This is a machine-generated translation of the original document and may contain errors, omissions, or changes in meaning. Do not rely on this translation for quotations, citations, or authoritative references. Please consult and cite the original document.
Preparing document pages…
Page 1
YOKO YAMAZAKI
Stockholm University, University of Zurich
Области исследований: балтийское языкознание, историческое языкознание, индоевропейская сравнительно-историческая лингвистика.
DOI: doi.org/10.35321/all83-01
LITH. MĪRTI / LATV. MIRT «УМИРАТЬ» И LITH. MIRŠTI / LATV. MÌRST «ЗАБЫВАТЬ» В ВОСТОЧНОБАЛТИЙСКИХ ЯЗЫКАХ¹
Лит. mìrti / латв. mirt «умирать» и лит. miršti / латв. mìrst «забывать» в восточнобалтийских языках
АННОТАЦИЯ
Глаголы лит. mìrti / латв. mirt «умирать» и лит. (-)miršti / латв. (-)mìrst «забывать» обладают рядом общих черт в исторической морфологии: оба имеют основу настоящего времени типа sta-present, несмотря на наличие у их индоевропейских когнатов основы настоящего времени *-ye/o; в праиндоевропейском языке можно реконструировать корневой аорист в медиальном залоге; кроме того, оба глагола семантически являются медиальными. Однако в балтийских языках они противопоставлены в прошедшем времени, поскольку имеют разные основы претерита, а именно лит. mirė / латв. miru(ē) и лит. miršo / латв. mirsu(ā). В статье исследуется, что обусловило выбор ими разных основ претерита, посредством сопоставления их семантических и фонологических свойств; это также внесёт вклад в реконструкцию всей предыстории балтийской системы претерита. В статье предлагается, что лит. mirė / латв. miru(ē), вероятно, восходит к более древнему имперфекту, тогда как его аористическая природа привела к тому, что лит. miršo / латв. mirsu(ā) унаследовало более древнюю основу аориста; это историческое различие могло отразиться в их разных основах претерита.
¹ В статье представлены некоторые результаты проекта под названием The prehistory of the Baltic preterit system – diachronic changes and morphosemantics (рег. № 2018-00473), финансируемого Шведским исследовательским советом (Vetenskapsrådet). Я благодарю совет за щедрую финансовую поддержку, а также д-ра Пола Видмера, д-ра Карин Штубер и д-ра Матиаса Дженни из Цюрихского университета за ценные комментарии к более ранней версии этой статьи. Моя сердечная благодарность также д-ру Ламонту Антио за вычитку рукописи и магистру Грете Климайте за вычитку аннотации (anotacija) на литовском языке.
Два глагола — лит. mirti / лат. mirt ‘умирать’ и лит. (–)miršti / лат. (–)mirst ‘забывать’ — имеют несколько общих черт исторической морфологии: оба этих глагола имеют настоящее время со стам-основой, несмотря на формы родственных индоевропейских настоящих времён с основами на *-ye/o-; для этих глаголов можно реконструировать корневые аористы, спрягающиеся в медиальном залоге; оба этих глагола характеризуются медиальной семантикой. Тем не менее при сравнении балтийских языков видно, что их основы претерита различаются: лит. mirė / лат. miru (ē) и лит. miršo / лат. mirsu (ā). В этой статье посредством сопоставления семантических и фонологических особенностей исследуется, почему эти глаголы приобрели разные основы претерита, а также вносится вклад в реконструкцию всей системы претерита прабалтийского языка. В статье утверждается, что лит. mirė / лат. miru (ē), вероятно, происходит от основы древнего имперфекта, тогда как лит. miršo / лат. mirsu (ā) вследствие аористических семантических особенностей могло происходить от основы древнего аориста. Это историческое различие отражается в разных основах их претерита.
ОСНОВНЫЕ СЛОВА: балтийские глаголы, вид, mirti, miršti, ā-основа претерита, ē-основа претерита, морфологическая история балтийских языков, аорист, имперфект.
§1. Центральной темой этой статьи является морфологическое различие двух глаголов — лит. mirti / лат. mirt ‘умирать’ и лит. (–)miršti / лат. (–)mirst ‘забывать’ — в формах претерита. Помимо их корневой структуры (CR̥– для лит. mirti / лат. mirt и CŖC– для лит. (–)miršti / лат. (–)mirst), эти два глагола имеют ряд общих исторических и морфологических особенностей. В частности, оба образуют настоящее время со стам-основой в восточнобалтийских языках, оба имеют соответствия в индоевропейских языках с основой настоящего времени на *-ye/o- и корневым аористом, спрягающимся в медиальном залоге, и оба также обладают медиальной семантикой:
Следовательно, для обоих глаголов можно надёжно реконструировать для праиндоевропейского языка настоящее время с основой на *-ye/o- (3sg. *mr̥-yor ‘умирает’, 3sg. *mṛs-yor ‘забывает’) и корневой аорист (3sg. *mr̥-to ‘умер’, 3sg. *mṛs-to ‘забыл’; вероятно, с нулевой ступенью корня и зубными окончаниями) в медиальном залоге. Кроме того, общая для этих двух глаголов модель связана с «стативно-интранзитивной системой» (Jasanoff 2003: 155, 160), характеризующейся засвидетельствованными в индоевропейских языках пассивным аористом (или альтернирующим корневым медиальным аористом) в непассивном употреблении, стативным перфектом и интранзитивным (инхоативным) презенсом на ye/o (а также балто-славянскими презенсами на ī при ē-стативах). Считается, что глагольные корни, связанные с этой системой, обозначают вхождение в состояние. По-видимому, архаический альтернирующий корневой медиальный аорист не был унаследован этими двумя глаголами в восточнобалтийских языках. Учитывая эти сходства, можно ожидать, что их историческое развитие от ПИЕ к балтийским языкам было сходным и что в балтийских языках они по-прежнему демонстрировали одинаковые морфологические модели. Однако лит. mir̃ti / лат. mir̃t принимает ē-претерит, тогда как лит. mir̃šti / лат. mir̃st принимает ā-претерит. Разумеется, наличие métatonie rude в mir̃šta ‘умирает’ и его отсутствие в mir̃šta ‘забывает’ не представляется несущественным различием. Это будет обсуждаться ниже, в §7. Если основа презенса на ia является источником основы ē-претерита, как утверждают Barton (1980) и Villanueva Svensson (2005, 2006), должна была существовать причина, по которой прабалтийское *mir̃šya не ввело *-(i)yā в свою основу претерита. Это поднимает вопрос (по крайней мере для автора настоящей статьи) о том, что позволило им создать разные образования основ претерита.
