ИСТОРИЯ ТЕРМИНОЛОГИИ

Stasys KEINYS

Институт литовского языка

ИЗ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. ДАМБРАУСКАСА В ОБЛАСТИ ЯЗЫКА И ТЕРМИНОЛОГИИ

Литовским просветителям, родившимся в середине и во второй половине XIX века, выпала священная обязанность разжечь и (или) развивать движение национального возрождения, которое за треть века коренным образом изменило положение Литвы. Вместе с этим движением началась и всё шире разворачивалась работа по созданию, развитию и преподаванию единого образцового языка для всех литовцев, благодаря чему в первые десятилетия XX века этот язык впервые за всю свою историю охватил все сферы жизни страны и деятельности её жителей. Это был период объединения литовского народа и его быстрого созревания для новой самостоятельной жизни. Вместе с тем это было время невиданного роста литовского языка, расширения его роли и становления современного литературного языка.

Несомненно, главным создателем основ современного литературного языка, его развивателем и учителем был Йонас Яблонскис (1860–1930). Однако вместе с ним — кто соглашаясь и постоянно поддерживая, кто горячо споря, но всё же принимая во внимание его мнение — работал довольно многочисленный отряд деятелей науки, техники, культуры и религии. Эти люди, нередко советуясь друг с другом, а порой и подолгу собираясь вместе, заложили основы современного языка науки и искусства, обновили религиозный язык, создавали и развивали терминологию государственного устройства, хозяйства, среднего, высшего и фундаментального образования, а также других областей. Оглядываясь на те времена, невозможно умолчать или тем более не заметить весьма деятельного современника Яблонскиса, профессора и прелата Александра Дамбраускаса, прокладывавшего новые пути в самых разных областях, много писавшего, редактировавшего и обучавшего других. В истории нашей культуры он более известен и чаще всего упоминается под именем Адама Якштаса, хотя подписывался также Друскиусом и другими псевдонимами.

32

А. Дамбраускас и Й. Яблонскис были не только современниками, но и ровесниками — оба родились в одном и том же 1860 году, только А. Дамбраускас был на три месяца старше (родился 8 сентября, а Й. Яблонскис — 30 декабря). Оба стали видными деятелями науки и культуры в эпоху национального возрождения, запрета и возвращения печати; за свою деятельность оба подвергались преследованиям и наказаниям со стороны царской власти. Их пути, особенно на языковом поприще, нередко пересекались, и в местах соприкосновения не раз проскакивали искры. Обычно предложения Й. Яблонскиса не нравились А. Дамбраускасу. Только в двухтомнике «Наша новая литература» Й. Яблонскис (Йонас из Рыгишки) встречается более пятидесяти раз напрямую, а ещё как минимум вдвое чаще — в обобщающем, местами насмешливо употреблённом обозначении «филологи». А. Дамбраускасу не нравилась орфография Й. Яблонскиса, многие предложенные им термины казались неудачными; ему всё время мешали грамматика и прочие особенности сувалкского, жемайтского и даже дусетского говоров (сам А. Дамбраускас был родом из волости Пагиряй, находившейся в Центральной Литве, ныне — Кедайнский район, то есть с окраины восточноаукштайтского региона). Следует сказать, что за несколько десятилетий нападок А. Дамбраускаса Й. Яблонскис сохранил достоинство: лишь по поводу одного-двух предметных разногласий он дал своему критику более развёрнутый ответ, да и то всего несколько раз коротко что-то пояснил. Сам же А. Дамбраускас и спустя сто или почти сто лет после тех событий выглядит пристрастным, лишённым братской любви к Й. Яблонскису и во многих случаях неправым придирой; тем более что случалось и так, что, раскритиковав или даже высмеяв какое-нибудь предложение Й. Яблонскиса в одном месте, в другом он и сам его употреблял.

Деятельность А. Дамбраускаса была чрезвычайно разносторонней. Авторы статьи о нём в «Литовской энциклопедии» Пр. Довидайтис и Вацл. Биржишка писали об этом: «Д. хоть и был склонен превратиться в кабинетного учёного-специалиста [= учёного-специалиста. – Ст. К.], не мог замкнуться на каком-либо одном занятии, но волей-неволей должен был стать энциклопедистом. Он и церковный деятель, и теоретик-богослов; он математик и философ, поэт и сатирик, политик и публицист, языковед, историк и литературный критик, наконец, пожалуй, первый литовский эсперантист. Работая в этих областях более 50 лет, он в каждой из них создал своё, оставил литовской общественной жизни везде своё, якштовское начало…»

33

печати¹. Без сомнения, это правда. А. Дамбраускас был весьма плодовитым сотрудником литовской печати с самых времен «Аушры», кроме того, сам был основателем и редактором не одного периодического издания. За время своей жизни он выпустил более полусотни своих книг и книжек. Большая часть его письменного наследия написана и опубликована на литовском языке, однако есть и публикации на польском, латинском, французском, русском и эсперанто.

