ŽODŽIŲ FORMOS IR JŲ VARTOSENA

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

РЕЦЕНЗИИ

К. Мустейкис, Сопоставительная морфология русского и литовского языков, Вильнюс, 1972, 288 р.

Это первое сопоставительное исследование морфологии русского и литовского языков. Его суть составляет раскрытие функционирования морфологических категорий и форм в обоих языках, анализ различных средств обоих языков, имеющих одинаковые грамматические значения, а также тождественных форм с различными значениями. Работа написана на основе богатого фактического материала, накопленного автором на практике за долгие годы его педагогической деятельности. Большая часть иллюстративного материала и сопоставительных фактов собрана из художественной литературы на русском и литовском языках, толковых и двуязычных словарей. Использованы также исследования автора и предшествующие исследования грамматического строя. Помимо сопоставления современных морфологических структур русского и литовского языков, здесь затрагиваются и отдельные вопросы истории этих языков, отчасти и диалектологии.

Книга предназначена студентам специальностей «Русский язык и литература», «Литовский язык и литература» и «Журналистика» в качестве учебного пособия. Ею смогут пользоваться также преподаватели русского языка и литературы, учителя, составители учебников русского языка для школ с литовским языком обучения и другие.

Работа состоит из одиннадцати основных глав и четырех небольших разделов, посвященных предисловию, введению и другим вопросам общего характера. В конце приводятся краткие выводы и список использованной литературы (28 позиций).

В книге рассматриваются все изменяемые и неизменяемые самостоятельные части речи, освещается употребление их форм. Образование имен и глаголов в книге не затрагивается. Здесь достаточно хорошо раскрыты вариации форм обоих языков, их значений и употребления, показаны различия и общие черты этих языков. Автор приводит немало случаев, когда форма одного языка не может быть заменена соответствующей формой другого языка, а требует более широкого объяснения, иногда — целого предложения.

Пожалуй, величайшая заслуга автора состоит в том, что сопоставление морфологических систем русского и литовского языков он в значительной степени создал сам. Литературы по этому вопросу, которую автор довольно тщательно собрал, сравнительно очень мало. Таким образом, К. Мустейкису в этой области пришлось прокладывать почти первые пути, и его работа в значительной степени оригинальна. На некоторые языковые явления (скажем, на прилагательные среднего рода в литовском языке, звукоподражательные слова, категорию вида и др.) автор здесь смотрит по-новому и высказывает свое мнение. В работе сравнительно подробно сопоставляются все части речи, однако, пожалуй, наиболее широко раскрыта самая богатая и сложная часть обоих языков — глагол.

Сопоставляя категорию числа в обоих языках, автор отмечает (с. 41) существенную специфическую черту морфологии русского языка, важную для изучающих русский: формы множественного числа в русском языке никогда не показывают род. Изучающий литовский

21*

315

язык здесь также узнает, что в литовском языке категория рода отчетливо различается как в парадигме единственного, так и множественного числа. В разделе о прилагательных (с. 61—63) сравнительно удачно сопоставлены как словоизменительные, так и синтаксические различия между полными и краткими прилагательными русского языка, с одной стороны, и простыми и местоименными прилагательными литовского — с другой. Здесь (с. 67) наглядно выявлены существенные различия между формами сравнительной степени прилагательных в русском и литовском языках. В русском языке формы сравнительной степени не изменяются, в литовском — изменяются; кроме того, они могут быть простыми и местоименными. В книге показано (с. 65), что в русском языке различие между полными и краткими формами полностью исчезает, тогда как в литовском языке простые и местоименные формы отчетливо различаются по употреблению.

Автор показывает, что в литовском языке есть много способов выражения действия, которым в русском языке нет точных соответствий (138).

Хотя в рецензируемой работе достаточно подробно сопоставляются значение и употребление морфологических форм и категорий русского и литовского языков, в ней встречаются и недостатки: некоторые неточности, неровности, отдельные фактические ошибки.