§2. Прежде чем продолжить наше обсуждение, необходимо рассмотреть предысторию балтийской системы претерита, а также предшествующие исследования исторической основы балтийских ā-претерита и ē-претерита. Хотя для объяснения различий между этими образованиями были выдвинуты различные гипотезы, из-за ограничений объёма не все из них могут быть представлены здесь. Прежде всего, как хорошо известно, в балтийских языках имеются две основы претерита: ā-претерит и ē-претерит. Каждый данный глагол в этих языках принимает в прошедшем времени одну из этих двух основ, то есть две основы находятся в отношении дополнительной дистрибуции. Из этого правила есть лишь одно исключение — претерит глагола bū́ti ‘быть’ в древнелитовском языке. В то время как формами претерита лит. bū́ti / лат. būt ‘быть’ являются buvo и biju в стандартных литовском и латышском языках соответственно, OLith. 3sg. pret. biti и OPRu. be (наряду с bēi, bei) засвидетельствованы как формы претерита глагола со значением
Straipsniai / Articles
13
Page 4
YOKO YAMAZAKI
‘быть’. По-видимому, эти формы не имели словообразовательного суффикса типа *-ā или *-ē-. O Pru. be можно сопоставить с OCS bě, которое является имперфектом byti ‘быть’, но спрягается как аорист (ср. Stang 1942: 85). OPru. be также можно сопоставить с чем-то вроде аориста стативных глаголов типа sedějo to sedėti, sėdi ‘сидеть’, представленного у Stang (1966: 381), однако его историческая предыстория представляется неочевидной.² Но OLith. biti, вероятно, основано на имперфекте *bhuh₂-ye/o- ‘становиться’ (→ PBS *bh(w)ī- > PB *bī), сочетающемся с атематическим первичным окончанием 3sg. -ti (Stang 1966: 380).³ ⁴ Latv. biju имеет тот же основанный на имперфекте стебель, но расширен балтийским претеритным стеблем *-ā и интервалическим -j-, ср., например, 1sg. *bi-jā-ō. Таким образом, можно заметить, что позднее, чем другие глаголы, претерит Lith. būti принял новое балтийское правило образования претерита с использованием суффиксов *-ā и *-ē-, посредством которого прежний стебель имперфекта непосредственно предшествовал первичному окончанию. Это позволяет сделать вывод о том, каким образом балтийские глаголы могли получать свои претеритные стебли. Вероятнее всего, претеритные стебли в балтийском первоначально образовывались посредством стебля имперфекта или аориста, за которым следовало (тематическое или атематическое) первичное окончание. Позднее претеритные суффиксы *-ā и *-ē были введены во все глаголы под воздействием дополнительных факторов; по меньшей мере один такой фактор сразу приходит на ум. Без аугмента формы имперфекта некоторых глаголов совпадали бы с формами настоящего времени, если бы формы претерита, основанные на имперфекте, начали принимать первичные окончания в прабалтийском, как это видно в OLith. biti, например, PBS pres. *Har[H]-ye-t(i), impf. *Har[H]-ye-t (→ pres. / impf. *ar-ya-t(i) > Lith. āria, ārė к ārti ‘пахать’)⁵. Поэтому стало необходимо различать
² Klingenschmitt (1982: 3–5) предполагает, что OCS bě и OPru. be продолжают имперфект с аугментом *(h1)e-h1es-, причём вторичный b был заимствован из связанных форм, таких как инф. byti, būton и т. д.
³ ModLith. būvo представляет собой совершенно новое образование, основанное на инфинитиве būti / причастии прошедшего времени действительного залога buv, с балтийским претеритным суффиксом *-(v)ā-.
⁴ Иное историческое толкование этой формы предлагает Ostrowski (2008: 463–464), согласно которому конечный слог -ti в biti является не личным окончанием, а исторически был энклитическим местоимением, ср. dūsiu-t (duosiu tau) ‘я дам тебе’ (BB Pat, 3,28). Однако это оставляет вопрос о том, является ли biti хорошо образованной формой, поскольку предполагаемая форма biti не имела бы ни словообразовательного гласного, ни личного окончания. Как справедливо отмечает Ostrowski (2008), атематическое первичное окончание в балтийских формах претерита в иных случаях никогда не засвидетельствовано. Однако, поскольку тематические первичные окончания используются в формах претерита (например, 1sg. -au < *-ā-u, 2sg. -ai < *-ā-i для претерита на ā; 1sg. -iau < *-ē-u, 2sg. -ei < *-ē-i для претерита на ē; см. также Barton 1980: 269), не представляется неразумным предположить, что атематические первичные окончания также могли использоваться в формах претерита. Поэтому в обсуждении в данном разделе сохраняется классическая точка зрения Stang.
⁵ И-апокопа также могла сыграть роль в этом процессе.
14
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 5
Lith. mir̃ti / Latv. mir̃t ‘to die’ and Lith. mir̃šti / Latv. mir̃st ‘to forget’ in East Baltic
настоящее и претеритное время посредством образования стеблей, что, возможно, потребовало введения специальных претеритных суффиксов.