Не ломая головы над тем, уместно ли называть его лингвистом (сам он назвал себя филологом-любителем²), А. Дамбраускас вошел в историю литовского языкознания. Можно сказать, что на протяжении всей своей деятельности и творчества он живо интересовался вопросами литовского литературного языка, заботился о его развитии, сам непосредственно участвуя в его создании и совершенствовании. Готовя учебники по логике, геометрии, тригонометрии, пиша труды по философии, теологии, математике и другим областям, он был одним из создателей современного специального языка и терминологии этих областей. В начале XX века вместе с Й. Лаукайтисом, Й. Яблонскисом, К. Бугой и другими священниками и языковедами он обсуждал вопросы обновления языка и терминологии религиозных обрядов, молитв и церковного языка в целом³, а сам готовил молитвенники и сборники песнопений. Позднее, в начале третьего десятилетия, он был членом Комиссии по терминологии, созданной для нужд государства и науки и действовавшей при Министерстве просвещения, а в середине четвертого десятилетия интересовался общими вопросами философской терминологии, обсуждавшимися в Секции терминологии Общества литовского языка⁴. А. Дамбраускас живо откликался почти на все литовские издания самых разных областей — художественную литературу, литературу по искусству и науке, публицистику и другие публикации, по многим из них писал более или менее пространные статьи, рецензии или хотя бы аннотации, и важно здесь то,

¹ Pr. D. ir Vc. B-ka. Dambrauskas (Aleksandras) // Lietuviškoji enciklopedija. Kaunas, [1937]. T. 5. Sk. 1399.

² Jakštas A. Mūsų naujoji literatūra (1904–1923). T. 2: Mūsų naujoji prozos literatūra (1904–1923). Kaunas, 1923. P. 39.

³ Piročkinas A. J. Jablonskis – bendrinės kalbos puoselėtojas: 1904–1930. Vilnius, 1978. P. 62.

⁴ Šalkauskis St. Raštai. Vilnius, 1991. T. 2. P. 127.

34

что почти никогда не забывал, если не сказать подробнее, то хотя бы упомянуть о языке этих изданий. Каждый, кто читал обе книги А. Якшта «Наша новая литература» — «Наша новая поэзия (1904–1923)» и «Наша новая прозаическая литература (1904–1923)», изданные в 1923 году в Каунасе, — сам это видел.

Из замечаний о языке различных изданий ясно видно, что А. Дамбраускаса заботили литовский характер и общность письменного языка. Он неоднократно обращал внимание авторов — и писателей, и учёных, и публицистов — на необходимость избегать чужеземных слов. Он упрекал в этом и стихотворения «Голоса весны» Майрониса — им очень вредят полонизмы в синтаксисе (т. 1, с. 34)⁵. Ему очень не нравилось употребление местных говоров, которые чаще всего он называл провинциализмами, и за это он тоже бранил не одного писателя. Так, о пьесе Л. Гиры «Рассветает заря» (Вильнюс, 1913) А. Дамбраускас в том же 1913 г. писал в «Драугии»: «<…> язык до отказа набит всяческими местными провинциализмами: loc, butau, niaugi, porinti, uogela, širdela, kumula, ledokas и т. д. Вместо mano, tavo, savo употребляются ma, ta, sa. Из этих трёх сокращённых форм литовцы-каунасцы используют только одну — sa, но и она произносится лишь при обращении к собаке (sa, sa, sa), а не к людям. Внедрять подобные провинциализмы в письменный язык — значит просто портить его. Мы уже протестовали против этого и будем протестовать впредь» (т. 1, с. 140). А свои замечания по поводу сборника стихотворений того же автора «Дорогами Родины» он подвёл такими словами: «Мы считаем Л. Гиру не только вильнюсцем и дзуком, но и певцом всей Литвы, поэтому вправе требовать, чтобы он пел не по-вильнюсски, а на чистом литовском языке» (т. 1, с. 139). Путину он советовал остерегаться «злополучного cyvalkietiško сокращения глаголов прошедшего времени» (skambė, spindė; skambėjo, spindėjo) — это, мол, «отвратительное искажение языка», ни в Жемайтии, ни в Аукштайтии никто так не сокращает (т. 1, с. 209), а В. Креве, «хоть и не барон, но обладает поистине баронской фантазией — искромсать нашу грамматику и спряжение», поскольку употребляет не общие литовские формы bū-

⁵ Рядом с цитатами, пересказанными утверждениями и примерами указываются том и страница «Нашей новой литературы». В цитатах ничего не изменено (исправления крупных ошибок приводятся в квадратных скобках).

