднимает интересный вопрос и пытается на него ответить: «Почему В. Рубавичюс так увлечён языковыми явлениями? Может быть, потому, что он не филолог, что только сейчас сталкивается с тем, чему нас учили в высшей школе?»³ Хочется возразить: в творчестве В. Рубавичюса мы не находим таких лингвистических терминов, которые не были бы известны по курсу средней школы и потому понятны всем. Следовательно, такое употребление терминов, скорее всего, обусловлено стремлением поэта изобразить мир языка, а не желанием «научить» поэзию. Какова логика употребления терминов? Попробуем ответить на этот вопрос, опираясь на сборники «Напряжение времени» (1981) и «Очередная история» (1985).

Самые частые и удачные попытки бывают тогда, когда стараются связать грамматику языка со строением видимого мира, то есть внушить мысль о существовании также и грамматики мира:

Этот час — ласточка вечности город тихо жуёт снотворную лунную таблетку и не засыпает — его толпы распущенных улиц, предав грамматические нормы, рвутся в любящие мозги, словно запоздавшие образы (LĮ 61)

² Žemgulytė P. Ant sėkmės — nesėkmės svarstyklių // Literatūra ir menas. 1986 spalio 11. P. 6—7.

³ Ten pat.

82

Из всех грамматических единиц наибольшая нагрузка в поэзии В. Рубавичюса приходится на п а д е ж:

попала Она, просклоняв до самой пустоты твою судьбу (LĮ 20)

больная твоя жизнь мой заточённый сон будь твёрд прокляни мастерство предложений и ритм будничных дней которые склоняют страдание как бокал вина (LĮ 46)

день до крови правилам строя обучает мир нас решает и просклоняет (EI 28)

Термин падеж здесь, по-видимому, понимается как «все возможные формы какого-либо объекта». Интересно, что в античной традиции этот термин (гр. ptōsis = лат. casus «падение») понимался очень широко: например, все времена, кроме настоящего, также назывались п а д е ж а м и.

Большое внимание В. Рубавичюс уделяет графическому (зрительно воспринимаемому) аспекту языка:

нас разделяют птичьи точки и запятые сизую далёкую чайку восклицательным знаком вонзают в твои приоткрытые губы (EI 32)

острые восклицательные знаки улиц оставляют в покое наши тела (LĮ 90)

обожжённые весенним дождём холмы — иронически болезненная ошибка пунктуации (LĮ 52)

В тех примерах, где речь идёт о графическом аспекте языка, больше всего бросается в глаза термин буква:

ветер вокруг сурово и неразборчиво буквовал (EI 49)

их смерть нужна букве (LĮ 70)

83

как пауки, которые плетут паутину между небом и музыкой, — в неё попадает пустота — родятся гласные и согласные (LĮ 69)

Употребление термина буква очень широко. Оно варьируется от ясной метафоры

несколько букв птицы на снегу (LĮ 107)

мы исчезнем, когда нас забудут, как только нас забудут, мы рассыплемся по буквам (LĮ 78)

до полного абсурда: собака вскоре и тихо пробегает, одержимая буквами (LĮ 75)

Термин буква (соотв. по буквам, гласная, согласная), по-видимому, оказался наиболее живучим. Со временем интерес поэта к языкознанию постепенно угасал. В книге «Небо и другие силы природы» находим лишь:

и след букву вернув, чтоб памяти было легче и спокойнее (D 14)

глоток безбуквенной улыбки (D 41)

консервная банка покатилась по буквам (D 48)

неожиданно вырывает из горла с корнем первую гласную (D 58)

Можно сделать вывод, что поэт, вероятно, завершил эксперимент с терминами языкознания, шокировавшими читателя. Попытка была интересной,

84

однако безуспешный. Причина неудачи проста: термины принадлежат научному стилю (функция метаязыка), тогда как стихотворение опирается на поэтическую функцию. Функции метаязыка и поэтическая — противоположные полюса: поэтому, по крайней мере в наше время, грамматики не пишут стихами, а в стихотворениях редко встречаются научные термины.

В заключение хотелось бы остановиться на двух стихотворениях С. Геды. В творчестве этого поэта лингвистическая мысль нередко выражена совершенно ясно, а языковой анализ, хотя и обрамлён поэтической фантазией и вымыслом, интересен и легко «поддаётся» структурному обобщению. Таковы стихотворения «Симона Даукантаса, пишущего „Быт древних литовцев и жемайтов“:

больше всего Даукантас переживал о том, что, по его сведениям, жемайты, увидев Балтийское море, всегда поражались и начинали каменеть

единственным выходом перед лицом эманации для них было застыть, стать существительными; прилагательное ничего не говорит, мучается где-то между «идти» и «идущая» (ŽGV 42)

и «Заметка 1985»:

Витаутас Бложе забыл: в древнем Ятвяжском государстве Скоманта

не было ни одного существительного — только глаголы (ŽGV 43)

Сопоставив оба стихотворения, мы видим ясно выраженное противопоставление: жемайты, превращающиеся в существительные, и ятвяги, не имеющие

85

существительных. Такое противопоставление будет ещё понятнее, если вспомнить, что жемайты — восточные балты, а ятвяги — западные балты. Итак, как и в «Доме языка» Юст. Марцинкявичюса, перед нами поэтическая классификация. Однако в последнем случае её уже нельзя обосновать никаким языковым материалом — это лишь очаровательный поэтический вымысел.

Эти несколько замечаний позволяют заключить, что в стихотворениях лингвистические термины, хотя сами по себе и не создают лингвистическую поэзию, нередко позволяют осмыслить окружающее человека языковое пространство.

С о к р а щ е н и я

BE — Nyka-Niliūnas A. Būties erozija. V., 1989.

BM — Жукаускас А. Бездна любви. Вильнюс, 1983.

BP — Marcinkevičius Just. Būk ir palaimink. V., 1980.

D — Rubavičius V. Dangus ir kitos gamtos jėgos. V., 1988.

EI — Rubavičius V. Eilinė istorija. V., 1985.

LĮ — Rubavičius V. Laiko įtampa. V., 1981.

PG — Žlabys-Žengė J. Pavasarių gramatikos. V., 1992.

R — Эрликас Ю. Сочинения и др. Вильнюс, 1987.

ŽGV — S. Geda. Žalio gintaro vėriniai. V., 1988.

Цифры после сокращения указывают страницу, с которой взята цитата.

86