§ 3. По-видимому, широко распространено мнение, что балтийский суффикс претерита на ā в большей или меньшей степени имеет то же происхождение, что и славянский аорист на ā, или аорист со вторым стеблем на -a типа 1sg. bъraxъ, 2/3sg. bъra ‘брать’ (Stang 1942: 189; Jasanoff 1983: 62), образованный от корня в нулевой ступени.⁶ Проблема этой идеи связана с происхождением балтийского претерита на ē, которому, по-видимому, нет прямого соответствия даже в ближайшей к нему ветви — славянской. Вероятно, следует сохранить оценку Stang (1942: 83) относительно того, что славянский имперфект на ē не совпадает с балтийским претеритом на ē, поскольку славянский имперфект на ē не употребляется особенно часто с переходными глаголами (его употребление, напротив, обусловлено фонологически), тогда как балтийский претерит на ē явно часто встречается с переходными глаголами. Не следует также игнорировать различия в вокализме корня славянского имперфекта на ē и балтийского претерита на ē (Stang 1942: 84). Поэтому предыдущие исследования оставляли историческое происхождение претерита на ē нерешённой проблемой. Верно, что балтийский претерит на ē часто встречается (например, nešē ‘нёс’) там, где в славянском встречается s-аорист (1sg. nešъ ‘нёс’), и, следовательно, эти две категории должны были иметь нечто общее. Поэтому Schmalstieg (1961) предположил возможность развития претерита на ē из индоевропейского имперфекта (2sg. *h₁nēkē-s, 3sg. *h₁nēkē-t ‘нести’), который встречается во 2-м и 3-м лице единственного числа парадигмы s-аориста в славянском (2/3sg. nešę).
С другой стороны, существует совершенно иной подход, согласно которому суффикс претерита на ē развился в результате звукового изменения (*iyā > ē (Kurschat 1876; Schleicher 1856: 224f.; Larsson 2010: 71ff.)). Это можно подкрепить тем фактом, что претерит на ē является регулярным для каузативно-итеративных глаголов с инф. -yti, наст. *-ā (← PB *-iya- < PIE *eye/o-) типа mṓkyti, std. mṓko / dial. mṓkia, mṓkē ‘учить’, где претеритный стебель *-ē, по всей вероятности, можно считать развившимся из стебля, основанного на имперфекте в *-iyā- (ср. Pedersen 1926: 11). В более позднее время Barton (1980) и Villanueva Svensson (2005) развили эту гипотезу. Barton (1980) предполагает, что *-(i)y был введён в
⁶ Stang (id.) различал два типа претерита на ā: 1) потомки упомянутого непосредственно выше балто-славянского аориста на ā и 2) потомки балто-славянского тематического аориста. Как отмечает Stang (id. 383), тематический аорист, вероятно, был вытеснен аористом на ā. Поэтому можно сказать, что суффикс -ā претерита на ā представляет собой морфологическое продолжение балто-славянского аориста на ā.
⁷ Вопреки Kortlandt (2005: 168) и Jasanoff (2017: 229, fn. 107), где претерит на ē связывается со стативными глаголами на *-ē- (например, tekēti ‘течь’, gūžēti ‘лежать (под чем-либо тёплым)’), которые, согласно Jasanoff (1978: 123–125), восходят к исходному инструментальному окончанию *-eh₁.
Straipsniai / Articles
15
Page 6
YOKO YAMAZAKI
аналогически претеритное наращение из основы настоящего времени на *–ya– (< ПИЕ *–ye/o–), особенно в случае некоторых глаголов, включая miršta (← *miria(t)). Предлагаемый аналогический процесс можно сформулировать следующим образом:
Суффикс –ē– мог развиться из *–(i)yā– вследствие выравнивания парадигмы, вызванного окончаниями 1-го и 2-го лица единственного числа (1sg. *–yāu > –iau, 2sg. *–yaī > –ei), что привело бы к тем же формам, что и у ē–претерита (1sg. *–ēu > –iau, 2sg. *–ēi > –ei (Barton 1980: 269)). Villanueva Svensson (2005) занимает более радикальную позицию, предполагая, что первоначально в протобалтийском существовал только ā–претерит, а ē–претериты в основном развились из основы *–iyā–, где вышеупомянутая аналогия ввела элемент *(–i)y– в исходную основу ā–претерита у ia–основ настоящего времени.⁸ Это, безусловно, могло бы объяснить, почему ē–претерит является регулярным для ia–основ настоящего времени, как описано в таких грамматиках, как Endzelīns (1923: 590) и Stang (1942: 191; 1966: 377). Применительно к случаю mir̃ti и mir̃šti, однако, эта гипотеза предсказывала бы, что оба глагола должны принимать ē–претерит, и не объясняла бы, почему претерит mir̃šti сохраняет форму ā–претерита. Верно, что именно так работает аналогия, то есть она не воздействует на языковые формы регулярно, как это делает звуковой закон. Однако в данном конкретном случае, возможно, можно найти более убедительную причину, объясняющую, почему эти два глагола принимают разные основы претерита в балтийских языках.
§4. Можно наблюдать по меньшей мере два различия между этими глаголами. Одно из них — различие в валентности. Хотя оба глагола обладают семантикой среднего залога, при которой субъекты имеют слабый контроль над событиями, обозначаемыми этими глаголами, Lith. mir̃šti / Latv. mirst является переходным глаголом, поскольку (на глубинном уровне) принимает объект, тогда как Lith. mir̃ti / Latv. mirt объекта не предполагает. Но эта особенность естественным образом привела бы к тому, что Lith. mir̃šti / Latv. mirst принимало бы ē–претерит, а не ā–претерит, и поэтому не способствовала окончательному результату. Второе различие обнаруживается в их лексической аспектуальности. Если Lith. mir̃ti / Latv. mirt обладает двойственным аспектуальным характером, то есть в зависимости от контекста может интерпретироваться как несовершенный или совершенный вид (ср. Ambrazas 1997: 235), это не
⁸ По мнению автора настоящей работы, возможно, что ē–претерит имеет несколько различных исторических источников; ср. Schmalstieg (1961).
