LIETUVIŲ KALBOS GRAMATINĖ SANDARA LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

К ВОПРОСУ ОБ АДВЕРБИАЛИЗАЦИИ ФОРМ ЕДИНСТВЕННОГО ЧИСЛА

K. ULVYDAS

Из всех частей речи по своему значению и синтаксической функции к наречиям наиболее близки формы местного падежа единственного числа существительных с полными и усечёнными окончаниями. Однако, несмотря на это, сам процесс адвербиализации этих форм в современном литовском языке не является активным. В этом можно наглядно убедиться, наблюдая за употреблением наиболее прочно сохранившейся в падежной системе формы местного падежа единственного числа для обозначения нахождения внутри чего-либо в настоящем времени (инессива) — как в народной разговорной речи, то есть в диалектах, так и в литературном языке.

Подобно наречиям, выполняя в предложении преимущественно функцию обстоятельства места, иногда времени или даже образа действия и примыкая главным образом к глаголам, инессивы единственного числа существительных в целом не отличаются сильной склонностью полностью отрываться от общей падежной системы или семантически изолироваться от других падежных форм того же слова. Таким образом, наречия, употребляемые в современном литовском языке и восходящие к формам местного падежа единственного числа существительных (особенно адэссивные, аллативные и иллативные), в большинстве случаев являются продуктом языкового развития прошлых эпох.

При обзоре словообразования наречий, образованных от форм местного падежа, целесообразнее всего придерживаться порядка, принятого при классификации самих местных падежей. Наряду с местным падежом настоящего времени для обозначения нахождения внутри чего-либо (инессивом), широко употребляемым как в народной разговорной речи — диалектах, так и в литературном языке, выделяются ещё три других местных падежа, а именно: падеж направления внутрь (иллатив), местный падеж для обозначения нахождения рядом (адэссив) и падеж направления к чему-либо (аллатив). Наряду со всеми этими формами местного падежа существуют и соответствующие наречия.

1. Местный падеж настоящего времени для обозначения нахождения внутри чего-либо

(инессив)

Из всех местных падежей инессив оказался в истории литовского языка самым сильным и жизнеспособным. До наших дней он сохранился в падежной системе как народной разговорной речи — диалектов, так и литературного языка. На вопросы «где?», «в каком месте что делается, находится, происходит?..» чаще всего отвечают формой инессива. Ею выражаются различные пространственные отношения нахождения внутри, не

6

пространственные отношения. Как и в других индоевропейских языках (например, древнеславянском и древнерусском), в современном литовском языке инессив иногда выражает также временные отношения. В некоторых случаях временное значение инессива у ряда слов переплетается со значением места. Иногда инессив приобретает значение образа действия или сопровождения, а также употребляется предикативно — в значении состояния.

В современном литовском языке существуют инессивы единственного числа двух типов происхождения и морфологического состава: постпозиционные и непостпозиционные. В начале формирования постпозиционного инессива функцию самой постпозиции выполняло *en. Со временем эта постпозиция полностью слилась с самим падежом и сократилась либо отпала. О существовании постпозиции *en свидетельствуют формы восточноаукштайтских говоров galì «в конце», miški «в лесу», где — i указывает на бывший в конце носовой звук, возникший из акутового дифтонга én. В системе склонения современного литовского языка закрепился только постпозиционный инессив. Поэтому сначала рассмотрим его отношение к наречиям и случаи его адвербиализации в отдельных основах.

а основа

Как уже отмечалось, процесс адвербиализации падежных форм существительных вообще не активен в современном литовском языке, а постпозиционные инессивы особенно не склонны к адвербиализации.

Из них к наречиям несколько приблизились лишь такие формы, как laukė «на воздухе, не внутри» (L a u k e smulkus lietus dulkino, bet taip sodrus, net nuo visų pastogių vanduo čiurkšlėmis tiškėjo ŽR I 150.), orė «то же» (O r ė šaltis tik treška Bien.), stulpė «столбом» (Senutė vaiką globsto, glamorėja, o tas pamėlynavęs, putos iš burnelės eina, akelės s t u l p e, kojeles, rankytes kilnoja, tartum kas nutvėręs sukinėja — baisu žiūrėti ŽR II 268.), vakarė «вечером» (V a k a r e visa Pagramančio valdžia perėjo į žmonių rankas CvR IX 214.); ср. также такие наречные сочетания, как vąkar v a k a r ė, šiāndien v a k a r ė, rīt (rytoj) v a k a r ė, vėlai v a k a r ė и т. д.

Хотя перечисленные здесь инессивы в лингвистической литературе чаще всего принято относить к категории наречий, следует сказать, что ни один из них окончательно не порвал связи с существительным: наряду с ними продолжают употребляться и другие падежные формы существительных. Лишь семантически некоторые из этих инессивов несколько обособились от существительных; ср. laukas «поле, участок земли, земельный надел» (Tame l a u k ė sėsime miežius Šlap.), с одной стороны, и laukė (L a u k ė lyja Šlap.), с другой. Во втором случае не только невозможно какое-либо определение, но и само значение инессива более общее и абстрактное, чем в высказывании Tame l a u k ė sėsime miežius. Семантическая обособленность и невозможность иметь какие-либо определения, по-видимому, и привели к тому, что все лингвисты, рассматривавшие в своих работах наречные инессивы, считают форму laukė «на воздухе, не внутри» наречием. Инессив orė с тем же значением устроен точно так же. Совсем иное дело — форма stulpė, которая сама по себе в упомянутом предложении не обладает никакой самостоятельностью и проявляется только вместе с существительным akelės, с которым образует целостную картину. И vakarė также

7

употребляется без каких-либо определений, если не считать наречий vakar, šiandien, ryt (rytoj), vėlai в упомянутых наречных сочетаниях, которые выражают понятие времени и уточняют его.

Расширяя круг наречий инессивного происхождения от существительных основы на a, сюда можно было бы отнести и rytė «утром, с утра, в утреннее время». Й. Отрембский в описании тверечского говора (с. 419) также считает наречием kraštė «сбоку, на краю». Однако и эти слова (особенно kraštė, которое употребляется также с согласуемыми определениями) окончательно не оторвались от существительных и сохраняют предметное значение.

Сюда следует отнести также дзукскую форму išgrytė: «утром, с утра» (Ryt išgryte išvažiuoju Lp.); ср. существительное того же образования išgrýtas, употребляемое наряду с упомянутым наречием в дзукском говоре (Mrk, Rod).

ia-основа

Слабые по степени своей адвербиализации образования на ia-основу, например: rytėly «утром, поутру» (Rytoj ryte ly ankščiau saulės iškeliausiu į kelionėlę BsO II 191.), šviesy(je) «при свете» (Nieko šviesų nepasi darai, tai paskui tu čia atlikinėk patamsy! Krsn.), vakarėly «вечером» (Vakar vakarėly pioviau gaigalei d.) и т. д.

Э. Френкель в своей работе «Syntax der litauischen Kasus»¹ считает наречием viduryje, однако эта форма не обнаруживает никакой семантической изоляции от существительного vidurys, у которого и все остальные падежи употребляются в том же лексическом значении. Кроме того, при ней могут быть как согласованные, так и несогласованные определения (ср. pačiame viduryje, apskritimo viduryje), которые еще сильнее подкрепляют значение инессива (как падежа) и подчеркивают его именной характер. Правда, viduryje (vidurį, vidurų, vidūrį) иногда употребляется в предложной функции (Vieną ilgesnę lentą perpiovė, padėjo vidury aslos ant dviejų kėdučių, užklojo audeklu CvR VIII 180. Tik vidury nakties tam- sybių okeanuos viena žvaigždė kaip deimantas nušvito... MntvR 137. Vidur tamsios naktužėlės d.), однако такое употребление этого инессива не свидетельствует о том, что до перехода в предлог он находился в категории наречий, поскольку, как уже отмечалось, некоторые существительные могут переходить непосредственно в предлог, минуя категорию наречий. Наконец, и сокращение окончания этого инессива или его полное отпадение (viduryje>vidury>vidurų>vidūrų), вообще характерное для многих наречий именного происхождения, не удерживает его в категории наречий, а ведет прямо к переходу в предлог. И перешедшее в предлог vidur не утрачивает семантической связи с существительным vidurys. О том, что усеченный инессив, превратившийся в предлог, vidurų с трудом отрывается от существительного, свидетельствует интересное выражение Жемайте pačiame vidurdang aus (Saulė stovėjo pačiame vidurdang aus... ŽR I 202.), где определение pačiame синтаксически связано не столько со всем сложным словом очень индивидуального образования vidurdangaus,

¹ «Tauta ir žodis», т. 5, Kaunas, 1928, с. 128, 147.

8

сколько с его первым компонентом vidur — (ср.: pačiame viduryje dangaus или pačiame dangaus viduryje).

Обычно наречиваются или оказываются на промежуточной стадии между существительными и наречиями инессивы таких существительных, чье собственное лексическое значение уже связано с понятиями времени или места, например amžų «никогда» (Aš ámžy nebuwau girtas Alk.), daiktų «на месте, вместе» (Popiet visi daiktų dirbome Šlap.). И ámžų, и daiktų могут иметь определения (например: savo ámžų, šitam daiktų), и тогда, разумеется, их наречный характер еще больше ослабевает. Однако, когда они употребляются без каких-либо определений в упомянутых значениях, их адвербиализация несомненна. Особенно daiktų оторвалось от существительного daiktas не только семантически, но и изменившейся основой (существительное *daiktys не удалось обнаружить ни в тех диалектах, где употребляется daiktų, ни вообще в языке).

Из всех наречных инессивов на ia-основу наибольшей степенью адвербиализации отличается rytój (rytó), tójas древнего инессива rytáje. Об абсолютной его адвербиализации свидетельствует и то, что окончание -e в современном языке во всех случаях употребления отпало.

Примерами префиксальных наречных инессивов на ia-основу могут служить такие слова, употребляемые предикативно и обозначающие состояние, а не место или время, как atgiminý, atgimminý (Tai jau atgiminý (говорит слушатель, удивленный тем, что родственники поссорились)? Ср. Pirma labai giminia-vos, o dabar at-gimgiminy! ib.).

Существует много префиксальных существительных, инессив которых (особенно в письменном языке) употребляется несколько интенсивнее, чем другие падежи. Их формы инессива из-за значения места или времени, а также обстоятельственной функции в предложении обнаруживают некоторую склонность к адвербиализации, однако полностью не наречиваются, например: padirvyj ŽR II 225, pakely VnIP 425, nepakely ib 423, paprūdy ŽR II 311, pasienyje ib 252, pašalyje ib 131, pašermeny CvR VIII 214, patamsyje Llkž, patvoryje ŽR II 424, pavakaryj ib 67, pavasarėlyj ib I 188, pavasary LKŽ s. v. gairinti, prieky SNėrP II 291, priešakyje ŽR II 380, pryšakyje Rtr, užpakalyj ŽR I 176, užžpakalyj SD (s. v. poslad), užstaluj ŽR II 305, užungnyj ib 314, užvejyj ib 218 и т. д.

Некоторые зарубежные лингвисты относят такие инессивы (особенно те из них, которые связаны со значением места) к наречиям. Например, Э. Френкель² считает наречиями инессивы pryšakyj, užpakalyj, а о таких (взятых из письменных источников, а не непосредственно из диалекта) формах, как pakaltyje, pamūryje, pasienie, paupie, а также об инессивах pakelyj, pasrovyj и др. замечает, что они также полностью наречились и что рядом с ними чаще всего вряд ли возможны другие падежные формы.

Однако следует сказать, что так можно рассуждать, только опираясь преимущественно на письменные источники, а не на факты самой живой народной разговорной речи, либо приписывая явлениям другого языка тенденции собственного родного языка. Живая речь показывает здесь иное, она ведет нас к совершенно противоположному выводу, бу-

² См. его Syntax der litauischen Kasus, «Tauta ir žodis», т. 5, с. 147.

9

…ент: в большинстве случаев наряду с рассматриваемыми инессивами употребляются и другие падежи, поэтому адвербиальность этих инессивов выражена сравнительно слабо. Следовательно, безоговорочное отнесение их к категории наречий было бы не чем иным, как сухим схематизмом. С другой стороны, нельзя игнорировать явно начавшийся процесс адвербиализации по крайней мере некоторых из этих инессивов. Начавшееся окаменение проявляется в интенсивном употреблении инессивов по сравнению с другими падежами, а также в отсутствии склонности иметь согласуемые определения, в чём нетрудно убедиться, наблюдая язык письменных памятников. Однако, пока не ощущается более заметной семантической изоляции от основного значения слова, а также пока наряду с инессивом в том же значении употребляются или потенциально возможны и другие падежи соответствующего слова, нельзя говорить о полном окаменении.

Совершенно аналогично соотносятся с наречием инессивы таких двусложных существительных, как galūgalų «в конце головы» Dgls, galikojų «в конце ног» ib, galudaržy «в конце огорода» Sml, galūdieny «в последние дни беременности» Bsg, galūdirvy «в конце поля» Pc, galuežery «в конце озера» Ds, galūkaimy «в конце деревни» Pc, paklėtsaly ŽR II 484, paskuigaly «где-нибудь в конце, позади» Biën, pirmagaly «где-нибудь впереди, перед чем-либо» OG 419, puskel y «на полпути» ŽR I 115, rytmetyj ib II 298, savit arpyj «среди своих» ib 53, tarpduryj ib 65, tarpusa avyj «между собой, среди своих» CvR VIII 41, vidūdieny Bien, vidūnakty ib, vidūnedely «в середине недели» ib, vidūvasary ib, vidū-žiemų ib и т. д.

J. Otrębski³, чрезвычайно широко понимая категорию наречия, относит к наречиям такие инессивы, как paskuigaly, pirmagaly, vidūdieny. Однако, учитывая, что наряду с этими инессивами не только потенциально возможны, но и фактически употребляются другие падежи того же слова, а также что не наблюдается никакой семантической изоляции инессива по сравнению с другими падежами, их, скорее, следовало бы считать несколько окаменевшими формами существительных.

основа на -o

Инессивы других основ также с трудом отрываются от существительного и предметного значения. Некоторые языковеды относят к наречиям такие формы основы на -o, как dienoję⁴, krūvoj, kupeto⁵, mėnesienoj⁶. В действительности они лишь находятся на пути к наречию, поскольку и здесь наряду с инессивом широко употребляются другие падежи. Одного лишь значения времени (dienoję, mėnesienoj) или совместности (krūvoj, kupeto) здесь ещё недостаточно, чтобы определить их адвербиальность, поскольку эти значения сохраняются и у других падежей, например у именительного. Разумеется, весьма ограниченные возможности иметь согласуемые определения склоняют эти инессивы к наречию, как и некоторые другие формы инессива, связанные со значениями времени или места-пространства, например: senyboj «в старину» Bien,

³ Žr. jo Wschodniolitewskie narzecze twereckie, Kraków, 1934, p. 419.

⁴ J. Plākis, Leišu valodas rokas grāmata, Rīgā, 1926, p. 84.

⁵ E. Fraenkel, Syntax der litauischen Kasus, „Tauta ir Žodis“, t. 5, p. 147.

⁶ J. Otrębski, Wschodniolitewskie narzecze twereckie, p. 419.

10

tamsoje «в темноте» CvR VIII 177, tolumoj ib 103, tvarkoj VnlP 183, vėjoje TŽ V 147, ne vietoje ŽR II 457 и т. д.