Пожалуй, меньше всего пользы, на наш взгляд, читатель книги получит от исторических сведений об отдельных частях речи или категориях, которые сравнительно бегло приводятся в начале почти каждой главы. Скажем, при объяснении категории вида в русском языке (с. 125 и далее) подробно говорится об истории ее формирования, начиная с древнерусского языка. Однако эта история по существу заимствована из уже существующей литературы и мало способствует сопоставлению вида в русском и литовском языках. Анализ категории вида в литовском языке в целом несколько скуден и фрагментарен.

Kalbant apie lietuvių kalbos veikslo darybos būdus, tepasakoma, jog: „…. словообразовательные средства в системе литовского глагола по своему (išretinta mūsų) используются для видового противопоставления глаголов“ (p. 129).

Иногда складывается впечатление, что категория вида в литовском языке здесь несколько подгоняется под русскую: не подчеркивается, что большинство литовских глаголов одновидовые; что по виду литовские глаголы не образуют совершенно таких же пар, какие характерны для русских глаголов; что глаголы несовершенного вида в литовском языке чаще всего отличаются от глаголов совершенного вида не по морфологическим формам этих глаголов, а по характеру обозначаемого ими действия, его длительности, протеканию, ограниченности и т. п.

Мало что дает сопоставлению и раздел «Происхождение прилагательных» (с. 58—61), где преимущественно повторяются положения специальных исследований о возможном происхождении прилагательного от существительного.

Для сопоставления прилагательных среднего рода в русском и литовском языках мало что дает раздел о категории состояния (с. 241—249), в котором рассматриваются первые, поскольку здесь вовсе не выясняется, чем прилагательные среднего рода в русском языке отличаются от литовских прилагательных среднего рода и в чем совпадают с ними.

Kai kurie knygos teiginiai apie lietuvių kalbą neatitinka tikrovės ir yra koreguotini. P. 63 tvirtinama, jog „Простые прилагательные литовского языка изменяются по именному (išretinta mūsų); turėtų būti — местоименному типу...“ P. 42 klaidingai teigiama, kad „Во всех четырех типах склонения (кроме первого) в творительном падеже множественного числа все слова оканчиваются на -mis, ср.: rankomis — руками, akimis — глазами, sūnumis — сыновьями; seserimis — сестрами, akmenimis — камнями и др., а род определяется по конечным звукам основы“ (išretinta mūsų). i ir priebalsinio kamieno žodžiams

316

последнее правило не подходит, поскольку формы обоих родов у этих основ имеют одну и ту же гласную в конце основы, например: vagimis ir pirtimis, piemenimis ir dukterimis. На с. 71 для сопоставления всех форм превосходной степени приводятся вовсе не употребляемые в литовском языке сочетания pats laimingas, pats linksmas, pats gražus, pats įdomus. Среди качественных прилагательных, не имеющих форм степеней сравнения, названы прилагательные plikas, kurčias и др. (с. 66). Однако значение слова plikas «лысый» допускает образование степеней сравнения, поскольку у одного человека это качество может быть выражено сильнее, у другого — слабее. В литовском языке степени сравнения образуются и от слова kurčias. На с. 67 приводится совершенно нехарактерная для литовского языка форма фамилии с суффиксом превосходной степени прилагательных, например Žebriūniausias вместо Žebriūnas; она встречается совершенно случайно (вероятно, является выдумкой писателя) всего один раз в одном художественном произведении. Однако на основании этого факта автор делает совершенно необоснованный, далеко идущий вывод, будто бы «Данное явление, по-видимому, следует считать еще одним фактом, свидетельствующим о том, что имена прилагательные и имена существительные восходят к одной нерасчлененной категории имени, существовавшей в далеком прошлом».