16
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 7
Lith. mirtì / Latv. mirt ‘умирать’ и Lith. miršti / Latv. mirst ‘забывать’ в восточнобалтийских языках
по-видимому, демонстрируют такую ситуацию в случае Lith. miršti / Latv. mirst. В литовском языке глаголы без каких-либо приставок, как правило, имеют несовершенный вид (ср. Dambriūnas et al. 1990: 385; Ambrazas 1997: 234–235), и Lith. mirtì / Latv. mirt не является исключением из этого правила, как показано в (3a, b). Латышский пример в (3d), вероятно, лучше всего демонстрирует обычное противопоставление бесприставочных и приставочных глаголов. Однако, как в (3c), формы несовершенного вида Lith. mirtì / Latv. mirt в претерите могут передавать значение совершенного вида в определённом контексте:
3) a. Jis miršta. ‘он умирает / умирает сейчас’ (литовский, Ambrazas 1997: 235) ‘он’ ‘умирать’ impf. 3pres.;
b. Žmonės mirė kasdien. ‘Люди умирали каждый день.’ (литовский, id.) ‘люди’ мн. ч. им. п. ‘умирать’ impf. 3pret. ‘каждый день’;
c. Mergaitė mirė vakar. ‘девочка умерла вчера’ (литовский, id.) ‘девочка’ ед. ч. им. п. ‘умирать (сов.)’ impf. 3pret. ‘вчера’;
d. Dažų dienų mira un nenuomira. ‘много’ ‘дни’ род. п. мн. ч. ‘умирать’ impf. 3pret ‘и / но’ ‘умирать’ сов. 3pret. ‘(он) умирал много дней, но не умер.’ (латышский, Endzelīns 1948: 241).
Именно это имеется в виду под особенностью «двойной аспектуальности» (Ambrazas 1997: 235) Lith. mirtì / Latv. mirt. Теперь в случае Lith. miršti / Latv. mirst противопоставление бесприставочных (несовершенного вида) и приставочных (совершенного вида) форм, по-видимому, имеет иной характер.
4)⁹ a. Miršau dvejus metus, ką jis sakė. ‘забывать’ impf. 1sg. ‘два (собират.)’ ‘год’ вин. п. мн. ч. относит. мест. вин. п., ‘он’ ед. ч. им. п. ‘говорить’ 3pret. ‘В течение двух лет я пытался забыть то, что он сказал’.
b. Užmiršau per dvejus metus, ką jis sakė. ‘забывать’ 1sg. претерит. сов. вид ‘за’ ‘два (собират.)’ вин. п. мн. ч. ‘год’ вин. п. мн. ч. относит. мест. вин. п. ‘он’ ед. ч. им. п. ‘говорить’ 3pret. ‘За два года я полностью забыл то, что он сказал’.
в. Русски это уже не забыл. (литовский, LKŽe)
⁹ Я признателен моему литовскому информанту, магистру гуманитарных наук Грете Климайте, за проверку языка в данных примера (4) и переводах, а также за её лингвистические советы относительно этих данных. Разумеется, все остальные ошибки принадлежат мне.
Straipsniai / Articles
17
Page 8
YOKO YAMAZAKI
«русский» «так» «уже» NEG- «забыть» импф. 1-е л. ед. ч. буд.10 «Я точно не забуду русский».
d. Miršaũ miršaũ ir užmiršaũ visaĩ, ką jis sakė. (литовский, LKŽĖ) «забыть» 1-е л. ед. ч. прош. импф. «и» «забыть» сов. 1-е л. ед. ч. прош. «всё, полностью» относит. мест. вин. п. «он» ед. ч. им. п. «сказать» 3-е л. прош. «Я всё забывал и полностью забыл всё, что он сказал».
e. Kárvė veršį jau pradeda apmiršti. (литовский, LKŽĖ) «корова» ед. ч. им. п. «телёнок» ед. ч. вин. п. «уже» «начать» 3-е л. наст. «забывать частично» сов. инф. «Корова начала забывать своего телёнка».
f. Kárvė veršį jau pradeda užmiršinėti. «корова» ед. ч. им. п. «телёнок» ед. ч. вин. п. «уже» «начать» 3-е л. наст. «забывать понемногу» сов. (итератив). инф. «Корова начала забывать своего телёнка».
Литовский miršti обычно принимает формы совершенного вида (с префиксом),11 а его формы несовершенного вида (без префикса) в претерите могут быть связаны с необычной ситуацией, подобной «активному забыванию», когда событие «забывания» может занимать некоторое время, а субъект может осознавать этот процесс, например, пытаясь забыть травмирующее или неприятное воспоминание, как в (4a). Это указывает на то, что miršti мог принимать грамматические формы несовершенного вида; однако они употребляются редко. В будущем времени формы несовершенного вида, по-видимому, вместо этого выражают значение совершенного вида, как в (4c). Само собой разумеется, формы совершенного вида обозначают совершенный вид, как в (4d), чего и следовало ожидать (ср. Dambriūnas 1958).12 Эти факты убедительно указывают на совершенный лексический вид глагола miršti. Это может подтверждаться следующим: инфинитивы совершенного вида могут употребляться с to begin (pradėti, imti) и to end (baigti), как в (4e), но такие конструкции звучат лучше с инфинитивом совершенного вида итеративных (лексически имперфективированных) глаголов, подобных užmiršinėti, как в 4f (ср. Dambriūnas 1958: 260).
Тот факт, что формы несовершенного вида литовского miršti / латышского mirst употребляются редко, с исторической точки зрения может указывать на то, что старые аористы были усилены в балтийских (и славянских) языках добавлением префиксов, если принять предложение Ostrowski (2019: 57) в его нынешней
10 Отрицательная частица ne, безусловно, является префиксом, но она не влияет на вид глагола (Dambriūnas 1958: 255).
11 Латышское mirst также обычно употребляется с префиксом aiz- или pie-, см. ME II: 634.
12 Формы совершенного вида также могут обозначать результативное состояние, присоединяя обстоятельственную группу, выражающую протяжённость времени, как в (2d).