Некоторые инессивы существительных с основой на -o и приставкой обладают уже значительно более выраженной степенью адвербиализации, например: aplinkoj «вокруг» Pls, apčiupoj «в темноте, ощупью» N, apyžlėjoj «в сумерках» Krtv, toj įtampoj «без предупреждения» Gl, intimpoj (įtimpOj) «то же» Kpr. Но и здесь не всегда даже наибольшая интенсивность употребления инессива может обусловить его адвербиализацию. Например, у существительного sambareška чаще всего употребляется в литературном языке только инессив, однако мы ещё не можем считать его полностью адвербиализованным, поскольку возможны именительный и другие падежи.

Точно так же инессив двусоставного существительного akivaizda (akývaiz-da), употребляемый чаще других падежей как в народной разговорной, так и в литературной речи, не превращается в наречие, поскольку обычно связан отношением управления с другими словами (ср. моём присутствии, в присутствии всех и т. д.).

Полностью изолировались от системы склонения исходных слов и окончательно адвербиализовались только такие формы основы на -o, как aplinkoj, intim-poj (įtimpOj) и сочетание toj įtampoj.

Основа на -io

Инессива основы на -io, окончательно оторвавшихся от существительного, тоже очень мало. Такие формы, как žiniojė «в известном месте» (Viską pasidėti žinioje Llkž.), apačioje (apačioj), nedėlioje (nedėlio(i) Šlap) «в воскресенье», ŽR II 184, palaidžioj «в свободной одежде» Ds, pradžioje, užvėjoje и т. д., хотя иногда и считаются наречиями (например, apačioje), всё же этому противоречит наличие рядом с ними также других падежей, сохраняющих то же лексическое значение места или времени. Опираясь лишь на значения места или времени, нельзя искусственно отделять эти инессивы от существительных, поскольку такие значения характерны для подавляющего большинства форм инессива.

При рассмотрении вопроса о переходе инессивов в наречия следует учитывать, насколько та или иная форма затронута семантической изоляцией, то есть насколько она семантически отдалена от лексического значения других падежей того же слова и насколько оторвалась от системы склонения. Именно при таком рассмотрении инессивов, например b a s i n y č i o j «босиком, босыми ногами» Jnšk, bąsnyčioj «т. е.» Kp, и выясняется, что они полностью адвербиализировались.

Основа на -ė

И инессивы существительных основы на -ė часто оказываются на промежуточной стадии между существительными и наречиями, например: dešinėj «с правой стороны», draugėj «вместе, сообща», kairėj «с левой стороны», pusėj «наполовину, разделившись пополам» (Kas čia do per gyvenimas pusėj, kas do per apgaulė?! ŽR I 382.), savėje «среди своих, близких» CvR VIII 124, 149, apynamėj «около дома» Pg, apytemėlėj «в сумерках» Grž, pakaimėje «около деревни» CvR VIII 179, pakelėj «у дороги, по пути» ib 181, pakojėj «под ногами» Dgl, pavakarėj «вечером» ŽR II 266 и т. д.

11

По значениям места-пространства, времени и совместности эти инессивы также близки к наречиям, особенно бесприставочные. Однако по степени адвербиализации их нельзя даже сравнивать с такими двуосновными формами, как bašiautėj (bastautėj Bien) «босиком» Tvr, vienomarškinėj «в одной рубашке» Bien, vienõplaukej «без шапки» ib, поскольку рядом с последними даже не употребляются другие падежи. Таким образом, эти инессивы выпали из системы склонения и полностью адвербиализировались. С другой стороны, вполне возможно, что существительных *basiautė, *vienomarškinė, *vienoplaūkė вообще никогда не существовало и что эти двуосновные наречия возникли по аналогии.

Основы на -i и -u

Из существительных основы на -i полностью перешёл в наречие инессив существительного šalis «сторона» — šalyje «рядом», в разговорной речи чаще встречается его усечённый вариант šalyj, šalý, который также употребляется как предлог. Кроме того, все лингвисты считают наречиями инессивы существительных основы на -u vidujė, viršujė (чаще всего употребляемые сокращённые формы — viduj, viršuj). Эти инессивы, особенно в усечённом виде, уже в языке письменных памятников XVI—XVII вв. употребляются и как предлоги (ср.: viduj manes Mž 478, v i d u j dienų mano ib 475, v i d u j neprietelių tavo ib 457, paukščia telekioja v i r š u j žemės Ch 1 Moz 1, 20.).

Хотя в языке наряду с упомянутыми здесь наречиями в форме инессива имеются и другие падежи их исходных слов (существительных, от которых образовались эти наречия), инессивам всё же наиболее свойственно более обобщённое и абстрактное пространственно-локативное или временное значение, что, вероятно, и обусловливает их наречный характер. С другой стороны, следует заметить, что и эти инессивы не так легко отрываются от существительных: в таких выражениях, как šalies vidujė, stiebo viršujė или pačiame viršujė, ещё проявляется существительное употребление этих инессивов, чему здесь способствует управление со стороны связанных с ними несогласованных определений šalies, stiebo, а также согласование с определением pačiame.

Помимо упомянутого здесь постпозиционного инессива, в системе склонения литовского языка существовал также так называемый непостпозиционный инессив. О древнем непостпозиционном инессиве свидетельствуют и другие балтийские языки; соответствия ему есть также в других индоевропейских языках. J. Endzelynas⁷ полагает, что форма древнепрусского bitai «вечером» является инессивом (в его терминологии — локативом), где -ai< восходит к праиндоевропейскому -o-i; ср. греч. οἴκοι «дома», πέδοι «на земле, в земле», Ἰσθμοῖ, Σφηττοῖ, старослав. vlьcě «в волке», rocě «в руке».

Как и в древнепрусском или греческом языках, этот инессив в литовском языке сохранился только в адвербиализованных формах: ankstie, artie, namie, orie «на улице», tolie, где ie< восходит к -e-i; ср. греч. οἴκει «дома». Распространённость этих инессивов в отдельных диалектах, по-видимому, была неодинаковой. Их остатки чаще встречаются в жемайтском диалекте, где в определённых случаях -ie (=ж. -ei) можно даже рассматривать как

⁷ J. E n d z e l ī n s, Baltu valodu skanas un formas, Rīgā, 1948, p. 116.

12

суффикс или формант, образующий наречия, охватывающий не только именные, но и адъективные, местоименные и даже причастные производные, например: šaltie «когда стоит холодная погода», šiokie «в такую погоду, в такое время», dulkantie «когда очень пыльно, когда много пыли».

Общий формант всех этих производных — бывшее окончание старого инессива -ie — объединяет их в один тип. Адъективные, причастные и местоименные производные этого типа сближаются с именными не только словообразовательно, но и семантически. Поэтому можно было бы предположить, что все неличные наречия с формантом -ie произошли от двухсловных сочетаний, вторым компонентом которых было какое-либо существительное, впоследствии отпавшее и придавшее оставшемуся слову сочетания (позже превратившемуся в наречие) именную окраску. Ввиду словообразовательного и, главное, семантического сходства наречия как именного, так и неименного происхождения от непослеложного инессива рассматриваются вместе, а не разбираются в разных частях статьи.

Наряду с формантом -ie встречается и другой формант того же происхождения — -i (anksti, arti, toli). И наречия ankstie, artie, tolie, и anksti, arti, toli представляют собой древние непослеложные инессивы существительных с основой на a (исторически o), как утверждает К. Буга⁸, или субстантивированных прилагательных aṅkštas, aĩtas, tōlas. На именное значение и употребление этих слов, а также на их теснейшую связь с прилагательными и сейчас указывают такие неразложимые сочетания, выступающие в роли обстоятельств предложения, как iš anksto, nuo anksto, už anksto «заранее», pro ankštą, nuo ankščiausio, iš arto, nuo arto, iš tolo, nuo tolo. Каким образом в параллельных формах наречий наряду с формантом -ie появился -i, наиболее убедительно объяснил К. Буга: «Обе литовские формы — tolie и toli — произошли от одной исходной формы tále:i (á долгое и имеет акутовую интонацию; ударение слова падает на конечный слог, т. е. -ei). Из формы tále:i в системе склонения должна была развиться современная форма toliẽ, которая долгое время выполняла роль существительного и в конце концов превратилась в наречие. Но эта форма tálei, уже в глубокой древности превратившаяся из существительного в наречие, должна была давно изменить интонацию, т. е. перейти в форму *tále:i. Из последней формы могло возникнуть только современное слово toli». Следовательно, формант -i (наряду с -ie) в данном случае является лишь результатом метатонии.

В современном языке из параллельных форм ankstie || anksti, artie || arti, tolie || toli преимущественно употребляются вторые. В литературном языке они закрепились как нормативные. Первые формы встречаются чаще лишь в отдельных диалектах, особенно в жемайтском, иногда в восточноаукштайтском; в остальном в современном литературном языке они вообще не употребляются. В языке произведений Жемайте они встречаются параллельно со вторыми. О том, что эти наречия действительно являются порождением глубокой древности, свидетельствует разнообразие их семантики и употребления в современном языке. С ними также образуется множество фразеологических сочетаний. Наиболее распространённые значения этих наречий обусловлены лексическим значением их исходных слов (от которых они произошли). Формы anksti || ankstie обычно употребляются в значении времени и выступают в предложении в роли обстоятельства времени —

⁸ См. «Tauta ir žodis», т. 1, Kaunas, 1928, с. 433.

⁹ См. там же.

13

— тогда как arti || artiē, toli || toliē чаще всего имеют пространственно-локативное значение и выступают в предложении в роли обстоятельств места. Кроме того, все эти наречия употребляются также предикативно.

Проиллюстрируем их употребление примерами.

Наречием anksti (ankstie) выражаются различные временные отношения, связанные с состоянием суток, года, возраста и т. д. (A n k s t i visi kėlė, vėlai gulė ŽR II 23. Žmonės, pasinaudodami ankstyba šilima, a n k s t i susiarė laukus ib 5. Kaziukas a n k s t i ėmė bręsti rimtiems klausimams CvR VIII 140.). Однако чаще всего они употребляются в таком временном значении, которое связано с одним периодом суток, а именно с утром. Поэтому не случайно уже Ширвид в своём словаре между польским наречием rano и литовским anksti (originale unksti) приводит такие латинские соответствия: «mane, diluculo, prima luce». Также не случайно anksti (ankstie) в сочетании с формами слов rytas, rytėlis, rytužėlis... образует устойчивые фразеологические сочетания, выступающие в предложении в роли обстоятельств времени, например: a n k s t i rytą (a n k s t i ē rytą), a n k s t i rytėlį (a n k s t i e rytelį), a n k s t i ryto rytėlio, a n k s t i rytą rytužėlį (ср. также свободные сочетания rytē a n k s t i, a n k s t i rytais). О наиболее тесной связи значений слов anksti и rytas свидетельствует также то обстоятельство, что из них иногда образуются даже сложные производные (ср. ankšrytas «утро» Zt и ankštryčiai «рассвет» LL 311).

Из других фразеологических сочетаний со словом anksti следует упомянуть anksti vėlai «всё время; много», выступающее в предложении в роли обстоятельства количества (A n k s t i v ē l ā i dirbi Gs.).

Предикативно anksti (ankstie) употребляется сравнительно редко (A n k s t i dar, bet miesto alėjose jau klega rinkėjų būriai... ReimSp 101. Rodos, dar a n k s t i e, o miestčiukas jau pičpilnaitis ŽR I 146.). Несколько чаще anksti (ankstie) приобретает предикативное значение только с частицей nebe (Jau n e b e a n k s t i, vyrai, laikas ŽR I 488. Dar niekieno neišginė, nors, rodos, n e b e a n k s t i e ib II 303¹⁰.).

Наконец, следует отметить наиболее редкий случай употребления anksti — когда это наречие примыкает к отглагольному существительному и выполняет функцию несогласованного определения (Kas iš a n k s t i kėlimo (какая польза от раннего вставания)? Alk.). Следует отметить, что такое употребление этого наречия — весьма редкое явление. В литовском языке наречия вообще менее всего склонны примыкать к существительным, выступая в качестве несогласованных определений при определяемых словах, выраженных существительными.

Наиболее распространённое значение arti (artiē) — пространственно-локативное; его функция в предложении — обстоятельство места (A r t i stointys girdi ramų spiečiaus ūžesį CvR IX 138. A r t i ē gal sukurti, kad rūḳsta Ds.). Устойчивых фразеологических сочетаний с этим значением и функцией немного; из них следует упомянуть только такие, как visai arti (visai artiē), taip arti (taip artiē), iš arti (iš artiē) и другие индивидуальные—

¹⁰ О том, насколько неустоявшимся остаётся слитное или раздельное написание частиц, свидетельствуют следующие примеры из издания произведений Жемайте 1948 года, где в совершенно одинаковых контекстных условиях в одном случае пишется nebeanksti, в другом — nebe ankstie, вместо того чтобы в обоих случаях писать раздельно.

14

Сочетание двух слов: toli arti (Toli arti, kažkur tenai Kovoja rūstūs milžinai MPutSv 67.).

В более редких случаях здесь встречается весьма интересное переносное значение образа действия, характерное для языка художественной литературы (Prie manęs prisiglausk, mažasis sūnau... Taip arti jausiu aš tavo širdį... Nepaprasta buvo, kad per šį krembliavimą jį gausianti patirti Geišės paslaptį, kuri, ji nuvokė, arti paties ir ją pačią TDėdės. Ir lyg mano paties tai sužūro jaunystė. Su giesmem įkvėptom jo (A. Mickevičiaus) arti taip susijus LGR 267.).

Употребляемое предикативно слово arti чаще всего сохраняет пространственное значение (Tik tie, kurie arti, ir tie, kurie iš Kauno, kurie su išeiginiais, stovi visai arti paminklo CvR VII 210.), лишь изредка здесь появляется также временное значение (Ruduo jau arti Šlap.).

И arti, и artie перешли также в предлог (Vadinasi, dar negalima arti jo trobos rodytis, nes kitaip teks „suvilint akis“ Gud-GuzB II 6. Jų sodas artie namų Sv.); первое из них вместе с предлогом prie образует предложное сочетание (Vaikai, nelįskit arti prie arklio, gali įspirt Kp.). Даже перейдя в предлог, arti сохраняет наиболее ярко выраженное лексическое значение. Впрочем, предложное употребление слова arti чрезвычайно разнообразно и интересно, однако его рассмотрение выходит за рамки данной статьи.

Toli (toliė), как и arti (artie), чаще всего имеет пространственное значение и выступает в предложении в роли обстоятельства места (Toli iškilus dangaus gilybėj, liepsnoja skaisti rytų aušrinė MntvR 70. Netoli už kalnelio sužvingė traukinys BlnR 40. O ten tolie, pakraštuj dangaus, juodi mūrai guli... ŽR I 199.). В восточной Литве встречается своеобразная по образованию форма nestolie (с обычным s) в значении «недалеко».

Toli (toliė), netoli (netolie) употребляются также предикативно; при этом в одних случаях сохраняется пространственное, в других — временное значение (Ar toli Skuodas, dėde? Dar iki saulėlydžio buvo toli, bet vakaruose atsistojo kalnas, ir jo šlaitai prit emdė žemę CvR VIII 103. Vežimas buvo jau netoli; jis netrukus įsuko į kaimo kelią ib 227. Pavasaris jau netoli! Grįžti atgal aplinkui — tolie ŽR I 44.).

Весьма редко toli имеет количественное значение и выступает в роли обстоятельства образа действия (Arčiau priėjus, jis atrodo toli gražesnis Llkž.).