Сопоставляя формы прошедших времен русского и литовского языков (с. 141–148), автор справедливо отмечает литовское прошедшее многократное время, признавая его специфической особенностью именно литовского языка (с. 141). Специфика этого времени была бы раскрыта еще лучше, если бы в книге было сказано, что его формы свойственны как однократным, так и многократным глаголам и причастиям, например: rašyti — rašydavo — rašydavęs; rašinėti — rašinėdavo — rašinėdavęs. Возможно, это помогло бы автору решить, уместно ли сопоставлять прошедшее многократное время однократных глаголов литовского языка с прошедшим временем многократных глаголов русского языка, например: rašydavau — писывал, perrašydavau — переписывал (с. 141). Все словари переводят русские глаголы писывать, переписывать на литовский язык многократными глаголами rašinėti, perrašinėti. Следовательно, писывал, переписывал следует переводить как rašinėja, perrašinėja, а rašydavau, perrašydavau — возможно, конструкцией с наречием часто, например: rašiau — писал, rašydavau — часто писал, rašinėju — писываю, rašinėdavau — часто писывал, skaitęs — читавший, skaitydavęs — часто читавший, skaitinėjęs — читывавший, skaitinėdavęs — часто читывавший (ср. skaitydavęs, skaitinėjęs ir skaitinėdavęs) и т. п. Такой подход, возможно, позволил бы отчетливее выявить функции прошедшего многократного времени, не ассоциируя их с многократными глаголами русского языка. Кроме того, в книге следовало бы показать смысловое различие между такими литовскими парами, как degė («горел») и degdavo («часто горел»). Сейчас в книге обе эти разные формы переводятся одним и тем же словом горел (с. 145).

В данном случае прошедшее многократное время глаголов каждой группы можно сопоставлять лишь с прошедшим однократным временем глаголов той же группы (например: rašydavau: rašiau; rašinėdavau: rašinėjau; rašydavęs: rašęs; rašinėdavęs: rašinėjęs), а сопоставление разных времен глаголов разных групп, по нашему мнению, вряд ли может быть успешным (ср. rašydavau и писывал = rašinėjau, perrašydavau и переписывал = perrašinėju, однако rašydavau и rašinėjau или perrašydavau и perrašinėjau — это ведь не одно и то же). То, что сопоставление разных времен глаголов разных групп на деле непродуктивно, видно и из книги. Вот что мы читаем: «Способ повторяемости действия в русском языке можно назвать грамматическим и абсолютным. Грамматическим он является потому, что органически связан с категорией вида... Абсолютным... потому, что проходит через все глагольные формы...». И далее: «Наряду с этим от каждого глагола литов-

317

ского языка можно образовать особую форму прошедшего многократного времени, которая противопоставляется прошедшему однократному (р. 147)». Итак, один вывод существует сам по себе, второй — сам по себе. Каждый из них, взятый отдельно, верен, но они не сопоставлены и не противопоставлены друг другу. Первый вывод, кроме того, полностью применим и к многократным глаголам литовского языка, повторяемость действия у которых также грамматична и абсолютна.

Говоря о различиях между формами прошедшего однократного и многократного времени литовского языка, автор ошибается, утверждая, что «… разница между ними в наличии суффикса -dav- в прошедшем многократном». (Сноска на с. 144.) На самом деле различие между этими формами заключается не только в суффиксе -dav-: обе они образованы от разных форм: прошедшее многократное — от инфинитива: rašy-ti: rašy-davo, тогда как форма прошедшего однократного времени самостоятельна и представляет собой одну из трех основных форм литовского глагола-

Neatsargus teiginys ir p. 203, skambantis taip: „Выделяются в этом отношении причастия, образованные от глаголов второго спряжения настоящего времени (išretinta mūsų). Они имеют особый формант: myli (любящий) и mylė-sias, ср.: rašąs (пишущий) и rašysiąs“. Iš citatos atrodo, jog ir dalyvio būsimojo laiko forma mylėsias yra sudaryta iš esamojo laiko.

Рассматривая форму литовских местоименных прилагательных, автор слишком категорично утверждает: «В ряде падежных форм простое прилагательное и местоимение выступают как самостоятельные формы (р. 63)». На самом же деле местоименные прилагательные — это сросшиеся в одну форму специфические образования с двойными окончаниями, в которых местоименные формы jis, ji теперь сходны с окончаниями основ ją, jo¹.