18
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 9
Lith. mīrti / Latv. mirt «умирать» и Lith. miršti / Latv. mirst «забывать» в восточнобалтийских языках
обсуждении. Согласно Островскому, такие глаголы, как эти, не имеющие имперфективных (= бесприставочных) форм и употребляющиеся только в перфективных формах (например, *žinti, pažinti «узнать»), вероятно, основываются на своих формах претерита, восходящих к более древним аористам. Их аористический или перфективный видовой признак был усилен в балто-славянском языке посредством добавления префикса (то есть образования перфективных форм). С фонологической точки зрения невозможно установить, происходит ли Lith. mirš- / Latv. mirs от исходной основы настоящего времени или аориста, поскольку корневой вокализм в обоих временах в среднем залоге имел нулевую ступень (*m̥rs- > *mirš-). Тем не менее такое теоретическое предположение свидетельствовало бы в пользу древнего аориста как источника претерита *miršā.
§5. В связи с приведённым выше рассуждением можно сделать наблюдение относительно соответствий лит. mīrti / латыш. mirt и лит. miršti / латыш. mirst в индийских языках (ср. 1 и 2 в §1). Интересно отметить, что для √mṛ засвидетельствованы как аористные, так и презенс-инъюнктивные формы, тогда как презенс-инъюнктива для √mṛs в санскритской базе данных Titus не обнаружено.¹³ Это противопоставление обнаруживается только в индийских языках, поскольку славянские языки не унаследовали флективных форм *mers, однако в отношении *mer-¹⁴ засвидетельствованы формы как имперфекта (3pl. mьrěxǫ, Suprasl. 398, 24), так и аориста (3sg. umrětb Assemannianus 11c28, mrětb, Assemannianus 11d2). Это, по меньшей мере, подразумевает, что категории имперфекта и аориста, вероятно, обе употреблялись в прабалто-славянском языке, несмотря на инновационное образование славянского имперфекта. В действительности презенс-инъюнктив √mṛ не обнаруживается ни в «Ригведе» (RV), ни в «Атхарваведе» (AV), но при включении в рассмотрение корпусов «Джайминия-брахманы Самаведы» (SV JB) и «Джайминия-упанишад-брахманы Самаведы» (SV JUB) обнаруживаются несколько таких форм (например, 3sg. mriyata SV JB 1, 242, 34a; SV JUB 3, 8, 10a), тогда как форм для √mṛs нет. Хотя точное различие между аористом и имперфектом в изъявительном наклонении было предметом многочисленных дискуссий,¹⁵ представляется ясным, что
¹³ Все приведённые здесь данные из «Ригведы» и «Атхарваведы» взяты из Hoffmann (1967). Данные из брахман Самаведы предоставлены базой данных, доступной на Titus (Available at: http://titus.fkidg1.uni-frankfurt.de/database/titusinx/wordwhl.htm#dStart [Accessed 1 March 2020]). Поскольку аспектуальное различие между аористом и имперфектом было затемнено в изъявительном наклонении, но лучше сохранялось в инъюнктиве, я добавил формы инъюнктива для сравнения. Такой беглый обзор базы данных недостаточен для исчерпывающего установления всех засвидетельствованных форм, однако для целей настоящего обсуждения его достаточно, чтобы увидеть общую тенденцию в характере засвидетельствованных форм.
¹⁴ Ср. Aitzetmüller 1977: 252, 664.
¹⁵ Обычно считается, что аорист в изъявительном наклонении обозначает недавнее прошлое, тогда как имперфект относится к отдалённому или историческому прошлому (Delbrück 1876; Tichy 1997); поэтому в более поздних ведийских текстах имперфект типично употребляется в повествованиях (Hoffmann 1967). Однако существуют и другие точки зрения. Некоторые исследователи (например, Gonda 1962; Kiparsky 1998) полагают, что их функции в большей степени аспектуальны, чем
Straipsniai / Articles
19
Page 10
YOKO YAMAZAKI
аспектуальные различия были более устойчивыми также в инъюнктиве и других не-изъявительных наклонениях (Hoffmann 1967: 105–106). Поэтому распределение презенс- и аористных инъюнктивов у этих глагольных корней может указывать на то, что не только в балтийских, но и в индийских языках корень *mer развил двоякую аспектуальную интерпретацию, тогда как *mers сохранил аористический характер. Можно далее предположить, что это различие могло возникнуть ещё в ПИЕ. Это не противоречило бы более позднему лексическому перфективному аспекту прабалтийского *merś-.
§6. Гораздо важнее то, что предположение о развитии лит. miřšo / латыш. miřsu из тематического аориста (как у Klingenschmitt 1982: 4) лучше согласуется с communis opinio (ср. Stang 1942: 63–64, 190; Kortlandt 2005; Villanueva Svensson 2011 и др.), согласно которому средний корневой аорист закономерно развился в балто-славянском в тематический аорист, а в балтийском — в ā-претерит. Соответственно, лит. miřšo / латыш. miřsu, скорее всего, представляет собой закономерный балтийский результат среднего корневого аориста, тогда как лит. miřé / латыш. miru(ē), возможно, таковым не является. Теперь возникает вопрос, откуда происходит лит. miřé / латыш. miru(ē), а затем — происходило ли оно из чего-либо иного, кроме среднего корневого аориста. Я предлагаю считать, что лит. mire / латыш. miru(ē) восходит к имперфекту презенса на ye/o, а не к среднему корневому аористу.
Семантически средний корневой аорист может казаться более подходящим источником для предшественника прабалтийского *mirē-, поскольку это в основном недуративный, но аористический корень, а формы корневого аориста действительно засвидетельствованы в славянских языках. Читатели могут задаться вопросом, почему для претерита прабалтийского *miria- был выбран имперфект, тогда как для *mirśia- закономерно был выбран аорист. В этой связи я хотел бы обратить внимание на то, что грамматические категории аспекта — аорист и имперфект — были утрачены в прабалтийском языке. Вместо них были введены два типа основ с простым значением претерита, которые затем были организованы совершенно иным образом. Поэтому семантическое соответствие, вероятно, не считалось существенным; при выборе предковой формы претерита важнее была доступность основы. Как мы видели выше, *mer предоставлял основы и аориста, и имперфекта примерно в равной степени, тогда как *mers предоставлял аористическую основу заметно чаще, чем имперфектную, и именно это должно было обусловить различие в их балтийских претеритных основах.