Иногда toli, в зависимости от контекста, приобретает весьма абстрактное переносное пространственное или временное значение (Jurgis atsigu lė atgal, bet miegas nuo blakstienų toli nulėkė... ŽR II 16. Jo žvilgsnis siekė toli ateitin VnIP 8.).

Более тесные фразеологические сочетания наречие toli образует лишь с некоторыми словами, особенно с частицами nebe (которая часто пишется слитно с toli), per, наречием taip, предлогом iš, например: nebe toli (nebe toliė), per toli, taip toli (taip toliė), iš toli. К ним следует отнести и такие выражения, как toli toli (toliė toliė) «очень далеко» и toli gražu (toliė gražu); ср. также сложное наречие anaitoli (диал. aneiptoli), в литературном языке которого употребляется преимущественно сокращенная форма anaiptol.

15

Упомянутые сочетания выступают как обстоятельства места (a), так и употребляются предикативно, однако и в последнем случае сохраняют значение то места (b), то времени (c).

a) Не утомляй наших зверушек так далеко... ŽR₁ II 13. Издалека идут они пешком: уставшие, отдыхают теперь после долгого путешествия BlnR 89. Отдали доченьку далеко-далеко. Bien. Слишком далеко ушли — здесь не найдём белых грибов. Шлап.

b) До кладбища было недалеко. VnlU 142. Но Кимша уже так далеко, что вода его не достигала. CvR I 213. Издалека ли этот гость? Шлап.

c) Праняс нёс сено, я видела, и Марике несла, и носила... до сих пор как только не держал, не съев, ведь рассвет был ещё далеко... ŽR III 132.

Сочетание toli gražu (toliè gražu) по своим значениям и употреблению гораздо ближе к модальным словам или категории состояния, чем к наречиям (ср.: До этого ещё далеко — до той поры, когда я сумею постичь смысл жизни... MntvR 77. Но до старости мне ещё далеко? Да мне и говорить об этом нечего!.. ŽR II 150.).

Наконец, следует хотя бы упомянуть и предложное употребление слова toli . Toli само по себе не употребляется как предлог, а лишь вместе с nuo образует предложное сочетание toli nuo (Далеко, далеко отсюда поднимемся ночью SNėrP II 119. Лесопилка Сабалиса находилась в глухих лесах, далеко от большой дороги, у сплавной реки VnlP 93.). В качестве предлога употребляется только netoli (самостоятельно и с предлогом nuo).

В целом застывших форм существительных в беспослеложном инесиве очень мало. Здесь следует ещё упомянуть namie и oriè, из которых первая закрепилась в литературном языке и многих диалектах, а вторая известна лишь в некоторых восточноаукштайтских диалектах (Дусетай, Сведасай, Скапишкис и др.). Правда, oriè в своих произведениях употребляли Яблонскис и Вайжгантас, но в целом это слово довольно редко встречается в литературном языке.

Наречие namie по своему значению сильно отличается от современного существительного в инесиве namė, а наречие oriè в этом отношении ничем не отличается от orė, как и от наречия laukė, что, по-видимому, и не позволило утвердиться и повсеместно сохраниться наречию oriè с совершенно таким же значением. Наречие namie, приобретя более обобщённое и абстрактное значение, чем существительное в инесиве namė, не могло быть заменено последним и поэтому наиболее широко закрепилось в диалектах (ср. его жемайтские соответствия nọmėi, nọmėi, nọmij...).

Для наречий именного происхождения, образованных от беспослеложного инесива, характерны обобщённое, абстрагированное значение места или времени и невозможность иметь какие-либо определения. Именно эта общность и абстрактность значения в основном обусловили их переход в наречия и сохранение в этой категории на протяжении многих веков вплоть до наших дней. В свою очередь, абсолютная невозможность иметь определения, выраженные изменяемыми частями речи, ещё в глубокой древности полностью оторвала их от существительных: наречия беспослеложного инесивного происхождения по степени адвербиализации нельзя даже сравнивать с наречиями, восходящими к инесиву, существующему в современной системе склонения. Правда,

16

Э. Френкель (см. TŽ V 146), вырвав из контекста слова māna namīe (=māno namīe) (из диалектных текстов А. Баранаускаса, опубликованных Ф. Шпехтом в «Litauische Mundarten» I, Leipzig, 1920, p. 182), полагает, что нашёл в йонишкском говоре соответствие латинскому выражению domi meae, а это означало бы, что инессив namīe, который в остальном повсеместно адвербиализовался, в этом говоре выступает как обычный падеж существительного и имеет несогласованное определение māno. Однако сам контекст показывает, что слова māna namīe здесь совершенно не связаны с латинским выражением domi meae. Само предложение, «переведённое» на литературный язык, звучит так: Эта лошадь выращена у меня дома, а не куплена на рынке. Для говорящего по-литовски совершенно ясно, что слово mano здесь следует связывать не с namie, а с augintas.

Наряду с namīe в говорах употребляется также форма namieje с совершенно тем же значением (Дома я не могу спать, а здесь, в чужом месте, проспал всю ночь KlvŽ.). Эта форма, по-видимому, представляет собой не что иное, как результат аналогии с формами инессива других основ существительного (ср.: pievo-je, panamė-je и т. д.).

Помимо наречий с именным формантом -ie, в старых письменных памятниках и диалектах встречаются также адъективные наречия: одни по значению совпадают с наречиями на формант -(i)ai и, вероятно, почти вытеснены ими из употребления, а другие имеют специфическое значение, которое не заменяется ни наречиями на формант -(i)ai, ни наречиями других наиболее продуктивных типов, и поэтому они всё ещё живы в жемайтском диалекте. В качестве примеров первых можно привести такие формы, как высоко «высоко» Mž 274, глубоко «глубоко» (сами забрались в сарай, я пролез в стену глубоко... ŽR III 14.). У вторых сохранившееся лексическое значение исходного слова переплетается со значением времени, и они употребляются для обозначения различных погодных условий и состояния погоды (иногда с местоимением того же форманта такой), например: ненастно «в ненастную, дождливую погоду» Kv, Rt, Ms, такое ненастье «когда стоит такая скверная погода» (В такое ненастье и собаку из дома не выгонишь Grg. Куда ты пойдёшь в такую непогоду? Vvr.), холодно «когда холодно, в холодную погоду» (В холодную погоду скот съедает больше корма Šts.), такой холод «когда такая холодная погода» Pgr (В такой холод нельзя и ногой из дома выйти Kv, Rt, Ms.), тепло «когда стоит тёплая погода» (В тепло — вдоволь, в холод — впроголодь, пьют самогон=geriam Šts.).

Для обозначения состояния погоды в жемайтском диалекте также нередко употребляются наречия с формантом -ie (иногда с местоимениями того же форманта tokie, šiókie), образованные от прилагательных с суффиксами -ota-, -uota-, например: audrotie «во время грозы, при грозе» Pgr, dárganotie «в ненастье, при скверной погоде» (Враги днём и ночью должны были терпеть ненастье или мороз p.), tokie dárganotie «при таком ненастье, при такой скверной погоде» (При таком ненастье и вороны нахохлились Vvr.), dárgnotie в том же значении, что и dárganotie Slnt, tokie dárgnotie в том же значении, что и tókie dárganotie (При таком ненастье и головы из избы не высунешь Slnt.), giedrotie «при ясной погоде» ž. grúodetie «в декабре» ib, káitrotie «в жару» ib, lýt otie «во время дождя, в дождливую погоду» Pgr, lýtuotie «то же» Šts, migluotie «в туман» (В туман и заблудились на озере Llkž.), sniēguotie «во время снегопада, при снеге» (В снег босиком далеко не уйдёшь Šts.), speig otie «при сильном морозе» Šts, spéiguotie «то же» (В сильный мороз дороги схватились Šts. Также

2. Lietuvių kalbos gramatinė sandara

17

выращенных детей с малых лет, а потом и повзрослевших, заставляли терпеть голод и лишения, мучиться в стужу и ясную погоду ни за что, anokie speiguotie «в такой мороз» Kv, vėjuotie «в ветреную погоду» (В ветреную погоду придётся ехать Pgr.) и т. д.

В некоторых жемайтских говорах (например, в Паграмантисе) параллельно с этими древними адвербиальными формами от прилагательных, происходящими от инессива и употребляющимися в совершенно тех же значениях, используются наречия от прилагательных женского рода, восходящие к постпозиционному инессиву: audrotoje || audrotie, lytotoje || lytotie, vėjuotoje || vėjuotie и т. д.

Примером двуосновных производных этого типа может служить blauždlaužotie (а также tokie blauždlaužotie) «когда подмёрзнет и ещё не несёт, а ломается» (При такой ломкой оттепели кто сможет ехать по дороге? Jb.), ср. blauždlauža (blauždlaužā Vdžg) «пора, когда лёд на дороге и в болотах ломается; непромёрзший до конца грунт» End, Kv, Krkl, Sv, blauždlaužas «то же» Vvr, blauždlaužynė «то же» Vdžg, blauždlauža (blauždlaužā Skr) «то же» Vdk, Užv, Up.

В жемайтском диалекте наречия с формантом -ie для обозначения различных погодных условий и состояния погоды образуются не только от прилагательных, но и от действительных причастий настоящего или прошедшего времени, например: dulkantie «когда много пыли, когда дорога пылит» (Лучше ехать, когда моросит, а не когда пылит Sts.), lynantie «во время дождя, lytotie» Sts, pašalusie «когда подмёрзло» (Когда подмёрзло, дороги схватились Sts.).

Между наречиями на -ie и -(i)ai проводится чёткое различие: наречиями типа speigōtie (speiguotie), pašalusie отвечают на вопрос «когда?», а наречиями типа speigōtai (speiguotai), pašalusai — на вопрос «как?» (ср. Сегодня утром, когда подморозило, было холодно (speigōtai, не speigōtie) Sts.).

Уже из приведённых примеров можно было заметить, что формант -ie не ограничивается производными от существительных, прилагательных и причастий: он присоединяется и к некоторым указательным (или определительным) местоимениям, которые с этим формантом сами превратились в наречия и, употребляясь препозитивно рядом с наречиями от прилагательных на -ie, образуют с ними особые фразеологические наречные сочетания (tokie biaūrie, tōkie šalitie, tōkie dārgnotie (tōkie dārgnotie), anōkie speiguotie, tōkie blauždlaužotie и т. д.).

Однако иногда, когда само состояние погоды ясно из контекста речи или окружающей обстановки, употребляется только одно местоименное наречие с формантом -ie. Особенно часто здесь встречается форма šiōkie «при такой погоде» (При такой погоде и ехать — сущая мука Ž.). Это явление отражено и в языке художественной литературы — в текстах Жемайте (ср.: Похоже, дождь перестанет, или, чёрт возьми, можно ли ехать в такую погоду? ŽR I 146. В такую погоду детям было бы полезнее побыть на улице ib 301. Настала такая горячая пора, как говорится: в такую погоду и камень в поле шевелится ib II 23. Что же и скотине в такую погоду подобрать? ib 198. Кобылам в такую погоду будет тяжело (устанут в дождливый день) ŽR.).

Завершая обзор наречий, восходящих к инессиву единственного числа, следует отметить, что постпозиционный инессив, сохранившийся в системе склонения современного литовского языка, значительно менее склонен к адвербиализации, чем, скажем, инструментал. Скорее адвербиализуются формы инессива у таких существительных, которыми обозначаются более обобщённые и абстрактные значения времени или

18

понятием места. В целом окончания постпозиционного инессива не склонны превращаться в словообразовательные форманты наречий.

Окончание -ie непостпозиционного инессива, вышедшего из системы склонения ещё в глубокой древности, обнаруживает некоторую тенденцию превращаться в словообразовательный формант наречий, охватывающий также образования не от существительных, однако это явление не выходит за пределы жемайтского диалекта и не становится общераспространённым. В литературном языке наречий непостпозиционного инессивного происхождения очень мало. В языке художественной литературы они также весьма немногочисленны. Даже Жемайте, по-видимому, следуя тенденциям литературного языка, в языке своих произведений употребляет меньше наречий с формантом -ie, чем их имеется в самом жемайтском диалекте.

Процесс адвербиализации постпозиционного инессива жив в современном литовском литературном языке, тогда как наречия непостпозиционного инессивного происхождения не проявляют никакой жизнеспособности. Здесь от них сохранилось лишь несколько форм, укоренившихся как в народной разговорной речи — диалектах, так и в литературном языке (anksti, arti, toli, namie).

2. Направительный внутренний местный падеж (иллятив)

Помимо постпозиционного инессива, который и теперь сохраняется в системе склонения диалектов и литературного языка, употребляется также иллятив. В языке письменных памятников XVI—XVII вв., а также в современных восточноаукштайтских диалектах иллятив прочно сохраняется в системе склонения как самостоятельный падеж. Здесь он имеется у всех склоняемых частей речи. Наряду с инессивом, отвечающим на вопросы: где, в каком месте что делается, находится, происходит...?, употребляемый иллятив указывает на место, куда кто-либо идёт, движется, направляется, устремляется. Поэтому его иногда называют директивом, подчёркивая значение направления. Значение иллятива, как и инессива, связано с внутренним пространством места, то есть с его помощью выражаются отношения внутреннего пространства места, куда кто-либо идёт, движется, направляется, а не внешней стороны.

Единственное число иллятива образовалось от винительного падежа единственного числа с присоединением определённой постпозиции. Образование иллятива в литовском языке — древнее явление, возникшее ещё тогда, когда долгие гласные и дифтонги с акутовой интонацией в конечном слоге не были сокращены, а конечное -n в винительном падеже единственного числа ещё не отпало. Поскольку форма постпозиционного элемента иллятива до сих пор не получила убедительного объяснения, вопрос о самом образовании иллятива также нельзя считать окончательно решённым. Почти все исследователи литовского языка согласны, что иллятив единственного числа образован от винительного падежа единственного числа и некоторой постпозиции. Единого мнения нет лишь относительно формы самой постпозиции.

В своих последних работах Я. Эндзелин вопрос о форме этой постпозиции не решает, а лишь приводит в труде „Baltu valodu skaņas un formas“ (Rīgā, 1948, p. 143) мнение Э. Френкеля, согласно которому эта постпозиция имела форму a<ide. *o. Поскольку из нескольких предполагаемых форм постпозиции Я. Эндзелин упоминает только одну (а именно a), можно было бы предположить, что в этом вопросе он в большей степени разделяет мнение Э. Френкеля. Таким образом, мнение, что единственное-

2*

19

числа иллятив происходит от древней формы винительного падежа и постпозиции a, вероятно, является самой поздней.

Ранее по этому вопросу высказывались и другие мнения. Особенно интересны и оригинальны здесь рассуждения К. Яунюса. В своей грамматике он утверждает, что винительный падеж некогда и без предлога į мог обозначать место, куда кто-либо скользит, движется, направляется. В качестве примеров он приводит винительные падежи латинского языка domum, рус. Romam, Corinthum, Athenas, которым не требуется предлог in, хотя винительные падежи других существительных при обозначении места, куда движутся, направляются или устремляются (in urbem, in silvam), обычно без предлога in не употребляются. Остатками такого употребления винительного падежа без предлога в литовском языке К. Яунюс считает формы направительного значения в восточноаукштайтских диалектах: eik gulti, jis eina šieno piautų. Таким образом, литовцы некогда употребляли в таких значениях и винительные падежи существительных: *laukan, *šalin. Поскольку такие винительные падежи были семантически очень близки наречиям, к ним со временем добавили наречный формант (который К. Яунюс называет «частицей подтверждения») ai (ср.: šaliai, šiltai); позднее он отпал, но зато -n сохранился во всех диалектах, поскольку сравнительно недавно оказался в самом конце слова¹.