В сноске на с. 102 неосторожно утверждается: «Наряду с застывшими формами родительного падежа mano, tavo, savo в редких случаях возможно употребление и других форм. Напр.: vis kažkur važiuodavo su žmonėmis, dažniausiai ne savais reikalais…» Из цитаты иногда может сложиться ошибочное впечатление, будто savais — это падеж несклоняемого местоимения savas, а не склоняемого местоимения savo. Ведь в литовском языке есть два типа притяжательных местоимений с одними и теми же корнями — несклоняемые mano, tavo, savo и склоняемые manas, tavas, savas. Кроме того, форма несклоняемых местоимений mano, tavo, savo явно отличается от формы родительного падежа единственного числа склоняемых manas tavas, savas количеством и интонацией гласного корня: māno, tāvo, sāvo и māno, tāvo, sāvo (ср. mānojo, tāvojo, sāvojo). Автор ошибается и тут же, утверждая: «Когда к местоимению savas — свой присоединяется отрицательная частица ne-, оно получает значение прилагательного и, как правило, не употребляется (выделено нами) в родительном падеже». На самом же деле местоимение nesavas, приобретая значение прилагательного, имеет в литовском языке не только форму родительного падежа: широко употребляется вся парадигма его мужского и женского рода в единственном и множественном числе².

Автор не склонен признавать (с. 63) выделяемую в литовских грамматиках единогласно абсолютную превосходную степень прилагательного, которая, будучи усиленной превосходной степенью, действительно указывает на наибольшую меру признака предмета и выделяет обозначенный предмет среди других.

Литовские собирательные и мультипликативные числительные, без разграничения их значений, искусственно объединены в книге в одну категорию без каких-либо пояснений и оговорок и отнесены к разряду

¹ Plg. Lietuvių kalbos gramatika, I, Vilnius, 1965, p. 493.

² См. там же, с. 675—676.

318

назвать на примере литовского языка общим термином собирательные числительные (с. 89). Такое сопоставление числительных ничего не дает и, по нашему мнению, в научной работе неоправданно.

Существительные vakarais, naktimis, vakare, lauke (с. 237) и именные сочетания du kartus, du sykius, šešis kartus, šešis sykius (с. 239) автор относит к наречиям, хотя ни одно из них в литовском языке такой функции не выполняет.

Для сопоставления в книге не всегда подбираются подходящие примеры литовского языка. На с. 42 автор, желая показать, что в русском и литовском языках место ударения иногда может служить различительным признаком числа существительного, приводит рядом с русскими примерами бал, бала,..., балу, балов, где формы единственного числа имеют ударение на корне, а множественного — на окончании, парадигму слова langas, в которой форма винительного падежа множественного числа противоречит этому правилу. Поэтому автор тут же делает вводящий в заблуждение вывод: «…это явление не имеет последовательного характера». Если бы для этого сопоставления было выбрано слово не III, а IV акцентного типа, например laukas, сопоставление было бы безупречным, поскольку во всех формах множественного числа этого слова ударение падает на окончание.

В книге некоторые явления литовского языка освещены неполно. На с. 65 утверждается, что определенные прилагательные в литовском языке употребляются, как правило, только (разрядка наша) «в роли определения», однако грамматика литовского языка указывает случаи, когда они выступают и в роли сказуемого³.

Иногда морфологические различия сопоставляемых частей речи в книге показаны недостаточно отчетливо и проанализированы слишком поверхностно. Литовский язык, например, в отличие от русского, имеет совершенно самостоятельную и довольно многочисленную часть речи — междометия звукоподражательного характера. Они образуются с помощью различных словообразовательных средств (суффиксов, чередования гласных корня, приставок и др.), вследствие чего иногда меняется и значение междометия (ср. tikšt ir tykšt, kibykšt ir pakibykšt). В данной работе об этом ничего не сказано. Автор без всякого обоснования отнес эти междометия в книге к глаголам: «Нам представляется, что слова типа pokšt, несмотря на их происхождение, можно назвать усеченными глаголами (с. 197)». Вряд ли балтисты могут согласиться с таким истолкованием литовских звукоподражательных междометий. Их можно было просто сопоставить с соответствиями в русском языке (правда, немногочисленными), не относя к глаголам. Напротив, выделив их в отдельную часть речи, можно было лучше показать их специфику и богатство в литовском языке.