35

čiau, būtumei, būtumet, а дзукские būtų, būtai, būtut и т. п. (т. 1, с. 385). В качестве обобщения всего этого можно, пожалуй, считать его горячие замечания о языке «Шарунаса» и «Преданий о старых людях Дайнавского края». В последней статье говорится: «Любить свой край, свой диалект — нужно, но не следует делать из них идолов и заставлять других им поклоняться», а далее: «Диалект В. Креве — факт, но и письменный литовский язык — другой факт. Первое ценить, второе презирать означало бы внести в нашу письменность вредный сепаратизм, неразумный провинциализм. Диалекты имеют полное право господствовать, но только в области фольклора, а не художественной литературы» (т. 2, с. 56). И ныне, как и тогда, многие предоставили бы писателям, создателям художественного языка (в отличие от специального языка), больше свободы, даже понимая, что А. Дамбраускас имел в виду прежде всего употребление вариантов звучания и грамматических форм слов и их сочетаний. Не раз он порицал «кантичное стихосложение», «искажение ударения». Рецензируя книгу «Детская звездочка» (Вильнюс, 1909), составленную учителем П. Бендорисом для второго и третьего отделений начальной школы, и процитировав из нее пару стихотворных отрывков (например: Кузнечик весело день проводил, / Весну воспевая), А. Дамбраускас справедливо писал, что «ребенку из этих стихов волей-неволей придется научиться либо коверкать свою речь, либо нарушать законы поэзии» (т. 2, с. 479). Эти мысли очень важны и сегодня.

Будучи активным работником печати, А. Дамбраускас немало заботился о правописании. Правописание изданий конца XIX и начала XX века было пестрым; по этому вопросу расходились во мнениях как языковеды, так и редакторы различных изданий. А. Дамбраускас придерживался собственных принципов правописания (изложенных в изданной в 1914 году книжке «Вопрос нашего алфавита»), обсуждал эти вопросы и гораздо раньше (например, в статье «Есть ли у нас уже хорошее правописание?», опубликованной в 1900 году в «Тевинес саргасе»), а также позднее. Особенно он был недоволен правописанием Й. Яблонскиса и при каждом удобном случае порицал его за то или иное. Видимо, его раздражало утверждение неприемлемого правописания, но, будучи дисциплинированным, он все же в основном его придерживался. Кстати, некоторые особенности правописания А. Дамбраускаса, вероятно, очень подходили реформаторам правописания постъяблонскисовского периода, особенно выдвинутый им принцип, согласно которому каждому звуку нужен отдельный знак,

36

и по этому поводу, по-видимому, без более прочного основания Я. Яблонскому даже приписали «письменный консерватизм и нерешительность»⁶.

В обоих томах «Нашей новой литературы» множество замечаний по поводу терминов, употреблённых в рецензируемых изданиях. Особенно много их во втором томе, озаглавленном «Наша новая прозаическая литература», куда вошли рецензии и аннотации на прозаические произведения в широком смысле (не только художественную литературу, но и научные, религиозные, учебные книги, издания о государственной жизни, периодические и другие издания), опубликованные в первые два десятилетия XX века после отмены запрета на печать. Здесь рассматриваются вопросы литовского и международного характера терминов, их устойчивости, единообразия и вариативности, источников заимствованных терминов и их литуанизации.

А. Дамбраускас решительно выступал против тех чуждых языку и терминологии явлений того времени, которые чаще всего называют варваризмами. В 1907 году в «Драугие» он рецензировал переведённый с польского двухтомный труд «Медитации, или духовные размышления», который, по мнению рецензента, должен был стать в семинариях руководством по медитациям и превратиться в «духовного наставника большинства литовских священников». Похвалив язык как изящный и правильный (отмечалось, что перевод исправил «хорошо известный наш молодой филолог К. Буга») и упомянув, что вместо большинства полонизмов употреблены литовские слова, например: yščius / yščius (сейчас iščios), malonė, mirtis, а не živatas, loska, smertis и т. д., он тут же отмечает, что оставлены полонизмы asaba, apiera, griekas, pasikłonioti, Traice и т. д., и добавляет: «По-видимому, исправитель считал исправление богословских терминов не своим делом. По правде говоря, человеку мирскому это и не под силу. Здесь непременно должны взяться за дело сами священники» (т. 2, с. 212). Рецензия заканчивается замечанием, что для нового издания «стоило бы подготовить и более литовскую богословскую терминологию» (там же).