Nesutikdamas su A. Šleicheriu, teigusiu, kad vienaskaitos iliatyvas kilęs iš vienaskaitos galininko ir postpozicijos na, neatskirtinos nuo s. sl. na (rus. на, lenk. na), K. Jaunius toliau rašo: „Šleicheris samprotavo, esą laukan ir kitos tokios formos kilusios iš vienaskaitos galininko *laukan ir prielinksnio, atliepiančio slaviškajam. Bet tokia nuomonė yra nepagrįsta. Žinant, kad aukštaičiai rytiečiai an prieš priebalsius yra išvertę į un (plg. rytiečių sū-sparą = žemaičių są-sparą ‘die Gehrsass’, sū-narys = žemaičių są-naris), pakanka tiktai žvilgterėti į tokį pasakymą, kaip, pavyzdžiui, ‘miškān būdavo eini’ (Anykščių šilelis, 20 eilutė), ir paaiškės, kad miškān galėjo kilti tiktai iš *miškanai, bet ne iš *miškan-na. Iš prolytes *miškan-na rytiečiuose reikėtų laukti ne miškān, o *miškūna¹².

Последний аргумент К. Яунюса в настоящее время следует считать устаревшим. В действительности иллятив miškana в восточноаукштайтских диалектах не мог перейти в *miškūna, поскольку в форме miškana сочетание звуков an является не таутосиллабическим, а гетеросиллабическим (ср. miška-na). Мнение о том, что в форме miškana в древности имелось таутосиллабическое an, не имеет оснований. Такое мнение предполагает таутосиллабическое an там, где оно вообще невозможно и не подтверждается законами литовского языка. Произношение *miškān-na (с таутосиллабическим an) в литовском языке невозможно, поскольку он не допускает геминат ни сейчас, ни в древности, в чём легко убедиться по таким формам иллятива женского рода, как rañkon, galvōn. Если бы такие формы в древности имели геминаты, то есть если бы они произносились *rankān-nā, *galvān-nā, то в современном языке перед конечным -n сохранилась бы гласная a, а не o, то есть мы произносили бы *rankan, *galvan, а не rañkon, galvōn. Геминат не мог возникнуть уже при самом присоединении постпозиции к

¹¹ К. Явнис, Грамматика литовского языка, отдел II, перевод грамматики литовского языка, исполненный К. Буга, Петроград, 1908–16, p. 119—120.

¹²Там же, с. 120.

20

форма винительного падежа в начале. Итак, если бы мы признали, что здесь была постпозиция ná (что подтверждают и давно засвидетельствованные формы šalina, namuosna), то вместе с тем вполне обоснованно могли бы утверждать, что уже в самом начале присоединения этой постпозиции к форме винительного падежа произносилось miška-nā, ran-kā-nā, galvā-nā, из чего со временем должны были развиться современные формы miškān, raṅkon, galvōn.

Первоначально К. Буга, как и К. Яунис, считал постпозитивным элементом иллатива ai¹³, позднее — nā¹⁴.

Таким образом, вырисовываются по меньшей мере три постпозиции: a, ai и nā. Уже одно это обстоятельство показывает, что до сих пор нет единого мнения относительно формы постпозитивного элемента иллатива. Поэтому понятно, почему некоторые исследователи литовского языка (в их числе Chr. S. Stangas¹⁵, отчасти также J. Endzelynas¹⁶) не решаются даже назвать форму самой постпозиции, отмечая, что она пока не выяснена.

В отношении иллатива литовский язык не отличается от других балтийских языков. Как указывает J. Endzelynas¹⁷, иллатив (единственного числа!) употребляется как живой падеж также в древнейших письменных памятниках латышского языка; с его помощью отвечают на вопросы: где?, куда? или когда? (например: kounan tapt, krustan sists, cietuman tur, tan trešan dienan, tan... vietan, zemen и т. д.). В более поздних письменных источниках, а также в современных латышских диалектах встречающиеся формы иллатива полностью адвербиализировались.

J. Endzelynas¹⁸, опираясь на приведённую E. Mikalauskaitė¹⁹ форму фрагмента прусского текста дореформенного периода andangonsun «в небесах», утверждает, что иллатив существовал и в древнепрусском языке.

Как в восточноаукштайтских диалектах, так и в литературном языке иллатив образуется от существительных всех типов основ. Продуктивность образования форм иллатива и их распространённость зависят не только от лексического значения существительных и особенностей их употребления, но и от частотности самих именных основ и продуктивности суффиксов: чем чаще та или иная основа либо суффикс встречается в разговорной речи или письменном языке, тем больше форм иллатива употребляется с ними.

У существительных с основой a обобщённое окончание иллатива — -an (после твёрдого согласного) (laukan, oran). Существительные с основой ia морфологически неоднородны: одни из них в именительном падеже единственного числа оканчиваются на -as (после мягкого согласного) (kėlias, medžias «дерево; лес», vėjas), другие — на -is, -ys (káilis, užpakalỹs). Соответственно, иллативы первых оканчиваются на -an (после мягкого согласного) (kelian, medžian, vėjan), а вторых — на -in (káilin, užpakalin). Следует отметить, что иллативы этих первых существительных (таких, как kėlias, medžias, а особенно таких, как vėjas, kraujas), по крайней мере в письменных источниках наших дней

¹³ K. Būga, Aistiški studijai, I d., Peterburgas, 1908, p. 41.

¹⁴ K. Būga, Lietuvių kalbos žodynas, I—II sąs., Kaunas, 1924, p. XXX.

¹⁵ Chr. S. Stang, Die Sprache des litauischen Katechismus von Mažvydas, Oslo, 1929, p. 106.

¹⁶ J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 460—461.

¹⁷ Ten pat ir Baltu valodu skaņas un formas, Rīgā, 1948, p. 143.

¹⁸ J. Endzelīns, Baltu valodu skaņas un formas, p. 143.

¹⁹ „Archivum Philologicum“, t. 7, Kaunas, 1928, p. 105—106.

21

В языке встречается очень редко. Именные формы иллятива основы на a оканчиваются на -on (после твёрдого согласного) (galvón, píėuon); основы на io — на -on (после мягкого согласного) (pi̇ṙkon, sáujon), основы на ė — на -ėn (draugėn, kelionėn), основы на i — на -in (akiñ, šaliñ), основы на u — на -un (после твёрдого согласного) (vidūn, viršūn), основы на iu — на -un (после мягкого согласного) (sodžiūn, spi̇ėčiūn), а основы на согласный — на -in (akmeni̇n, vandenin).

Каково соотношение форм иллятива существительных с наречиями?

Иногда утверждают, что формы иллятива существительных в современном литовском языке — не что иное, как наречия²⁰. Однако следует заметить, что такое утверждение априорно и преждевременно. Соотношение форм иллятива существительных с наречиями в народной разговорной речи — в диалектах — одно, а в литературном языке совершенно иное. Наконец, и в отдельных диалектах это соотношение неодинаково. Например, у восточных аукштайтов, как уже упоминалось, иллятив по-прежнему является полноценным падежом, укоренившимся в самой системе склонения, тогда как в других диалектах известны лишь отдельные адвербиализованные формы (laukan, namien, oran, paškun, šalin...). В образовании форм иллятива литературного языка участвуют существительные всех типов основ. Особенно широко они распространены в языке художественной литературы. Здесь их употребляют и в авторской речи, и в речи персонажей не только писатели, происходящие из восточной Литвы, но и представители других диалектов.

Составить представление о распространённости иллятивов в литературном языке помогут приводимые ниже примеры, взятые главным образом из художественных произведений и распределённые по типам основ. Чтобы сами примеры не занимали слишком много места, рядом с иллятивами оставлены преимущественно лишь управляющие ими слова, а также определения при иллятивах. Многоточиями обозначены пропуски внутри иллятивной конструкции.

основа на a

не положив в отцовский амбар LGR 292, отправится на бал MPuta II 72, вынес... на балкон VnlU 151, Пой в унисон с моим голосом JbL 100, в один голос закричали ib, в избу упал MntvR 137, взялся за работу CvR VIII 104, за работу принялся SNeirP II 214, приступил к работе CvR II 75, отпустил бы (3-е лицо сослагательного наклонения) на работу GGuzKlT II 186, отправишься... на работу LGR 150, За работой не скучай VnlP 190, в огород летит JbL 100, хозяина во дворец CvR VIII 94, пошёл во дворец ib 99, в озеро нырнул ib 77, на дно тонет (идёт ко дну) JbL 100, я вышел в жизнь MntvR 91, в кабинет вошёл VnlP 35, 36, вышел в деревню CvR II 71, высморкался на деревню ib VIII 82, ведущую на гору тропинку ib 108, взобрались на гору ib IX 168, взобрался на гору ib II 228, в могилу... положить (страдательное причастие прошедшего времени). JJanR 146, вышел на войну

²⁰В «Словаре литовского правописания» (Kaunas, 1948, p. 70) наречиями считаются не только такие формы иллятива, как laukan, šalin, vidun, žemėn, уже ставшие наречиями или явно адвербиализующиеся, но и такие, как akiñ, atksnyñan, daržan, eilėn, galan, galvón, gerklėn, kaiman, kišenėn, krūman, lákton, miškan, pūšen, хотя в них всё ещё отчётливо сохраняется именное значение.

22

JbL 100, ведёт на войну CvR VIII 143, бросается на войну Gud-GuzKIt II 186, положив в гроб VnlU 159, ехать в Каунас CvR VIII 236, поездка в Каунас VnlP 31, всё больше народу во двор CVr I 59, вышла во двор ib II 218, вернулся... во двор ib VIII 37, собирался идти во двор ib 173, войдя во двор ib 219, Во двор набежались ib 228, Во двор выскочил ib IX 127, снаружи через окно во двор VnlP 53, бросил через окна во двор ib, выбросил во двор ib 56, вышел во двор ib 58, 63, 80, вошёл во двор Папиева ib 171, Идёт приходит к нам во двор LGR 135, идя в хлев VnlP 79, бежит к берегу... JJanR 94, к берегу шумит AMickKrS (MPut) 23, отправился в свой край GuzKIt II 184, В край заколдованный зовёт, приглашает SNėrP II 13, усадил на мягкий стул VnlU 122, иди в кусты JbL 99, больше не впускать в Куршскую косу LGR 113, сможете... вернуться на корабль ib 100, капли разлетелись в окно CvR VIII 106, постучал в окно ib 117, в окно падают AMickKonr (MPut) 80, смотрел в окно ib 81, глядит в окно JJanR 148, Вышел наружу (на улицу) JbL 99, осмелился выйти наружу BlnR 112, высунул голову наружу Gud-GuzB I 28, выгнать наружу JJanR 153, превращается в дым и выходит наружу TDėdes 118, выбежал наружу VnlU 169, выскользнул наружу ib 66, вышел наружу VnlP 349, 400, можно... выбежать наружу ib 162, перенёс наружу ib 171, вырвался наружу CvR VIII 118, не собирался выходить наружу ib 133, увидел выгнанных наружу животных ib 203, прыгнуть наружу ib 210, умчался наружу ib IX 130, выстрелил (убежал) наружу ib II 176, вывел наружу ib 113, попросил выйти наружу ŽR IV 240, выбросить наружу ib I 22, Выйдя наружу ib II 28, Кому не нравится — наружу! ib I 76, вылез наружу ib II 133, плетётся наружу ib II 133, плетётся наружу ib IV 106, поспешил наружу ib I 74, III 98, выходите наружу ib II 130, дым проник в середину большого зала, из сложенных кучей бумаги и книг CvR II 153, в сторону Rž, Заснул TDėdes 42, увезли... в город CvR VIII 142, забрёл в город MntvR 165, вернусь... в город JJanR 91, дуй в город VnlP 57, уехали в город ib 43, увезли в город, ib 32, сбежались в лес JbL 100, не боишься... идти в лес TDėdes 33, завернулся в лесу LGR 205, пора было определить его на учёбу CvR VIII 137, взять на ноготь JbL 100, возьму на ноготь VnlP 39, выйди... на улицу JbL 100, вышел на улицу Bien, иди на улицу BlnR 165, приподнял его вверх CvR II 200, поднял вверх VnclOb 90, поеду на почту VnlU 62, загнать в козий рог VnlP 23, войдя в ресторан CvR VIII 206, был внесён... в список кандидатов ib 130, глядя в сторону шеи CvR VIII 151, пробор... разделил волоски ib 143, щипая за щёку ib 118, в нужду... выгнал VnlU 157, вынесен в сад CvR VIII 203, несёт на стол (на стол) JbL 99, взбирается на ствол... AMickKrS (MPut) 15, начал бить по стеклу CvR VIII 107, стал приставать к крыше ib II 167, поднял на столб Gud-GuzKIt 56, отведя в сторону VnlP 82, бросив взгляд в сторону CvR II 175, Весной... в сторону ib 188, Только гляжу, он в сторону, в сторону Gud-GuzKIt II 13, повернулся в одну сторону CvR VIII 88, наклонился в сторону ib 67, Посмотри... между избами JJanR 132, а что, если попробовать в суд?»

23

VnlP 187, пошёл в хлев CvR VIII 115, вышел в хлев ib 118, выпуская в хлев ib 212, дал денег сыну, отправлявшемуся в университет (на учёбу) VnlP 13, закроет в пещере MntvR 154, vardan (предлог с родительным падежом) CvR IX 251, в нужде... вы бы выгнали VnlU 157, глаза... впали в лицо ib VIII 100. Взгляд устремит в лицо ReimTž 27, шипит в лицо SNėrP I 268, Белого гуся поднимает в золотую колесницу SNėrP I 260.

основа ia

приглашал... зайти... в огород LGR 268, Приходи... в огород ib 174, падает в объятия моря VnclOb 188, заключил в объятия CvR VIII 61, приглашая... в объятия ib 207, взяв в объятия ib II 184, иду на крылечко LGR 205, свалил в постель CvR II 117, получил шубу Bd, Ввёл и в комнату с зеркалами CvR VIII 98, Благослови... на далёкий путь LGR 186, положив в корзину CvR VIII 138, гнал в печаль ib 132, не гони... в лес JbL 100, шёл в городок CvR VIII 38, тянул в городок ib 84, В городок (уехал) VnlP 57, поедет в городок CvR VIII 119, в лесок... не ходил VnlP 82, Мы в грязное место LGR 188, пустился в долину CvR VIII 7, вдаль (: даль) Rž, отправиться вдаль MPutSv 75, запрягши, сел в повозку под навесом MntvR 188, вращается в середине реки BlnR 94, выбежал на шоссе CvR VIII 93, затолкал в очаг Gud-GuzKIt II 227, отправиться в поход LGR 127, выступил в поход ib 261, Открыл это слово (говоря кому это слово) JbL 100, На эти слова (в ответ на его слова, на это) сказал ib, Разве здесь говоришь в самый раз (вовремя, к месту, как следует)? Sts, идёт к озеру TDėdės 64, швыряю (бросаю) к озеру JJanR 90, показывая... на затылок CvR VIII 144, поедет в Паневежис VnlP 44, вырывается в мир MntvR 60, собрались... на внеочередное заседание VnlP 128, выскользнул в прихожую ib 53, пододвигаемся вперёд Gud-GuzB I 319, Вперёд, братья! MntvR 231, вышел вперёд CvR VIII 231, подавшись вперёд (шагнув, пройдя немного) ib 48, выставляя вперёд подбородок CvR IX 67, всматриваясь вперёд Gud-GuzKIt II 47, будешь маршировать вперёд LGR 34, поведёт вперёд ib 234, шагнул бы вперёд ib 281, Мы теперь атакуем, мы теперь вперёд ib 114, сделал шаг вперёд MPutA I 167, запереть в сарае Gud-GuzKIt II 38, сунул... за пазуху ib 194, перенёс... за печь CvR VIII 179, таща назад свои палки BlnR 184, вышел во двор ib 189, усевшись в паровую баню CvR VIII 66, выбежав на порог JJanR 172, ушёл в Пуджюнинкай VnlP 32.