С другой стороны, вряд ли оправдано выделение автором в литовском языке самостоятельной части речи — категории состояния, к которой отнесены все прилагательные среднего рода и еще некоторые отдельные слова (gėda, laikas, kančia…). Ведь эти слова не образуют между собой единой системы и вполне естественно относятся к разным частям речи: одни из них склоняются, изменяются по числам, имеют категорию рода, другие образуют степени сравнения. Несмотря на это, в книге рассматриваются даже морфологические особенности этой категории (с. 243—246), семантические группы входящих в нее слов (с. 246), ее синтаксическая функция (с. 246—249), а также способ перехода прилагательных среднего рода в категорию состояния (с. 242—243): «…предмет (являющийся носителем какого-то качества) → отвлеченное качество (которое приписывается предмету) → состояние (которое мыслится в несвязи с каким либо предметом)». Однако все это не подкреплено научной аргументацией, а общих формальных признаков для выделения категории состояния нет. Поэтому, по нашему мнению, вопрос о категории состояния в литовском языке в книге остается весьма спорным.

³ См. там же, с. 512.

319

Из отдельных несовпадений форм в русском и литовском языках следует отметить сложные формы литовских глаголов, которых в настоящее время в русском языке нет. Поэтому эти формы как самостоятельная категория литовского глагола в книге отдельно не рассматриваются. Правда, о них несколько слов сказано при рассмотрении вида, причастий и наклонений. Однако вся специфика этих форм (их значение, образование и употребление) осталась нераскрытой. С другой стороны, сомнительно, правильно ли переводить формы skaityčiau ir būčiau skaitęs одинаково — читал бы. Последний перевод, по нашему мнению, подходит только к форме skaityčiau, а для раскрытия особенностей формы būčiau skaitęs, пожалуй, лучше подошел бы буквальный перевод я был бы читавший. Ведь литовские формы skaityčiau ir būčiau skaitęs — совсем не одно и то же. Среди сложных форм сослагательного наклонения в литовском языке есть также формы būčiau beskaitęs, būčiau buvęs beskaitąs, būčiau buvęs skaitęs, однако ни одна из них не упоминается даже в разделе о наклонениях.

В книге литовский будинь отнесен к наречиям, без более подробного объяснения (с. 239—240). Наряду с его примерами в книге приведено также несколько остатков русского будиня, например: стоймя стоит (с. 239), ср. stovėte stovi, однако между собой они не сопоставляются.

На с. 129, 134 утверждается, что литовский глагол pranešti имеет значение сообщить, однако это не вполне точно, поскольку он может также означать пронести (мимо).

На с. 189 говорится, что глагол būti может иметь только синтетическую форму пермиссива teesie, однако в литовском литературном языке широко употребляется и аналитическая форма tegul būna.

В некоторых случаях автор опирается на примеры только одного языка. При этом как будто исчезает сопоставительный характер книги. Это относится к формам страдательных причастий от непереходных глаголов (с. 174), к русскому творительному агентивного дополнения (с. 175), к формам повелительного наклонения русского языка мерзни, получай (с. 188) и др.

Хотя у книги немало недостатков, все же она дает достаточно удачную и довольно полную картину сопоставительной морфологии русского и литовского языков. Читая и изучая ее, ни в коем случае нельзя не заметить и не оценить плоды труда автора, имеющие большое значение для сопоставительного языкознания славянских и балтийских языков. В действительности это хорошее начало большой и важной работы, которая заложит основу для дальнейших исследований в этой области. За эту книгу, несомненно, будут благодарны К. Мустейкису студенты, переводчики, работники печати и все, кому важны вопросы сопоставления и употребления морфологических форм русского и литовского языков.

E. Grinaveckienė

Балто-славянский сборник. Москва, 1972, 424 р. (отв. ред. В. Н. Топоров).

Институт славяноведения и балканистики Академии наук СССР выпустил крупный труд «Балто-славянский сборник». В нем опубликовано пятнадцать статей и три рецензии. В большинстве статей преобладает балтистическая проблематика, значительная их часть непосредственно посвящена литуанистике. Интерлингвистический характер сборника определяется тем, что более половины статей (восемь из пятнадцати) посвящены связям и контактам балтийских и славянских языков.

Книга открывается статьей З. Зинкявичюса «О развитии балтийского вокализма» (с. 5—14). В этой статье автор ищет новые аргументы в подтверждение того, что в балтийском праязыке были краткий и долгий гласные a (*a, ā). Так, утверждалось, что краткий балтийский гласный *o лучше всего сохранился в смешанных дифтонгах

320