В начале XX века пересматривали язык религиозных изданий, исправляли богослужебные книги, катехизисы, молитвы, гимны и другие тексты. Были и разногласия, и противодействие исправлению этих устоявшихся текстов. Представляя изданный в 1916 году для Жямайтийского епископства «Первый учебник религии-

⁶ Salys A. A†A. A. Dambrauskas-Jakštas (1860–1938) // Gimtoji kalba. 1938. Sąs. 2 (52). P. 18. Tas pats: Salys A. Raštai. Roma, 1985. T. 3. P. 126.

37

mokslių“ (str. „Nauji tikybos vadovėliai“. – „Ateitis“, 1917, Nr. 2), dėl naujos poterų redakcijos A. Dambrauskas rašė: „Tiesa, vienam kitam kritikui, rasit, nepatiks naujai ištaisytoji ir čia pirmoj vietoj padėtieji poteriai. Kai kas, nesugebėdamas surasti, kuo nauji terminai bei posakiai pakeisti, gal pagailestaus, kodėl nesilaikyta senovės teksto. Tiems čia primenam, kad poteriuose yra du dalyku: 1) glūdinti juose Dievo apreišktoji mintis ir 2) tą Dievo mintį žmogiškais žodžiais išreiškiančioji forma. Dievo mintis palikta nepaliesta ir naujuose poteriuose; jei čia kas pakeista, tai vienas kitas žodis bei sakinio sustatymas, t. y. jų išorinė forma. Ši gi, kaip ir visa, kas yr žmogiška, nėra nekintama. Kas tuo abejo­tų, tepasiklausia istorijos: iš ten sužinos, jog poterių tekstas XVI ir XVII amžiais buvo kitoks, negu XVIII ir XIX. Tai yra faktas, gal kam ir nemalonus, bet nieko čia nepadarysi. Kintant šiaipjau gyvai žmonių kalbai, negali nekisti ir poterių tekstas, gyva kalba kalbamasi. Ne mūsų galioje tas kitimas sustabdyti. Kas šiandien nauja, ryt bus visai paprasta, poryt jau sena. Kritikai pamurmėję nusiramins, o jaunuomenė naują tekstą su padėka priims. Dievas gi, kursai ne niekino senų poterių, lygiai mielai klausys ir naujųjų, nes jam rūpi mintis ir meilė, o ne raidė bei žodžiai. Tai žinom iš jo paties pamokymo apie tai, kad „raidė užmuša, dvasia gaivina” (t. 2, p. 241–242). Teisingai ir labai įtikinamai pasakyta.

И в ряде других случаев А. Дамбраускас заявлял, что следует употреблять литовские термины. Рецензируя «Лекции по биологии и бактериологии» (Бруклин, 1912), он упрекает автора А. Гарма в том, что тот «по-видимому, слепо следовал русским источникам», о чём свидетельствуют неудачные термины ličinkos, probirkos и др. (т. 2, с. 432). А в рецензии на подготовленный А. Л. Грайчюнасом учебник «Здоровье, или прямой и короткий путь к здоровью. Основные сведения по анатомии, физиологии и гигиене», изданный в Чикаго в 1911 году для начальных школ и широкой публики, пишет: «Названия паразитов все оставлены латинскими. Автор, по-видимому, не умел назвать их по-литовски. В учебнике, предназначенном для школ, этого быть не должно» (т. 2, с. 429). Такого мнения он придерживался и десять лет спустя, обсуждая брошюру С. Гарбацкаускаса «Футбол» (Каунас, 1921), которая, по мнению рецензента, «из-за множества чужих слов будет