основа o

едет в Аргентину rš, бросились в атаку LGR 116, упал на пол CvR VIII 107, 117, бросил... на пол бани ib II 176, пришлось пробираться в лужу ib 70, засовывали в рот ib VIII 53, смяв, сунул в рот ib 230, шёл на поле LGR 256, непосеянное зерно на поле MntvR 50, в одну булку... дует VnlP 96, пекла мох в хлеб JbL 100,

24

даже скручивает в клубок (когда сильно болит живот) Vs, Возьми на себя (я отвечаю) JbL 100, засело в голове VnlP 79, набивая голову мальчика CvR VIII 140, бьёт... по голове Gud-GuzKIt II 43, Волнуются волны в морской глубине SNėrP I 264, Пойдём воевать, пойдём в его гнездо LGR 116, солнце садится в море ib 99, в лоб ib 71, вмешался в разговор VnlP 88, поднялись на гору CvR VIII 136, Свяжи... в кучу Gud-GuzKIt II 10, В бой, друзья! SNėrP I 201, В бой нас поднимает VnclOb 187, закружился в куче CvR VIII 103, лезет в сарай JbL 100, в ровное поле Ad, в литейный цех... свалились MntvR 259, приведёт в Литву LGR 111, в хижине Юро собрались CvR VIII 30, вывел... в школу ib 143, вносят в школу ib 158, не собирался в школу ib 157, склонялись к матери ib 32, гоня на луг JbL 99, Косы на лугу, огоньки на стене ib 100, Выпустил (выпустил) лошадей... на тот луг ib, не выпускал пастись на луг CvR II 75, возвращался в салон MntvR 199, капли плюхнулись... в стену CvR VIII 106, ударил о стену ib 192, собираясь переселиться в новую запланированную усадьбу ib 49, варила кору в супе JbL 100, ведёт к свету коммунизма LGR 279, пусть народы найдут путь к вечному миру ib 60, пришёл на помощь VnlP 33, укрывшись в тамсоне (LGR 220, взывал к правде JbL 100, смотрю вдаль MntvR 90, дорога мерцает вдали SNėrP I 264, = atsavoj!) «отдельно» Lš.

основа io

начал спускаться... вниз VnlP 140, спешил вниз BlnR 66, проникнуть в гимназию CvR II 134, в зелёный лес... влетел LGR 183, попал в ногу CvR II 113, врывается в лавку JJanR 159, гнались в рабство SNėrP II 259, вернулся назад Aru 17, назад не вернётся Nč, отступал назад AMickKOnr (MPut) 61, назад... не даст обернуться SNėrP II 228, Вернёмся... назад KlvD 264.

основа на -ė

выводит наружу BlnR 261, Я выпустил лошадей на волю JbL 100, ввысь! манит SNėrP II 14, Иди, брось направо JbL 100, повернул... направо VnlP 11, MPutA II 40, идёшь в мастерскую MntvR 130, Идите вместе (туда, где все вместе) JbL 100, вместе соединены... руки MPutA III 203, практическая деятельность и теоретическая мысль должны слиться воедино trš. Объединим вместе ib, собирались вместе CvR VIII 201, сбились вместе ib 192, в ряд Rž 70, проникает в пространство JJanR 64, на улицу... хлынуло CvR VI 138, в глубины тайны Сведасов JJanR 49, затонул в глубине ib 172, глубоко-

25

в глубь впились MPutSv 15, погружался в глубь VnclOb 164, упал в глубину озера ib 174, в горло Rž 70, прямую путь к благосостоянию народа LGR 227, дорога к жизни (поднимается, восходит) ib 142, Иди, брось... налево JbL 100, повернул налево ŽR II 409, отправился... в путешествие CvR VIII 78, 66, приготовился к путешествию ib 179, приготовился к далёкому путешествию ib 234—235, бросил... в угол VnlU 51, бросил в угол CvR VIII 207, сунув в карман JbL 99, засунул в карман CvR IX 197, запихнул в карман ib II 184, побегу в магазин VnlP 119, заглянет в магазин игрушек CvR II 214, в грудь Таручиса вливалась какая-то радостная тревога ib VIII 46, проникало в грудь ib 201, собирался идти в хлев ib 173, страстно мечтаю всё же добраться до идеала JJ anR 113, будешь всегда живым примером, великим лозунгом к свободе и солнцу SNėrP II 318, к свободе катилось MntvR 21, Выйди... на тропинку к лечебнице LGR 172, привезли в больницу, она ещё разговаривала CvR II 218, повезёт в молочную ib VIII 118, поехал в ту сторону JbL 100, клонится в противоположную сторону VnlP 54, побежал в сторону долины CvR II 162, потянувшись в сторону дома ib VIII 53, бросил в сугроб Gud-GuzKt II 42, перенести в зал VnlU 155, в зал стали врываться CvR VIII 91, поднимается к солнцу LGR 206, тянется к солнцу ib 151, Рвутся, поднимаются к солнцу SNėrP II 226, возвращается в столицу CvR II 212, в ту силу вживается LGR 226, продвинулся в сторону VnlP 67, Вернуться на родину JJ anR 139, Вернуться в родной край LGR 133, прийти на родину ib 261, возвращается в родной край VnlU 28, прямо «направо» Bien, приеду в коммунистическую даль MntvR 248, с закрытыми глазами в даль ŽR I 155, возвращается в хижину VnlU 72, называют рекой крови JbL 100, упал в реку JJ anR 172, отнеси в аптеку VnlP 75, поехал к тестю в гости JbL 100, пошёл в винокурню VnlP 81, взобрался на его (молниеотвода) вершину CvR VIII 202, ввести в общество ib II 210, запряжён в Жагрелу LGR 180, скатился на землю ŽR III 92, бросил на землю VnlP 40, рухнул на землю TDr IV 193, падает на землю LGR 40, бухнулся на землю CvR II 162, шлёп! на землю Vaižg. Šešk... на землю ŽR II 405, улёгся на землю CvR VIII 136, склонился к земле ib 119, упал на землю BlnR 178, словно сквозь землю провалившись CvR II 25, Слова становятся делами и, словно удары, вонзаются в литовскую землю MntvR 100, Едет на чужую землю LGR 170. Взбирается в синеву JJ anR 63, вброд вошёл в траву CvR VIII 198, Не попадёшь в звезду JJ anR 49, завёрнутого в одеяло VnlP 55, испугавшись... озёрной волны, ударившейся о подводную скалу CvR II 68, привлечь к ответственности Likž, Комета, протянувшаяся в бесконечность небес VnclOb 148, попавший... в польский плен CvR VIII 13, перешло в вечную... собственность VnlP 16, передадим в собственность ib 71, должно было перейти... в собственность поместья CvR VIII 133, поднявшись в небеса MntvR 55, увидел пламя, поднимающееся к небесам CvR VIII 200, Идите к озеру JbL 100, спускается под гору CvR II 227, направился в кусты VnlP 164, подбрасывать под потолок CvR VII 32, бросил (ответил) себе под нос ib 229, завлекаемые в ловушку TDėdės 22, крестьянина, по-

26

попадает на крышу LGR 270, сложить под крышей VnlP 76, Посмотрел в сторону дворца ib 63, вошёл в переднюю ib 65, машет за стол CvR IX 122, садиться за стол TDėdės 24.

основа на -i

Акин Рж 70, из его уха, заросшего густой шерстью, пробился звук CvR VIII 45, унесут в вечность MntvR 229, толкает к смерти JJanR 61, обернувшись лицом к смерти SNėrP I 199, обречённый на смерть ib II 262, вошёл в город LGR 185, нас въехал в город AMickKonr (MPut) 75, иду в баню JJan 162, Мужчины, не дадим таким болтать?! Вон! CvR VIII 129, Вон из-за стола ŽR I 315, Вон из нашей среды MntvR 171, вон война CvR VI 180, Долой царское самодержавие! trš, Долой капитализм! ib, Уходи прочь, уходи! CvR VIII 155, едва успел убежать прочь VnlP 55, гонит... прочь CvR IX 78, Отодвинул прочь мисочку ŽR I 288, Махнул рукой старик прочь от меня JbL 100 Ton прочь (смотри) LGR 128 (ср. форму šaliną «прочь» в письменных памятниках XVI в. Mž 279), взялся за сердце TPrg, рвётся в сердце JJanR 66, В бой ведёт огонь VnclOb 186, манит в светлое будущее JJanR 61, взгляд устремился далеко в будущее VnlP 8, В прошлое пути уже нет SNėrP II 321, Ты падёшь в погибель VnclOb 187.

Основа на (i)u

Взгляд устремлён в небо CvR VIII 146, дубы... тянулись к небу VnlK 14, кувырком нырнул внутрь CvR VIII 117, зашли внутрь ib 210, пустились внутрь ib 232, не впускать... внутрь JbL 100, заглянуть внутрь SNėrP II 48, Прошу внутрь VnlP 171, Огонь прорвался наверх Llkž, рвался наверх BhnR 162, посмотрел наверх AMickKonr (MPut) 19, вытягивался наверх Prg, выбросит наверх ib (ср. viršun, употребляемое как предлог: Пузырьки поднимаются наверх воды Llkž.), вокруг «окрест» N, ездили в Кёнигсберг VnlP 8, Еду в деревню JJanR 173, Га-га-га гогочут гуси в летнюю пору Š, посмотрел на тех, кто забрёл в летнюю деревню VnlP 40, поднимается на поверхность AMickKonr (MPut) 14.

Согласная основа

нырнул в воду VnlU 99, Солёные слёзы Падали в воду SNėrP I 267, часто бывала в воде VnlP 98.

Приведённые примеры показывают, что (по крайней мере в языке художественной литературы) иллятивы употребляются преимущественно у существительных с конкретным значением, для которых характерна и высокая частотность употребления другого падежа со значением места — именно инессива. Примерами иллятивов таких существительных могут служить следующие: būtan, daržan, ežeran, kaiman, kieman, kraštan, krūman, miestan, miškān, sōdan, tvārtan, urvan, daržėlin, gārlavin, kamba-rin, krēpštin, purvynėlin, vežimėlin, pasaūlin, priēangin, sändėlin, užāštin,

27

ūžkrosnin, lāirpurin, āslon, bālon, dirvon, galvōn, gūžtōn, jūron, lankōn, mokyklon, pievon, trobōn, girion, pi̇kion, gātven, gerklēn, kūtēn, sālēn, ūpēn, viršūnēn, pakalnēn, pakrūmēn, palubēn, pastogēn, užstalēn, akin, ausin, pilin, pirtin, ugnin, sōdžiun, vandenin и т. д. Чаще всего уже и именительный падеж этих существительных имеет определённое пространственное значение.

Однако из всего этого ещё нельзя сделать вывод, что в языке отсутствует тенденция употреблять иллятивы существительных с абстрактным значением. Уже сам язык художественной литературы показывает, что наряду с иллятивами существительных с конкретным значением употребляются (правда, значительно реже) также и иллятивы существительных с абстрактным значением, например: miegān, mōkslan, gyveniman, liūdesin, kalbōn, šviesōn, taikōn, tamsōn, tiesōn, viešumōn, gerovēn, gyvybēn, laimēn, laisvēn, rūstybēn, stiprybēn, atsakomybēn, begalybēn, nelaisvēn, nuosavybēn, mirtin, amžinastin, ateitin, praeitin, pražūtīn и т. д.

Иными словами, сам характер лексического значения существительных (его конкретность или абстрактность) ещё не определяет возможности или невозможности употребления иллятива: от характера значения зависит лишь частотность его употребления. В остальном же иллятив потенциально возможен в языке художественной литературы почти у каждого существительного. Это, в свою очередь, свидетельствует о жизнеспособности этого падежа, которую, по-видимому, поддерживает то обстоятельство, что иллятив остаётся живым падежом в самой разговорной речи народа — на обширной территории восточноаукштайтских диалектов. Следовательно, пока иллятив сохраняет такую жизнеспособность хотя бы в языке художественной литературы, мы не можем считать его мёртвым или адвербиализованным и в литературном языке в целом, хотя, например, в языке научных трудов, а также газет он употребляется очень редко.

Насколько ошибочно утверждение, что формы иллятива существительных в литературном языке адвербиализовались, показывает уже одно простое обстоятельство: в языке художественной литературы с ними вполне возможны и употребляются определения: а) согласованные (также выраженные формой иллятива) и б) несогласованные, например:

а) одним голосом, в родной край, в заколдованный край, на мягкое кресло, в одну сторону, на дальнюю дорожку, в одну дуду, на ровный луг, на тот луг, в недавно распланированное садовое товарищество, к вечному миру, в одно место, в зелёную рощу, на дальнюю дорогу, на ровную лужайку, на тот бок, на противоположную сторону, к той силе, к коммунистическому равенству, на литовскую землю, на чужую землю (=чужую), в вечную собственность, в ту сторону «туда», в ясное будущее;

б) в амбар родного края, в мой голос, во двор Папиева, в наш двор, в список кандидатов, в золотую повозку, в морские объятия, в комнату зеркал, в банную парилку, в мою голову, в морскую глубину, в его гнездо, в лачугу Юра, к свету коммунизма, на его место, в глубину тайны, к благополучию народа, в грудь Таручиса, к счастью идеала, в сторону долины, в кровеносное русло, на его вершину, в озёрное дно, в бесконечность неба, под крышу крестьянина,

28

в сторону комнат, ему навстречу, в мою сторону «в мою сторону», в огонь борьбы.

Определение (согласованное или несогласованное) потенциально возможно при каждой форме иллатива, пока она не вышла из категории существительного. И, напротив, как только какой-либо иллатив начинает адвербиализироваться, количество употребляемых с ним определений уменьшается. Невозможность иметь согласованные определения уже указывает на определённую степень адвербиализации. Употребление любых определений невозможно, когда иллатив полностью перешёл в наречие.

Например, употребление определений весьма ограничено при таких иллативах, как priekin (Вышел Йонас priekin и говорит Bien.), priešakin (Во время каникул я укрепил свою решимость и сделал хороший шаг вперёд MPUtA I 167.), užpakalin (Все трое вытянулись, таща свои палки позади BlnR 184.), vidun (— Сейчас, сейчас! — откликнулся из темноты Антанас и с полным ведром воды вбежал внутрь, в свою комнату VnlP 53.), viršun (Взглянув вверх, видят нечто смутное — кто-то из окон тянет руку вниз AMickKorr(MPut) 19.).

Хотя эти иллативы употребляются преимущественно без каких-либо определений, с ними всё же возможны несогласованные определения (особенно в родительном падеже). Кроме того, рядом с этими иллативами употребляются и другие падежные формы того же слова в том же лексическом значении. Таким образом, здесь иллативы ещё не полностью оторвались от существительных, а лишь оказались на промежуточной стадии между существительными и наречиями.