временную удалённость прошлого; третьи (например, Vekerdí 1955) считают, что различия во временной удалённости нет, а их функции имеют исключительно аспектуальный характер (более подробный обзор этих теорий см. Dahl 2010: 4ff.). В сравнительно недавнем исследовании Dahl (2010: 437) предполагается, что аорист обозначает общее прошлое и перфективный аспект, тогда как имперфект относится к отдалённому прошлому и аспектуально нейтрален в ранневедийском языке.
20
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 11
Lith. mir̃ti / Latv. mir̃t ‘to die’ and Lith. mir̃šti / Latv. mir̃st ‘to forget’ in East Baltic
§7. Имеется несколько случаев, приблизительно параллельных *mers-, когда в восточнобалтийских языках ā-претерит сочетается с исходными средними (–непереходными) презенсами на *ya и наблюдается значительная редкость презенс-инъюнктива в индийских языках. Например, *sed- «сидеть» засвидетельствован в восточнобалтийских языках как šēsti, šēda, šēdo, латыш. sēst, sēštu, sēdu, а в ведийском санскрите — как средний пассивный аористический инъюнктив 3sg. sādi (RV 7,73,2). В этом случае вновь наблюдаются ā-претерит в восточнобалтийских языках и отсутствие среднего презенс-инъюнктива в ранневедийском санскрите. Напротив, *men- «помнить» имеет в балтийских языках e-претерит и неоднократно засвидетельствован в презенс-инъюнктиве (1sg. manye (RV 10,7,3), 2sg. manyathaḥ (RV 1,126,7), 3sg. manyata (RV 4,17,4); √mn «помнить»), а также в аористическом инъюнктиве (1sg. maṃsi (RV 7,88,2), 2sg. manvata (RV 4,1,16; RV 8,29,10a), 2sg. maṃsthaḥ (AV 9,5,4), 3sg. maṃsta (AV 8,1,12; AV 11,2,8). Разумеется, одну эту закономерность нельзя обобщать как условие образования ā-претерита у данного глагола в балтийских языках, поскольку балтийские данные нельзя непосредственно сопоставлять с индийскими. В действительности встречаются также случаи типа лит. gẽšo (инф. gẽsti, през. gẽsta), латыш. dzisu(ā) (dzist, dzīestu) «гаснуть», прич. наст. действ. залога OCS gašošt̄ ← *gas-je (Tedesco 1948: 368–369), тематический аорист -gase «гаснуть, быть погашенным», где засвидетельствован средний презенс-инъюнктив (санскр. 3pl. mid. dasyanta [RV 5,45,3; 1x] «опустошать, истощаться»), но в ведийском не засвидетельствован средний аористический инъюнктив. Однако именно в случае лит. mir̃ti / латыш. mir̃t и лит. mir̃šti / латыш. mir̃st доступность имперфекта на доисторическом этапе, по-видимому, способствовала различию в выборе их претеритных основ.
§8. Как предполагалось выше, теперь мы возвращаемся к проблеме наличия и отсутствия метатонии rude в mir̃šta «умирает» и mir̃šta «забывает» соответственно. В обоих случаях основа презенса на sta не является исходным образованием. Их исходной основой, как мы видели выше, была основа на ye/o с нулевой ступенью корня, и она была заменена основой на sta, ставшей более продуктивной инхоативной основой. Известно, что суффикс презенса на sta вызывает метатонию rude в корневом слоге, и острый тон в mir̃šta является закономерным результатом этого образования основы. Поэтому отсутствие метатонии rude в mir̃šta, напротив, требует объяснения.
Разумеется, можно считать, что метатония rude в mir̃šta была блокирована во избежание омонимического столкновения с mir̃šta, но её также можно интерпретировать как указание на то, что форма mir̃šta возникла после прекращения действия балтийской метатонии rude. Согласно этому сценарию, исходный *ya-презенс *mers- (то есть *mirš-ya(–ti)) сохранялся дольше, чем *mir-ya(–ti), который был заменён презенсом на sta в раннепрабалтийском языке. Следовательно, предформа претерита *mirsā дольше подвергалась возможному аналогическому воздействию со стороны основы презенса *miršya-, если исходить из прабалтийских форм през. 3sg. *miryāti: претерит
Straipsniai / Articles
21
Page 12
YOKO YAMAZAKI
*mir̃yā-:: *mir̃śyati: *mir̃śā, таким же образом, как у Barton (1980) и Villanueva Svensson (2005). Однако, как показывают засвидетельствованные формы, основа ya-презенса у *mir̃śyati не оказала никакого аналогического влияния на его претеритную основу, возможно потому, что mir̃šti не является типичным переходным глаголом, вследствие чего модель ia-презенса и ē-претерита особенно преобладает.
§ 9. Если верно, что *mers получил основу на аористе просто вследствие её большей доступности, тогда как *mer выбрал претеритную основу на имперфекте, когда были доступны основы и аориста, и имперфекта, то это может означать, что в прабалтийском языке имперфектные основы в целом предпочитались в качестве основы претерита, а не аористические. Это предпочтение могло быть обусловлено языковым контактом с финно-угорскими языками, где первоначально для системы прошедших времён образовывался только имперфект (Laasko 2001: 190–191; 2011: 185).16 Известно, что прабалтийский язык утратил аспектуальное различие, унаследованное от праиндоевропейского, и значительно перестроил систему претерита, создав существенные различия со славянской глагольной системой. Однако неизвестно — или трудно установить, — что побудило прабалтийский язык перестроить свою систему претерита, устранив грамматические аспектуальные различия из системы словоизменения. По мере развития исследований языкового контакта между финно-угорскими и балтийскими языками (например, Dahl, Koptjevskaja-Tamm (eds.) 2001; Junttila 2015) мы теперь лучше подготовлены к оценке возможности того, что балтийская система претерита была инновационно сформирована под финно-угорским влиянием вследствие языкового контакта. Подробное исследование, однако, выходит за рамки настоящей работы.