При исследовании отношения иллатива к наречиям обнаруживаются такие тенденции адвербиализации этого падежа, которые характерны и для адвербиализации других падежей (в том числе инессива). Ближе всего к наречиям обычно подходят такие иллативы, которыми выражаются наиболее обобщённые и абстрактные пространственные и локативные отношения, например: laukan (Не добившись ничего, люди устремились наружу ŽR III 98.), oran «наружу» (И все вышли наружу осмотреться TPrg.), «вверх» (Он (ребёнок) плачет, обессилев, но снова За столом поднял воздушного змея ввысь VncIOb 90.), aukštėn (Беллетрист собирает наиболее примечательные явления из жизни общества и вытаскивает на свет всё, до того времени разбросанное и укрывшееся... BlnR 261.), dešinėn, kairėn (И обе женщины, вернувшись домой, поднялись на общую веранду и, не поняв друг друга, разошлись: Йонене повернула в свою сторону — налево, Антонене — в свою, направо VnlP 11.), draugėn (Бывало, словно назло, что все огоньки собирались вместе и, сцепившись, начинали плясать где-нибудь на крыше CvR VIII 201.), tiesėn «направо» (Поворачивай лошадей tiesėn Bien.), žemėn «вниз» (Не заметил, как скатился по ступенькам žemėn... ŽR III 92.), «на землю» (Йонас Пуоджюнас огляделся, подошёл к ограде и, ещё раз посмотрев, не видит ли его кто, шмыг — и бросил верхнюю жердь на землю VnlP 40.), šalin (Выбери какую-нибудь мелочь, а тихонько спроси письменно, назови мою фамилию, скажи, что я тебя послал, добейся возмещения, а сделав это, удирай прочь, чтобы никто посторонний не пронюхал ŽR I 50.).

О том, что общность и отвлечённость значения обусловливают адвербиализацию иллатива, наглядно свидетельствует употребление формы žemėn. В случае, когда žemėn означает «вниз», перед нами наречие, употребляемое для выражения определённого пространственно-локативного

29

отношения, и при иллативе здесь невозможно никакое определение (не только согласованное, но и несогласованное). Когда žemėn означает «на поверхность, по которой мы ходим; на землю», определения также не употребляются, поэтому и в этом случае иллатив следует считать наречием. Его наречный характер здесь обусловлен самой общностью значения, его отвлечённостью, от чего уже зависит нежелание иллатива иметь определение. Иллативное наречие žemėn употребляется здесь в обобщённом смысле и тогда, когда имеется в виду не поверхность конкретной земли, а вообще поверхность, по которой ходят, — пол, мостовая, палуба корабля и т. д.

В обоих упомянутых здесь случаях адвербиализации иллатива способствует и его собственное значение как падежа. Иллатив, как и инессив, изначально связан с выражением пространственно-локативных отношений, характерных для наречий. Поэтому, выражая эти отношения, он быстрее превращается в наречие, чем те падежи, которые изначально не связаны со значениями, характерными для наречий.

Наряду со всеми упомянутыми здесь адвербиализирующимися и адвербиализировавшимися иллативами, как уже отмечалось, употребляются и соответствующие инессивы того же слова, отношение которых к наречиям почти столь же близко, как и у иллативов, например: priekyje, priešakyje, užpakalyje, как и priekin, priešakin, užpakalin, лишь в небольшой степени приблизившиеся к наречиям; lauke, orė, как и laukān, orān, почти полностью превратившиеся в наречия; aikštėj «на виду; публично», dešinėj, kairėj, draugėj, tiesėj «направо» Bien, žemėj(e) «на земле; на поверхности, по которой ходят», как и aikštėn, dešinėn, kairėn, draugėn, tiesėn, žemėn, в основном оказавшиеся на промежуточной стадии между существительными и наречиями, поэтому лингвисты часто считают их наречиями. Форма šalyj «рядом», как и šalin, полностью адвербиализировалась. Наконец, vidujė, viršujė (viduj, viršuj), как и vidun, viršun, употребляются без каких-либо определений для обозначения наиболее общих пространственно-локативных отношений и также превратились в наречия.

Отдельно следует упомянуть иллативные наречия индивидуального образования, полностью оторвавшиеся от изменяемых частей речи, например: linkān (употребляется постпозиционно) «в направлении» Rž, numien (numie+постпозиционное n) «домой» Pgr, aplinkun «вокруг» (Бродить вокруг N.), atgaliona «назад» (Возвращайтесь-ка, братцы, назад KlvD 264.), atgalion «т. е.» (Как вылетит рой из улья, так уже назад не вернётся Nč.)²¹, atsavōn «отдельно» (Когда пойдёшь копать канаву, то ради дела — отдельно Lš.), atvirsčiun «вверх ногами, задом наперёд, наизнанку» в письменных источниках XVI века, įredin «вовремя, на месте, как следует» J (Ты здесь įredin (įredinai) говоришь? Šts)²², paškūn (<pasku (pasaku) + постпозиционное n) «потом» Pgr.

Некоторые из этих иллативных наречий индивидуального образования (например: linkān, aplinkun, atgaliona, atgalion, atsavōn) уже настолько отдалились от изменяемых слов, что иногда трудно сказать, от какой части речи они произошли (от существительного, прилагательного или даже местоимения?).

²¹ Ср. также здесь atgalionai «назад» J.

²² įredin могло быть сокращённой формой (?) наречия на -ai, употребляемого в жемайтском диалекте с тем же значением, — įredinai, либо какой-либо другой формы.

30

Таким образом, видно, что в современном литовском языке сравнительно мало наречий, восходящих к именному иллативу. Они не отличаются ни продуктивностью, ни разнообразием форм, ни широким распространением. Это обстоятельство также показывает, что считать иллатив в литовском литературном языке и во всех диалектах, кроме восточноаукштайтских (и их ближайших соседей), полностью адвербиализованным было бы совершенно неверно. Если бы этот падеж здесь адвербиализовался, мы имели бы множество иллативных наречий, поскольку, как свидетельствуют и современные факты восточноаукштайтских диалектов, иллатив есть у каждой склоняемой части речи (потенциально в диалектах возможна форма иллатива любого склоняемого слова). В действительности же и в восточноаукштайтских диалектах, и в тех диалектах, где иллатив полностью вышел из системы склонения, и, наконец, в самом литературном языке количество иллативных наречий весьма ограниченно, причем здесь и там чаще всего употребляются одни и те же формы. Следовательно, можно говорить не об адвербиализации иллатива как падежа в целом, а лишь об адвербиализации отдельных его форм в тех диалектах, где иллатив вышел из системы склонения, и в литературном языке.²³

Конкретные языковые факты (например, малочисленность наречий, восходящих к иллативу существительных) показывают, что иллатив как падеж не столько адвербиализуется, сколько исчезает, уступая место конструкции с предлогом į и винительным падежом. Во многих диалектах, а также в некоторых разновидностях литературного языка (языке научных трудов, публицистики, деловой переписки и т. д.) он почти исчез, оставив в категории наречий лишь некоторые застывшие формы.

Однако многочисленные примеры показали, что в языке художественных произведений этот падеж по-прежнему жив, особенно если речь идет о существительных и прилагательных. Многие писатели используют иллатив как синонимическое средство для замены конструкции с предлогом į и винительным падежом. Употребление иллатива в языке художественных произведений стилистически мотивировано. Наряду с упомянутой конструкцией иллатив расширяет возможности грамматической синонимии в языке художественных произведений, обогащает ритмомелодические средства стихотворной речи, а также придает речи персонажей местный колорит.

Стилистическую мотивированность употребления иллативов в языке художественных произведений, а вместе с тем и в самом литературном языке, можно показать на конкретных примерах.

Иллативные конструкции как особые синтаксические синонимы (если иметь в виду, что в литературном языке наряду с иллативами шире употребляются предложные конструкции) особенно мастерски используют наши поэты, например: Уже враг на смерть осужден — Напрасно еще сопротивляться пробует. А наша победа близится, На могучих крыльях летит SNėrP II 262. Белого гуся поднимают В золотую повозку: Везите невестушку, Доченьку мою! SNėrP. I 260. Слезинки соленые падали в воду — Они меня заколдовали волшебным огнем ib 267. Сытым природа мечты творит, В светлое будущее манит, А он... ant

²³ Отдельные адвербиализованные формы иллатива, разумеется, встречаются и в тех диалектах, где этот падеж сохранился в системе склонения.

31

через петлю из веревки продевает, Ведь сапог толкает его на смерть JJ anR 61. Приказать вновь атаковать не успели: Мы разом вскочили, бросились в атаку LGR 116.

Насколько стилистически и ритмомелодически мотивировано употребление иллативов в приведенных здесь примерах, видно хотя бы из попытки заменить их предложными конструкциями. Если даже короткие отрывки текста — отдельные предложения — показывают стилистическую и ритмомелодическую мотивированность иллативов, то контекст (который здесь не приводится из соображений экономии места) продемонстрировал бы это еще нагляднее. Разумеется, талант писателя может сделать предложные конструкции не менее живыми, образными и звучными, чем иллативные. Но одни не всегда могут заменить другие.

Благодаря сравнительно тесной семантической связи иллативов с наречиями ими часто, когда этого требует языковой контекст, выражаются более общие, абстрактные и тонкие пространственные отношения, чем предложными конструкциями, например: Такие слова еще сильнее гнали Тарутиса в тоску CvR VIII 132. Его небесно-голубые глаза... смотрят перед собой, устремившись вдаль ŽR 155. И вновь страна песен поднимается к жизни LGR 142. Вместе со словами стонов Моники лед стал бить в стекло. Несколько осколков упало на пол CvR VIII 107. Глаза (Моники) еще глубже впали в лицо ib 100. Юрас рассказывал о своих познаниях в астрономии, вкладывая в голову мальчика те немногие научные истины, которые случайно усвоил из газеты ib 140. Мальчик, засунув кулачок в рот, смотрел то на корову, то на отца ib 230. Все трое вытянулись, оттягивая назад свои палки BlnR 184. Ср. также здесь выражение из народной разговорной речи Так живот болит, что аж скрючивает в бараний рог Vs.

Предложные конструкции в этих выражениях без необходимости своеобразно усложнили бы выражаемые пространственные отношения, сделали бы их менее обобщенными и тонкими, чем при выражении иллативами.

В других случаях иллативы в языке художественных произведений употребляются, чтобы избежать столкновения предложных конструкций или иных явлений, ухудшающих благозвучие речи (аллитерации, диссонанса и т. д.), например: «Она (Моника) видела светлую голову старшего ребенка, Казюка, погруженную в траву, и думала, что пора бы отправить его учиться CvR VIII 137. она свернула на проселочную дорогу, ведущую в гору ib II 108. ждет лишь случая поступить в гимназию на его место ib 134. Дым от сожженных бумаг и книг, подброшенных в костер, проник в середину большого зала ib 153. Сам отец перенес мертвого сына за печь, на отодвинутую кровать ib VIII 179. На дорогах и проселках они выставили караулы, заняли волостные управы и собираются в отряды, чтобы идти на Каунас ib 236. Рано утром Дарулис вставал, съедал скромный завтрак и, запрягши гнедого в тележку, хмурый отправлялся на работу MntvR 187—188. в... семинарию в Каунас отвезем VnlP 31.»

Иногда застывший, но вовсе не адвербиализованный иллатив с некоторыми глаголами образует фразеологические сочетания, употребляемые как в разговорной, так и в письменной речи. В таких сочетаниях застывший иллатив, как правило, не принято или даже невозможно заменять предложными конструкциями. Ср. сочетания: привлечь к суду, предать суду,

32

привлечь к ответственности, привлечь к ответственности, перейти в собственность и т. д.

Всё это достаточно ясно показывает, что употребление иллятива в современном языке, особенно в языке художественной литературы, мотивировано не только стилистически и ритмомелодически, но иногда иллятив нельзя заменить конструкцией с предлогом į и винительным падежом.

Именно по этим соображениям многие авторы художественной литературы не отказываются от формы иллятива. Особенно частым употреблением иллятива отличается язык произведений Пятраса Цвирки, хотя в родном диалекте писателя этот падеж и не является живым.

Пример сравнительно интенсивного употребления иллятива в языке произведений Пятраса Цвирки наглядно показывает, что явление грамматического строя (имеется в виду иллятив), исчезающее или уже полностью исчезнувшее на обширной территории диалектов и отчасти в письменном языке, при использовании автором художественной литературы в стилистических целях оживает и расцветает новыми красками. Поэтому на живое употребление иллятива в языке художественной литературы ни в коем случае нельзя смотреть как на искусственное возрождение исчезающей формы: благодаря мастерскому употреблению этого падежа синтаксис произведений художественной литературы обогащается, а пространственные отношения в предложении в отдельных случаях выражаются более обобщённо (где это необходимо), экспрессивно и тонко.

Однако и в языке произведений писателей, широко употребляющих иллятив, гораздо чаще встречается конструкция с предлогом į и винительным падежом. Демонстрируя исключительную жизнеспособность в современном литовском языке и постепенно приобретая новые значения, а также новые функции, во многих диалектах и в письменном языке она уже заменила и вытеснила старый иллятив. Конкуренция этой конструкции с иллятивом продолжается и в наши дни, чаще всего в пользу первой. Если предложная конструкция берёт верх и в языке произведений художественной литературы, то нет никаких сомнений, что со временем иллятив исчезнет и в нём как живой падеж: в более редких случаях он перейдёт в наречия, а чаще всего уступит место конструкции с предлогом į и винительным падежом.

Обе эти тенденции (наречное употребление форм иллятива и их исчезновение) достаточно отчётливо проявляются в современном литовском языке. Говоря о развитии иллятива, ни в коем случае нельзя смешивать эти тенденции. Судьбу иллятива в литовском языке нельзя объяснить одним лишь переходом в наречия, поскольку сам процесс адвербиализации этого падежа неинтенсивен, а полностью адвербиализованных форм иллятива, как уже отмечалось, не так уж много.

3. Современный адесив (адесив)

Как и все местные падежи, адесив, выражая пространственные отношения и выступая в предложении преимущественно в роли обстоятельства места, семантически и синтаксически также очень близок к наречиям. С его помощью мы отвечаем на вопросы: у кого, при ком что находится, действует, происходит...? Таким образом, этот падеж также обозначает пространственные отношения, подчёркивающие нахождение обозначаемого им (грамматически понимаемого) предмета снаружи, а не внутри.

3. Lietuvių kalbos gramatinė sandara

33

Считается, что адессив единственного числа существительных образован из старого беспостпозитивного инессива (примерами форм ā-основы, перешедших в наречия, могут служить artiė, toliė, namiė) и постпозиции -pi (: piė «у, возле» Grv, а также латыш. pie «у, возле» и pie-) < праиндоевр. *pei²⁴.

Именно такое образование нетрудно усмотреть в формах основ (i)a gaidiep, grabiep, miškiep, tėviep, возникших из старых беспостпозитивных инессивов *gaidie, *grabie, *miškie, *tėvie и постпозиции -p(i).

Однако в диалектах, сохранивших адессив, даже формы основ (i)a не всегда имеют дифтонг ie перед постпозицией -p: в Лазунах и Зиетеле наряду с -iep встречается и -ip. Первый тип окончания слова (-iep) в этих диалектах чаще всего встречается у форм адессива с ударением на окончании (arkliep, vaikiep, veršiep), а второй (-ip) — у форм с ударением не на окончании (brolip, senip, vyrip, bočiulip).