§ 10. В этой статье предлагается, что два глагола — лит. mir̃ti / латыш. mirt и лит. mir̃šti / латыш. mir̃st — имеют разные претеритные основы, поскольку их исходные формы имели разное происхождение, а именно основу на имперфекте и основу на аористе. В предшествующих исследованиях предлагалось, что основа ē-претерита лит. mir̃ti / латыш. mirt является результатом аналогии с её древнейшей основой ya-презенса при формировании предковой формы претеритной основы (*-ā- → *-iyā- → *-ē-). Такое решение создаёт проблему, поскольку оно было бы несовместимо с основой ā-претерита лит. mir̃šti / латыш. mir̃st, которая, как также ожидается, должна была иметь основу ia-презенса, учитывая её этимологический фон, удивительно аналогичный фону лит. mir̃ti / латыш. mirt. Предлагаемое решение предполагает, что разные претеритные основы развились соответственно из имперфектной и аористической основ, без необходимости в каких-либо аналогических процессах. Поддержку предположению о таких различных основах прошедшего времени можно найти в индийских данных, сохраняющих как презенс-, так и аористические инъюнктивы для *mer-, но только аористические инъюнктивы для *mers-.
16 Два аналитических прошедших времени — перфект и плюсквамперфект — здесь не рассматриваются.
22
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 13
Лит. mīrti / латыш. mirt «умирать» и лит. miršti / латыш. miršt «забывать» в восточнобалтийских языках
Славянские языки дают косвенное подтверждение, сохраняя только рефлексы *mer- (в OCS засвидетельствованы и имперфект, и аорист).
Поскольку ē-претерит является закономерным по меркам ia-презенсов в балтийских языках, нельзя отрицать действие аналогии, предложенной Barton и поддержанной Villanueva Svensson. Предложение иного источника для данного конкретного случая лит. mīrti / латыш. mirt не отвергает существование такого аналогического процесса в восточнобалтийской глагольной системе в целом. Напротив, после того как более древние основы ya-презенса были заменены презенсом на sta (miršta, (už)miršta, как это засвидетельствовано), модель ia-презенса и ē-претерита оставалась одной из наиболее заметных моделей в восточнобалтийских языках и продолжала распространяться, по крайней мере в литовском.
BIBLIOGRAPHY
Aitzetmüller Rudolf 1977: Belegstellenverzeichnis der altkirchenslavischen Verbalformen, Würzburg: U. W. Weiher.
Ambrazas Vytautas 1997: Lithuanian Grammar, Vilnius: Baltos lankos.
Barton Charles 1980: Notes on the Baltic preterite. – Indogermanische Forschungen 85, 246–278.
Cheung Johnny 2007: Etymological Dictionary of the Iranian Verb, Leiden, Boston: Brill.
Dahl Eystein 2010: Time, Tense and Aspect in Early Vedic Grammar, Leiden: Brill.
Dahl Östen, Koptjevskaja-Tamm Maria (eds.) 2001: Circum-Baltic Languages: Typology and Contact. Vols. 1–2, Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company.
Dambriūnas Leonardas 1958: Verbal aspects in Lithuanian. – Lingua Posnaniensis 7, 253–262.
Dambriūnas Leonardas, Klimas Antanas, Schmalstieg William R. 1990: Introduction to Modern Lithuanian, 4th edition, Brooklyn, New York: Franciscan Fathers.
Delbrück Berthold 1876: Altindische Tempuslehre, Halle: Verlag der Buchhandlung des Waisenhauses.
Endzelīns Jānis 1923: Lettische Grammatik, Heidelberg: Carl Winter.
Gonda Jan 1962: The Aspectual Function of the Rgvedic Present and Aorist, S-Gravenhage: Mouton & Co.
Straipsniai / Articles
23
Page 14
YOKO YAMAZAKI
Hoffmann Karl 1976: Der Injunktiv im Veda, Heigelberg: Carl Winter.
Jasanoff Jay 1978: The Stative and Middle in Indo-European, Innsbruck: Institut für Sprachwissenschaft der Universität Innsbruck.
Jasanoff Jay 1983: The IE. ‘ā-preterite’ and related forms. – Indogermanische Forschungen 88(1), 54–83.
Jasanoff Jay 2003: Hittite and the Indo-European Verb, New York: Oxford University Press.
Jasanoff Jay 2017: The Prehistory of the Balto–Slavic Accent, Leiden, Boston: Brill.
Junttila Santeri 2015: Contacts between the Baltic and Finnic Languages, Helsinki: Suomalais–Ugrilainen Seura.
Kiparsky Paul 1998: Aspect and event structure in Vedic. – The Yearbook of South Asian Languages and Linguistics 1998, ed. R. Singh, London, Thousand Oaks, New Delhi: SAGE Publications, 29–61.
Klingenschmitt Gert 1982: Das altarmenische Verbum, Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verlag.
Kortlandt Frederik 2005: Lithuanian tekėti and related formations. – Baltistica 40(2), 167–170.
Laakso Johanna 2001: The Finnic languages. – The Circum–Baltic Languages 1, eds. Ö. Dahl, M. Koptjevskaja–Tamm, Amsterdam, Philadelphia: John Benjamins Publishing Company, 179–212.
Laakso Johanna 2011: The Uralic languages. – The Languages and Linguistics of Europe, eds. B. Kortmann, J. van der Auwera, Berlin: De Gruyter Mouton, 179–198.
Larsson Jenny H. 2010: Studies in Baltic Word Formation, 2nd edition: Ph.D. thesis, University of Copenhagen.
LIV₂ – Lexikon der indogermanischen Verben, 2nd edition, eds. H. Rix et al., Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verlag, 2001.
ME – Latviešu valodas vārdnīca / Lettisch–deutsches Wörterbuch 1–4, eds. K. Mīlenbachs, J. Endzelīns, Rīgā: Kulturas Fonda Izdevums, 1923–32.
Ostrowski Norbert 2008: Istorinės morfologijos ir sintaksės mažmožiai. – Baltistica 43(3), 463–473.
Ostrowski Norbert 2019: Old Lithuanian ischtirra ‘found out’ and some notes on the development of Baltic preterit. – Baltistica 65(1), 47–62.
24
Acta Linguistica Lithuanica LXXXIII
Page 15
Lith. mirti / Latv. mirť ‘to die’ and Lith. miršti / Latv. miršt ‘to forget’ in East Baltic
Rasmussen Jens 1986: The Indo-European origin of the Balto-Slavic –ē– and –ā– preterite. – Papers from the 6th International Conference on Historical Linguistics, Poznań 1983, ed. J. Fisiak, Amsterdam: John Benjamins Publishing Company; Poznań: Adam Mickiewicz University Press, 441–450.
Schleicher August 1856: Handbuch der litauischen Grammatik, Prague: J. G. Calve.
Stang Christian S. 1942: Das slavische und baltische Verbum, Oslo: Jacob Dybwad.
Stang Christian S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo: Universitetsforlaget.
Tedesco Paul 1948: Slavic ne-presents from older je-presents. – Language 24, 346–387.
Tischy Eva 1997: Vom indogermanischen Tempus / Aspekt-System zum vedischen Zeitstufensystem. – Berthold Delbrück y la sintaxis indoeuropea hoy. Actas del Coloquio de la indogermanische Gesellschaft 21–24 septiembre de 1994, eds. E. Crespo, J.–L. G. Ramón, Madrid, Wiesbaden: Dr. Ludwig Reichert Verlag, 589–609.
Vekerdi József 1955: On Past Tense and Verbal Aspect in the R̥gveda. – Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae 5, 75–100.
Villanueva Svensson Miguel 2005: The Baltic ē-preterit revisited. – Baltistica 6 priedas, 239–252.
Villanueva Svensson Miguel 2006: Traces of *o-grade middle root aorists in Baltic and Slavic. – Historische Sprachforschung 119, 295–317.
Villanueva Svensson Miguel 2009: Book review – cadere e abbattere in indoeuropeo. Sull etimologia di tedesco fallen, latino aboleo e greco ἀπόλλυμι (2007) by Sergio Neri. – Baltistica 44(2), 393–397.
Villanueva Svensson Miguel 2011: The accentuation of the infinitive type Latv. kałt, Sl. *kólti and the development of Indo-European molō-presents in Balto-Slavic. – Baltistica 7 priedas, 301–326.
Straipsniai / Articles
25
Page 16
YOKO YAMAZAKI
Liet. mįrti / latv. mirt ‘mirti’ ir liet. miršti / latv. miršt ‘pamiršti’ rytų baltų kalbose
SANTRAUKA
Veiksmažodžiai – liet. mįrti / latv. mirt ‘mirti’ ir liet. (−)miršti / latv. (−)miršt ‘pamiršti’ – yra paliudyti rytų baltų kalbose, o giminiški žodžiai yra gana plačiai paliudyti kitose indoeuropiečių kalbose. Šių dviejų veiksmažodžių ir giminiškų žodžių analizė rodo, kad jie turi keletą bendrų istorines morfologijos ypatybių: abu šie veiksmažodžiai turi esamojo laiko stakamieną, nepaisant giminiškų indoeuropietiškų esamojo laiko *-ye/okamienų formų; iš indoeuropiečių prokalbės galima rekonstruoti, kad šių veiksmažodžių šakniniai aoristai linksniuojami kaip medijai; abu šie veiksmažodžiai pasižymi medijų semantika. Vis dėlto jų preteritų kamienai skiriasi: liet. mirė / latv. miru (ē) ir liet. miršo / latv. mirsu (ā). Straipsnyje pateikiamas išsamus šių veiksmažodžių morfologijos priešistorės, semantikos ir leksikos aspektų tyrimas, įskaitant lyginamuosius duomenis iš slavų ir indų kalbų. Tyrimas suponuoja, kad liet. mįrti / latv. mirt leksinis veiks las galėtų būti imperfektinis arba aoristinis, priklausomai nuo konteksto, o liet. (−)miršti / latv. (−)miršt atveju imperfektinė reikšmė yra reta; šis skirtumas galėjo egzistuoti dar priešistoriniame etape. Kita vertus, ankstesniame tyrime teigiama, kad iš aoristo kamienų kilę veiksmažodžiai dažnai neturi gramatinio imperfekto formų (t. y. neturi priešdėlių) baltų kalbose. Taip gali būti ir liet. (−)miršti / latv. (−)miršt atveju, nes šis veiksmažodis retai vartojamas be priešdėlio. Taigi prielaida, kad liet. (−)miršti / latv. (−)miršt tikriausiai yra kilęs iš aoristo kamieno, o liet. mįrti / latv. mirt galėtų būti kilęs iš senojo imperfekto kamieno, galimai susiformavusio iš esamojo laiko *-ye/okamieno, patvirtinama tiek semantiniu, tiek formaliuoju aspektu. Senasis imperfekto kamienas *miryatikriausiai gavo baltiško preterito kamieną sudarančią priesagą *-ā-, iš kurios kilo *miryāir išsirutuliojo į *mirēbaltų prokalbėje. Daroma išvada, kad skirtingos liet. mįrti / latv. mirt ‘mirti’ ir liet. (−)miršti / latv. (−)miršt ‘pamiršti’ preterito kamienų formos atspindi jų skirtingus istorinius kamienus, t. y. imperfekto ir aoristo kamienus, iš kurių jie ir kilo.
Įteikta 2020 m. liepos 27 d.
YOKO YAMAZAKI Stockholm University University of Zurich Seilergraben 53, 8001 Zürich, Switzerland [email protected]