Адесивы единственного числа основы (i)a значительно отличаются по окончанию от адесивов основы (i)o, поскольку сами формы непостпозиционного инессива существительных этих основ также были различными. Формы адесива древнелитовских существительных основы o сохранили окончание непостпозиционного инессива перед постпозицией -p(i): bobai-p, mergai-p, momai-p. Это подтверждают формы инессива в других индоевропейских языках: лат. Romai, Romae «в Риме», греч. диал. ’Ολυμπίαι «в Олимпии», ст.-слав. rybĕ, rǫcĕ, nǫdzĕ, mušĕ; все они также показывают, что окончание инессива существительных литовского языка основы o -ai — наследие весьма отдалённых эпох, поскольку в других индоевропейских языках дифтонг здесь оставался целым (латинский, греческий) либо изменился (древнеславянский) уже тысячелетия назад.

В целом здесь необходимо подчеркнуть древность образования адессивов, как и других постпозитивных падежей литовского языка. Это наглядно показывает нам ударение. Наряду с формой rañkai-p(i) существует форма mergái-p(i). Следовательно, сама постпозиция присоединялась к старому инессиву ещё в те времена, когда тот сохранял древнее индоевропейское ударение²⁵.

Итак, отсюда видно, что адесив существительных литовского языка основы o в тех говорах, где он до сих пор сохраняется как падеж, оканчивается на -aip. Такое же окончание слова имеют здесь и существительные основы io, ср. žmėjap (именительный падеж единственного числа žmėja из белорусского зьмеи Aru 33). В лазунском говоре, откуда взят этот пример, -ap в адесиве сократилось из -aip. Адесив существительных основы ė оканчивается на -eip, где -ei перед постпозицией -p(i) также является не чем иным, как древним окончанием непостпозиционного инессива, ср. dešinei-pi²⁶. В Лазунах -eip < -ep.

Образование адессивов существительных с другими основами значительно затронуто процессом аналогии. Адессивы основ i и согласных основ обычно оканчиваются на -ip, основ u — на -up: ugnip, širdip, akmenip, sūnup. Адессив существительных основ iu местами образуется по аналогии с основами ia, и его окончание — -ip наряду с обычным -up (после мягкого согласного).

Особенно интересно, что, например, в герветском диалекте адессив (а также аллатив) образуется не с постпозицией -p(i), как в Лазунах

²⁴ J. Endzelīns, Baltu valodu skaņas un formas, p. 143—144 ir K. Būga, Kalba ir senovė, I d., Kaunas, 1922, p. 275.

²⁵ См. «Iš K. Būgos palikimo», «Archivum Philologicum», т. 1, Kaunas, 1930, p. 66—67.

²⁶ J. Endzelīns, Baltu valodu skaņas un formas, p. 128.

34

и в Зиетелосском диалекте, а с -k, например: основа на a: žū́riek, paš̌iek, berniek; основа на io: žvirblik, kiškik, arklik; основы на o и ē: vārnak (< vārnaik), vištak, žmonāk (< žmonāik), mergāk, gērvek (< gērveik), katēk (< katēik); основа на a: usnik, ānglik, širdik, žąsik; основы на (i)u: karālik, sūnūk || sūniek; основа на согласный: šunik²⁷. Такая постпозиция не встречается ни в древних письменных памятниках, ни в других диалектах. Пока нет данных ни в одном из балтийских языков, которые позволили бы объяснить её происхождение. Можно лишь предположительно связать её с древнеславянским предлогом kъ, рус. к. Происхождение этой постпозиции неясно ещё и потому, что в диалекте, где она встречается, широко продолжает употребляться предлог piè, который, вероятнее всего, дал постпозицию -p(i).

После этих кратких замечаний о значении, происхождении и образовании адессива перед нами встают пока наиболее важные вопросы: каково отношение этого падежа к наречиям и в какой мере адессив в современном литовском языке адвербиализировался?

Ответ на эти вопросы следует искать в самом употреблении адессива. Прежде всего нужно сказать, что в диалектах Гервечай, Лазуны и Зиетелос адессив сохранился в системе склонения единственного числа, тогда как у местоимений употребляются также формы адессива множественного числа. Следовательно, формы этого падежа здесь ни в коем случае нельзя считать наречиями, особенно потому, что они широко употребляются даже с согласуемыми определениями, которые ещё отчётливее подчёркивают значение адессива как падежа, например: savām rōdnam̄ bočiulip Zt, taip mergāip ib, svetimāip momāip ib. Однако даже в Зиетелосе, где формы адессива единственного числа сохранились фонетически лучше всего, его форм множественного числа, за исключением местоименных, уже нет. Функции адессива множественного числа здесь, как и в других диалектах, перешли к инессиву.

Всё это ясно показывает, что адессив в упомянутых диалектах является исчезающим падежом, каким он был и в письменных памятниках XVI века. Исчезновение форм адессива — не то же самое, что их адвербиализация. Если бы это были тождественные явления, то в тех диалектах, где адессив исчез, должно было бы быть множество адессивных наречий. Но в действительности это не так. Даже в восточных дзукских диалектах (например, в Диевенишкес), где адессив, вероятно, исчез позднее, чем в других местах, адессивных наречий чрезвычайно мало — всего одно-два.

Итак, адессив скорее склонен к полному исчезновению, чем к адвербиализации. Главная причина, вызывавшая и продолжающая вызывать исчезновение адессива (как и других постпозиционных падежей: иллатива, аллатива), такова: расширение значений и функций предлогов и всё более широкое распространение предложных конструкций.

Таким образом, видно, что адессив, возникший из послеложной конструкции, которая, должно быть, была характерна ещё для дописьменного периода истории литовского языка, постепенно исчезал как падеж, не выдерживая конкуренции с предложными конструкциями. Его функции перешли к предложным конструкциям.

Сегодня исчезновение адессива зашло так далеко, что в некоторых диалектах от этого падежа не осталось (по крайней мере, с постпозицией -p(i)) ни следа, даже

²⁷ P. Arumaa, Litauische mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend mit grammatischen Anmerkungen, Dorpat, 1930, p. 57.

3*

35

ни одной её адвербиализированной формы. Такова же, можно сказать, судьба адессива и в литературном языке. Уже одно это с полной очевидностью показывает, что развитие адессива характеризуется не столько адвербиализацией, сколько исчезновением.

Лишь в исключительно редких случаях можно встретить то один, то другой наречный дериват адессива как в тех диалектах, где этот падеж давно исчез, так и в литературном языке, например: galiep «в конце концов» (Ant galiep galo atėjo Ужв.), galyp «то же» LKŽ «G», nakťiep (Dieną dienop nuo griautuvų virsta mūrai ir bokštai, Naktį naktiep rausia žemę griaunančios minos, kaip kurmiai AMickKonnr (MPut) 50.), namiep(i) RŽ, šaliep JbL 102, šalip ib, LKŽ «G», TŽ V 130, Llkž, RŽ, TPrg, LzPR.

Эти немногочисленные адессивные наречия в употреблении чаще выполняют функцию аллативных наречий (galiep, galyp — вместо galóp; ср. также nãkti naktiep наряду с dieną dienóp). Такое изменение функции как раз и свидетельствует о той стадии развития адессива, когда в сознании говорящего полностью стёрлось его значение как падежа. Только полным отсутствием различения значений адессива и аллатива объясняется употребление здесь таких необычных, искусственных сочетаний, как dieną dienóp, nãkti naktiep, с помощью которых переводчик «Конрада Валленрода» стремится придать языку перевода архаический колорит.

4. Направительный периферийный местный падеж (аллатив)

Этот падеж (если речь идёт о существительном) указывает на лицо или предмет, к которому приближаются, идут, подбираются, движутся, направляются. В старых письменных памятниках встречаются такие формы аллатива, как tėvop, motinosp, žemiesp, sūnausp, seseresp и т. д. Итак, аллатив, как и адессив, образован с помощью постпозиции -p (< -pi < -pie)²⁸, только здесь она присоединена к формам другого падежа, а именно родительного (как единственного, так и множественного числа).

В формах аллатива множественного числа перед постпозицией -p(i) сохранился носовой согласный (m). Это показывает, что данный падеж образовался тогда, когда в окончании родительного падежа множественного числа ещё было -n. Однако одно это не является признаком особой древности аллатива, поскольку в действительности носовой звук -n в окончании родительного падежа множественного числа сохранялся ещё сравнительно недавно. О большой древности аллатива свидетельствует ударение в таких его формах единственного числа, как miškóp, namóp, stalóp, в которых сохранилось ударение на окончании. Родительный падеж существительных с древним ударением на окончании, таких как miškas, nāmas, stālas, теперь имеет ударение на корне (miško, nāmo, stālo). Следовательно, формы аллатива miškóp, namóp, stalóp образованы от форм родительного падежа единственного числа ещё до перемещения ударения в этих формах с окончания на корень, то есть в доисторическую эпоху, раньше, чем происходило перемещение ударения с корня на окончание согласно известному закону Соссюра—Фортунатова.

Как в письменных памятниках XVI—XVII вв., так и в тех современных диалектах, где адессив ещё сохранился, аллатив существительных является наименее сохранившимся из всех местных падежей.

²⁸. В говоре Гервечяй, как уже упоминалось, аллатив образован из родительного падежа и постпозиции -k, например: Я обещаю сходить Sturliók, Galiniók, Misiuliók (к Штурли, Галини, Мисюли).

36

Помимо упомянутой конкуренции предложных конструкций, следует отметить и фонетические факторы, которые могли ускорить исчезновение падежей на -pi (аллатива и адессива). Такие «переведённые» в литературный язык на фонетическом уровне выражения лазунского диалекта, как я привёл твоего телёнка, добавил ухо травы, медведь добежал реки, одна девушка разговаривает с другой, вернуться своего сына, показывают, что в формах твоего, травы, реки, другой, сына после звука -s отпала постпозиция -p(i). Следовательно, здесь по существу остались лишь первые компоненты аллатива — формы родительного падежа. Постпозиция -p в лазунском диалекте обычно сохраняется в тех аллативах, у первых компонентов которых (выраженных родительным падежом) в конце нет звука -s. Таким образом, в самом лазунском диалекте обнаруживается чрезвычайно важный фонетический фактор, объясняющий, почему во многих других диалектах аллатив (а также другой падеж, образуемый с помощью постпозиции -p(i), — адессив) мог исчезнуть уже сравнительно давно, хотя ещё в письменных памятниках XVI—XVII вв. эти падежи встречались довольно часто. По фонетическим причинам (вероятнее всего, ради удобства произношения) после звука -s в аллативе отпадает -p (< -pi < -pie), а впоследствии — и после звука -m (vaikump, manimp, didžiamp) в аллативе и адессиве. После отпадения постпозиции -p эти падежи становятся синтаксически двусмысленными, многозначными или даже вовсе непонятными. Но в языке такого быть не может: в нём не могут сохраняться формы, затемняющие мысль или непонятные. Итак, формы аллатива и адессива, сократившиеся вследствие фонетических факторов и тем самым утратившие синтаксическую ясность, могли выйти из употребления и уступить место более выразительным формам и конструкциям. Само собой разумеется, что такие формы не могли и адвербиализироваться.

Поэтому не случайно, что в письменном языке и в тех диалектах, где падежи с постпозицией -p(i) давно исчезли, встречающиеся адвербиализированные формы аллатива перед постпозицией -p чаще всего имеют гласный: amžinóp, atgalióp, atpakalióp, geróp, namóp, vakaróp и т. д. Интересно, что аллативное (направленное к месту рядом) значение наречий в современном языке живее, чем адессивное (нахождение рядом), поэтому даже такие наречия адессивного происхождения, как galiep, galyp, naktięp, namiep(i), šaliep, šalip, чаще выполняют функцию аллативных наречий. Следовательно, и без того немногочисленные остатки адвербиализированного адессива функционально не отличаются от аллативных наречий, поэтому в современном письменном языке и диалектах (за исключением самых восточных дзукских говоров и островка Зиетелы) постепенно исчезают даже адессивные наречия, не говоря уже о самом адессиве как падеже, который давно исчез.

Напротив, аллативные наречия (хотя сам аллатив как падеж сохранился слабее всего даже в упомянутых литовскоязычных островках) демонстрируют несколько большую жизнеспособность и употребляются несколько шире и чаще как в письменном языке, так и в диалектах, где падежи с постпозицией -p(i) уже исчезли, например: dangospį «в небо, к небу» (Ir lietuvis nešaukias dangospi... LGR 270.), dienóp «днём» (Dieną dienop nuo griautuvų virsta mūrai ir bokštai... AMickKonr (MPut) 50.), dievóp «к Богу» (Kitur per kaimus perėjo, šaukdamas dievop geros valios katalikus, pusiau kunigiškai apsirengęs vyras, renkās aukas katedros varpams įtaisytį CvR VIII 191.), galópi «к концу, в завершение, наконец» (iš pradžių balsas eina iš reto, paskui greityn ir galopi be galo greitai Blv. Tartumbei tyr(u)ose vėjas, [Valteris] turi bastytis pa-

37

sauly, Smurtaut, žudyt ir galopi žūti mirtim išdaviko AMickKonr (MPut) 55.), galóp «т. е.» (Jau viskas eina galop Jb. Jijė, gaspadinė, galop varo mane, t. y. stramužija, muštruoja J. Karas kaip karas, o maras, kaip nori taip suk — baisiaи kaip karas, — galop ištarė seniausiasis žmago-ras Gud-GuzB I 19. Galop, jei visi augalai būtų lygūs, tai kas gi juos apgintų nuo kaitros, nuo audros, nuo šiaurės vėjo?.. VnlU 90.), mirióp «смертельно» Llkž, mirióp «т. е.» (O kas jau pradeda girtuokliauti, tasai daugiausia ir miriop nusigeria SimnA 146.), myrióp (замёрзнуть насмерть, погубить) Llkž, namópi «домой» (Grįžk namopi sutemoj LGR 168. Grįžk, medžiokli, namopi... AMickKonr (MPut) 47.), namóp «т. е.» Llkž, pavakarióp «к вечеру» Llkž (Pavakariop koridoriuje triukšmas truputį nuščiuvo, vien tik prižiūrėtojos laksto, juokiasi, raktais žvangina ŽR III 307.), pavakaróp «т. е.» ŽR I 117, pavasarióp «к весне» Rž, Llkž, ŽR IV 48, MontyR 13, CvR VII 34 (Sargaliojusi žiemą Monika pavasariop su- gijo, bet po naujo, ketvirto iš eilės, alpulio ji atkrito ir daugiau nebeper- žengė namų slenksčio CvR VIII 234.), rytóp «к утру» Rž, rudenióp «к осени» ib, Llkž, ŽR II 251, IV 74, CvR VII 38, VIII 56, 138, 201, IX 154, BlnR 42, MPutA II 15, VnlU 164 (Rudeniop, prasidėjus gruodams, į virtuvę susigrūdo daiktai ir žmonės, šaltesnėmis dienomis kovodami dėl pirmos vietos prie ugnelės CvR II 113), rudenóp «т. е.» Llkž, ŽR I 262, III 247, IV 375, 410 (Vasara buvo karšta ir sausa; bet rudenop linkui, kaip dienelė per šmotą jau patrumpėjo, tuomet ir lytus tankiau lankytis pradėjo ŽR II 228.), vakaróp «к вечеру» Llkž, Rž, ŽR I 239, II 480, CvR III 125, VI 272, IX 73, VnlU 17, 121, MPutA III 35, Gud-GuzB II 162, Kpn (Tlpr 99) (Dabar vakarop manęs telauk... parvešiu ką norint nuo matušės ŽR I 226.), vasaróp «ближе к лету» (Vis jau vasarop, vis jau nebe taip šalta, kaip žiemą Llkž. jau... didžiau vasarop linkuo, vienok pavaka- rėlis toks pat gražus ir tyrkus ŽR I 194.), velnióp «к чёрту» Llkž, TDDėdes 84, ŽR I 249, Gud-GuzB I 120 (O dabar, ponas, — keliaukite! Traukitės velniop! Girdite?! CvR VIII 191.), žiemóp «к зиме» Llkž.

Как показывают примеры, аллативные наречия чаще встречаются в языке художественной литературы. Их употребление здесь обычно мотивировано стилистически или ритмомелодически. Иногда автор художественного произведения, желая придать языку архаический оттенок, не ограничивается аллативными наречиями, существующими в литературном языке его эпохи, а употребляет ту или иную форму аллатива как падежа. Например, В. Миколайтис-Путинас, переводя «Конрада Валленрода» А. Мицкевича и передавая речь сказителя, помимо аллативных наречий galopi, namopi²⁹, оживляет текст и такими архаизмами, как kalnоп «в гору» (Vos tik saulė tekėjo, aði pagrunda ka- nопos, Ryto migloje dvieje skuba kalnop raitininku AMickKonr (MPut) 54.), kiemopi «во двор» (Dūmai trenkė į rūmą, mes išbėgom kiemopi ib 45.) и др.

Так творчески возрождённые в особом контексте и по особому замыслу автора исчезнувшие формы, конечно, не превращаются в наречия. Они

²⁹ Переводчик, по-видимому, хочет придать и этим наречиям ещё более архаический оттенок, сохраняя в конце -i.

38

в сочетании с такими алиативами языка письменных памятников XVI—XVII вв., как galybėsp, intai- symop, išganymop, keliop, prisakymopi, pulkop, skaitytojop, stalop, sūnauspi, tėvapi (=tėvopi), žodžiop и т. д., представляют собой не что иное, как существительные. Следовательно, лишь сравнительно небольшая часть алиативов превратилась в наречия.

Хотя алиативные наречия и оказались несколько многочисленнее адессивных, они всё же не образуют сколько-нибудь устойчивого и продуктивного типа, на основе которого можно было бы создавать новые слова. Уже сами примеры показали, что почти каждое алиативное наречие легко заменяется другими языковыми средствами, особенно конструкцией с предлогом į и винительным падежом. Этим и объясняется их малое распространение в современном языке.

По словообразованию и семантике к наречиям субстантивного происхождения из единственного алиатива очень близки адъективные наречия, поэтому они и упоминаются здесь рядом с первыми. Адъективные образования этого типа в современном языке встречаются ещё реже, чем субстантивные, и они также в большинстве своём вытесняются из активного словарного запаса, уступая место более широко употребительным наречиям. Уже сами их примеры: amžinóp «вечно» (Tas žmogus... atsigulęs ir užmigęs a m ž i n o p LC 1884, 1.), atgalióp «назад» (Atgrįžti veidą a t g a l i o p rš., a t g a l i o p pašlijo AMickKonnr (MPut) 39.), atpakalióp «то же» (Eik a t p a k a l i ó p į namus Skdv.), geróp «к лучшему, к добру» Dv, ilgainop «со временем» srš, свидетельствуют, что это также не что иное, как пережитки прошлых эпох. Они образованы от формы родительного падежа прилагательного (возможно, субстантивированного) и постпозиции -p: amžinóp (: ámžinas, -à), atgalióp (: ãtgalias, -ià), atpakalióp (: ãtpakalias, -ià), geróp (: gẽras, -à).

Среди них несколько выделяется лишь ilgainop. В современном языке рядом с ним нет соответствующего прилагательного *ilg ainas, -a, и лишь предположительно можно утверждать, что такое прилагательное когда-то существовало в языке.

Обобщить анализ адвербиализации местных падежей единственного числа, в котором были затронуты их значение, словообразование, употребление, отношение к наречиям, процесс адвербиализации, а также значение, словообразование и употребление её результатов — самих местных наречий, помогут приведённые ниже выводы.

1. Хотя местные падежи некоторых частей речи (например, существительных) по своему значению и синтаксической функции очень близки к наречиям, сам процесс адвербиализации местных падежей в современном литовском языке не активен. Таким образом, встречающиеся ныне местные наречия (особенно адессивные, алиативные и иллативные) в большинстве случаев являются порождением языкового развития прошлых эпох.

2. В современном литовском языке имеются инессивы двоякого происхождения и морфологического состава: постпозитивные и непостпозитивные. В начале формирования постпозитивных инессивов функцию постпозиции выполняло *en. Со временем эта постпозиция полностью слилась с самим падежом и либо отпала, либо выпала. Из этих двух инессивов в системе склонения современного языка закрепился только постпозитивный инессив. Легче и скорее адвербиализуются постпозитивные инессивы существительных, обозначающих более обобщённые, абстрагированные пространственные или временные понятия,

39

ср. наречия: vakarė, laukė, orė, rytój (< rytóje), aplinkój «вокруг», apčiūpoj «в потёмках, ощупью», (intimój) (įtimpoj) «непрерывно», apačioj, palaidžioj «вразброд», pradžioj, dešinėj, draugėj, kairėj, savėj «среди своих, близких», bąsčiautei, vienõmarškinei, vienõplaukei, šalyjė «рядом», vidujė, viršujė. В целом окончания постпозитивного инессива не склонны превращаться в словообразовательные форманты наречий.

3. Окончание -ie непостпозитивного инессива, выпавшего из системы склонения ещё в глубокой древности, в жемайтском диалекте обнаруживает определённую тенденцию превращаться в словообразовательный формант наречий, охватывающий не только субстантивные, но и адъективные, местоименные и причастные производные (ankstie, artie, namie, tolie, šaltie, šiokie, dūlkantie...). Наряду с формантом -ie следует упомянуть и другой формант — -i (происходящий от окончания непостпозитивного инессива; ср.: anksti, arti, toli), совершенно нежизнеспособный и непродуктивный, сохранившийся всего в нескольких, но зато исключительно широко и интенсивно употребляемых формах.

4. В языке письменных памятников XVI—XVII вв., а также в системе склонения современных восточноаукштайтских диалектов прочно сохраняется иллатив единственного числа, возникший из винительного единственного числа и постпозиции. Немало форм иллатива употребляется и в современном литовском литературном языке. Нет никаких оснований считать все их адвербиализованными. Как во всех диалектах литовского языка, так и в литературном языке адвербиализовались лишь немногочисленные формы иллатива, обычно обозначающие наиболее обобщённые и абстрактные пространственные отношения или способ протекания действия, ср.: laukan, oran, dešinėn, kairėn, draugėn, tiesėn «вправо», žemėn «вниз, на землю», šalin, vidun, viršun, linkan, aplinkun, atgalion, atsavõn «в сторону», įredin «вовремя, к месту, как следует», pāskūn.

5. В истории литовского языка иллатив скорее исчезает, чем адвербиализуется. Обе эти тенденции (адвербиализацию иллативов и их исчезновение) можно ясно наблюдать и в современном языке. При исследовании развития иллативов ни в коем случае нельзя смешивать эти тенденции.

6. Употребление иллативов в языке художественной литературы обусловлено стилистически: иллативы (наряду с конструкциями с предлогом į и винительным падежом) расширяют возможности грамматической синонимики в языке художественных произведений, обогащают ритмико-мелодические средства поэтической речи, а также придают речи персонажей местный колорит.

7. В восточнодзукийских говорах и в литовскоязычных островках Зетелы в системе склонения в большей или меньшей степени сохранились два падежа с постпозицией -p(i): адессив и алиатив. Для развития этих падежей также гораздо характернее полное исчезновение, чем адвербиализация. Их исчезновение объясняется утверждением предложных конструкций.

8. В некоторых диалектах (а также в литературном языке) исчезновение адессива зашло настолько далеко, что от этого падежа (по крайней мере, с постпозицией -p(i)) не осталось и следа. Если в диалектах, лишённых адессива, и в современной речи художественной литературы иногда и употребляется то или иное адессивное наречие (naktìep, šalìep, šalìp, galìep), то обычно его функция смешивается с функцией алиативных наречий.

40

9. Алиатив среди всех местных падежей сохранился слабее всего. Однако сами алиативные наречия демонстрируют большую жизнеспособность и употребляются шире и чаще как в письменной речи, так и в диалектах. Они бывают субстантивными (galóp, mirióp, namóp, pavasarióp, vakaróp...) и адъективными (amžinóp, atgalióp, atpakalióp...)

10. О большой древности алиатива особенно свидетельствует ударение в таких его формах единственного числа, как miškóp, namóp, stalóp, где ударение сохраняется на окончании. Формы родительного падежа существительных с древним ударением на окончании, таких как miškas, namas, stalas, теперь имеют ударение на корне (miško, namo, stalo). Следовательно, алиативы образовались от форм родительного падежа этих существительных ещё до переноса в них ударения с окончания на корень, то есть в доисторические времена.

К ВОПРОСУ АДВЕРБИАЛИЗАЦИИ МЕСТНЫХ ПАДЕЖЕЙ ЕДИНСТВЕННОГО ЧИСЛА

К. УЛЬВИДАС

Резюме

1. В статье рассматривается соотношение инессива, иллатива, адессива и аллатива с наречиями, адвербиализация этих падежей, а также значение, образование и употребление наречий, возникших из этих падежей.

2. Хотя местные падежи ед. ч. некоторых частей речи (напр., имени существительного) очень близки по своей семантике и синтаксической функции к наречиям, всё же процесс адвербиализации этих падежей в современном литовском языке нельзя считать активным. Наличествующие в современном языке наречия, соотноси-тельные с местными падежами ед. ч. (особенно адессивные, аллативные и иллатив-ные), как правило, унаследованы из прошлого.

3. В современном литовском языке имеются два рода инессива, различающиеся по своему происхождению и морфологическому составу, а именно: инессив с послелогом и без него. В начальных фазах образования инессива с послелогом в функции послелога выступало *en, которое с течением времени слилось с именем, деформировалось или же отпало. В системе склонения современного литовского языка сохранился только инессив с послелогом. Чаще и легче адвербиализуются инессивы с послелогом, образованные от имен существительных и выражающие обобщенные пространственные и временные отношения или же обозначающие образ действия, ср. наречия: vakarė «вечером», lauké «на дворе, на улице, на воздухе», orė «то же», rytój («rytóje) «завтра», aplinkój «кругом, вокруг», apčiūrėj «ощупью», intimpój («itimpój) «беспристрастно», apačioj «внизу», palaidžiój «во время оттепели», pradžiojė «вначале», dešinėj «направо», draugėj «вместе», kairėj «налево», savėjė «в своем кругу», básiautėj «на босу ногу», vienómarškinėj «в одной рубахе», vienóplaukéj «с непокрытой головой», šalyjė «рядом», vidujė «внутри», viršujė «вверху». Вообще же окончания инессива с послелогом не превращаются в словообразовательные форманты наречий.

3. Окончание -ie, свойственное инессиву без послелога, выпавшему из системы склонения еще в глубокой древности, сохраняется в жямайтском диалекте, где оно проявляет некоторую тенденцию к превращению в словообразовательный формант наречий, соотносительных не только с именами существительными, но и с прилагательными, местоимениями и причастиями, напр.: ankstie «рано», artie «близко», namiė «дома». toliė «далеко», šaltie «когда холодно», šiokiė «при такой (плохой) погоде», dūlkantie «когда пыль», lynantie «во время дождя», pašalusie «когда подморозило», ср. также словосочетания tókie dárganotie «в слякоть, в непогоду», tókie bláizdlaũziotie «когда слабо подморозило и ноги уходят в грязь (т. е. можно сломать ногу)».

Наряду с формантом -ie, следует упомянуть и формант -i, происшедший также из окончания инессива без послелога, напр.: ankšti «рано», arti «близко», toli «далеко».

41

Формант -i является очень непродуктивным, он сохранился лишь в нескольких наречиях, но эти наречия выделяются исключительной употребительностью и распространенностью в литовском языке.

4. В письменных памятниках XVI—XVII вв., а также и в современных восточнонеаукштайтских диалектах в системе склонения сохраняется иллатив ед. ч., возникший из винительного падежа ед. ч. и послелога, форма которого до сих пор не является твердо установленной (одни исследователи указывают на существование послелога a, другие — ai, третьи — na). Формы иллатива часто встречаются и в современном литовском литературном языке, а особенно в языке художественной литературы. Нет никакого основания считать все эти формы наречиями. Как в диалектах, так и в литературном языке только немногочисленные формы иллатива превратились в наречия. Адвербиализуются, как правило, лишь те отыменные формы иллатива, которые выражают наиболее обобщенные пространственные отношения или обозначают образ действия или состояния, напр.: láikan «на двор, вон», ogañ «на воздух», dešinėn «направо (идти)», kairėn «налево», tiesėn «направо», žemėn «на землю, о землю», šalìn «в сторону; прочь, долой», vidùn «внутрь», viršùn «вверх», linkañ «по направлению», aplinkùn «вокруг, кругом», atgalióp «обратно», atskirõn «отдельно», įrėdin «уместно, во-время, как следует», paskūn «следом, вслед; после».

5. Если иметь в виду литовский язык в целом, то иллатив постепенно отмирает и только в немногих случаях переходит в наречия. Обе эти тенденции (адвербиализация иллатива и его отмирание) наблюдаются и в современном литовском языке. Эти тенденции следует четко различать при исследовании развития иллатива.

6. Употребление форм иллатива в языке художественной литературы стилистически обоснованно: заменяя конструкцию предлога į и винительного падежа, иллатив расширяет возможности грамматической синонимии в языке художественных произведений, обогащает ритмомелодические средства стихотворного языка и придает местный колорит речи персонажей.

7. В восточнодзукском диалекте и в литовском говоре р-на Дятлово (Зетяла) Белорусской ССР сохраняются в системе склонения два падежа с послелогом -p(i): адессив и аллатив. Эти формы как и формы иллатива, скорее отмирают, чем адвербиализуются. Они постепенно вытесняются предложными конструкциями.

8. В литературном языке и в ряде диалектов адессив с послелогом -p(i) полностью утрачен. Здесь иногда встречаются наречия с окаменелым окончанием адессива, однако эти образования часто имеют значение аллатива (ср. употребление форм адессива galiep, galyp в аллативном значении, вместо galóp «наконец».

9. Изо всех местных падежей хуже всего сохраняется аллатив. Однако сами наречия, возникшие из форм аллатива, устойчивы и употребительны как в письменном языке, так и в диалектах. Одни наречия этого типа соотносительны с именами существительными (galóp «к концу, наконец», mirióp «насмерть», namóp «домой», pavasarióp «к весне», vakaróp «под вечер»), другие — с прилагательными (amžinóp «на вечно», atgalióp «назад», atpakañiop «то же»).

10. Местные падежи с послелогами, как и наречия, произошедшие от этих падежей, являются архаичными фактами языка. Особенно архаичным следует считать ударение таких отыменных аллативов, как miškóp «к лесу», stalóp «к столу», а вместе с тем и таких аллативных наречий, как galóp «к концу, наконец», namóp «к дому». Как известно, аллатив ед. ч. образовался путем слияния послелога -p(i) с формой родительного падежа ед. ч. Формы родительного падежа ед. ч. древних окситонов в современном литовском языке ударяются не на окончании, а на первом слоге, напр.: miško «леса», stalo «стола», galo «конца», namo «дома». Из этого видно, что аллатив образовался еще до того, как ударение в упомянутых формах было отодвинуто с окончания на корень (т. е. на первый слог). Передвижение ударения с окончания произошло в глубокой древности, еще до начала действия известного закона Соссюра-Фортунатова — до передвижения (при определенных условиях) ударения с корня на окончание.

42