38

трудна для понимания. Например, кто поймёт такие предложения, как «Центральный форвард должен быть хорошим игроком» или «Хавбеки — бегущие — должны то присоединяться к форвардам, то к бекам» (16). По нашему мнению, все эти беки, инсайты, голкиперы, корнеры непременно следовало литуанизировать, поскольку, будучи английскими, они для литовцев столь же неподходящи, как и для других народов» (т. 2, с. 572). Позднее, как всем теперь известно, футбольные термины прекрасно литуанизировали; сохранилось только само название этой игры английского происхождения. Вероятно, к этому начинанию причастно и высказанное в своё время замечание А. Дамбраускаса. В целом А. Дамбраускас предложил заменить немало различных заимствованных терминов литовскими, а иногда и другими, более привычными заимствованиями, либо поддерживал предложенные другими замены; например (все приведённые здесь примеры взяты из второго тома «Нашей новой литературы»): ataka = antpuolis (с. 544), distancija = atstumas, atstogumas, tolis (с. 544), kielikas = taurė (с. 138), linza = lęšis (с. 338), nervas = dirksnis (с. 339 и далее; сейчас пишется dirgsnis), objektas = dalykas, regimentas = pulkas, sousas = padažas (с. 141; это 1910 год!), spižius = ketus (с. 338), škicas = eskizas (с. 178) и др. Ему не понравилось, что в брошюре «Команды и термины строя пехоты» (Каунас, 1919) «совершенно напрасно» оставлено «заимствованное русским из французского» marš, поэтому он предложил команды bėgte bėk, žengte ženk (с. 543; кстати, в командах bėgte marš, žengte marš очень необычно употреблены деепричастия на -te, поэтому эти команды действительно странные и исключительные). По поводу создававшихся тогда уставов и положений литовской армии А. Дамбраускас сделал немало интересных и метких замечаний и предложений (см. т. 2, с. 541–553); некоторые из них были учтены в новых изданиях этих документов.

А. Дамбраускас рецензировал почти все литовские терминологические словарики, изданные в конце второго десятилетия. Особенно много упрёков вызвали «Словарик терминов арифметики и алгебры» М. Шикшниса (Вильнюс, 1919), подготовленный им «Проект математических терминов» («Lietuvos mokykla», 1918, № 11) и «Сборник терминов геометрии и тригонометрии» З. Жямайтиса (Каунас, 1920). Признавая, что большая часть терминов в этих словариках хороша и пригодна, рецензент горячо доказывал непригодность немалого числа включённых в них терминов, начиная, по его словам, с неудачных названий всех четырёх арифметических действий (sudėtis, atimtis, daugyba, dalyba). Здесь,

39

как и во многих других местах, здесь очевидно проявляется поверхностное, внешнее понимание критиком языковых вопросов, а также упорная и, возможно, даже слепая защита того, что придумано или принято им самим (как уже упоминалось, А. Дамбраускас и сам написал учебники по математике и другие работы). Вот, например, как объясняется неудачность названий этих арифметических действий: «Сложение уже имеет своё значение — sostav, вычитание скорее будет vyčet, а не vyčitanie; деление по-русски будет dielež, умножение — pomnožka. Существительные, образованные от инфинитивов глаголов, обозначают результаты действия; между тем арифметические действия — это настоящие операции и процессы, поэтому виленские математики гораздо лучше назвали их: dėstymu, imstymu, dauginimu и dalymu» (т. 2, с. 332). Ни возможные русские соответствия литовских слов, ни, тем более, неизвестно на чём основанное утверждение, что существительные, образованные от инфинитива, не могут обозначать названия действий, не доказывают, что порицаемые термины неудачны. В этой статье, как и в некоторых других работах, А. Дамбраускас очень хочет связать литовские термины с русскими; кроме того, в отличие от упомянутого ранее случая, здесь он уже упорно защищает так называемые международные термины, а их литуанизацию считает польским влиянием. Это, мол, ошибка, потому что «Наука — дело международное, а значит, термины должны оставаться международными. Такие термины, как perpendicularis, paralėlis, katetas, hipotenuzė, diametras, perimetras, diagonale, mediana, bisektrisė, elipsė, parabolė, hiperbolė и др., вовсе не нуждаются ни в каком национальном крещении. Национализируя их, мы лишь затрудним будущим поколениям литовцев пользование иноязычной математической литературой, а иностранцам — чтение наших будущих математических трудов» (т. 2, с. 335–336). Видимо, этот аргумент вечен, хотя и наивен; он по-прежнему живёт в умах современных сторонников внедрения международных слов. Между прочим, интересно, что некоторые физики и сейчас, несмотря на то, что термин луч прочно утвердился, как и А. Дамбраускас, считают лучшим спицу. Об этом термине А. Дамбраускас писал так: «Радиус — spindulys — чистый полонизм (ср. польск. promien). Как кругу подходит только одно [= ед. — St. K.] лит. слово ratas или ratilas, так и для radius нет более подходящего термина, чем stipinas» (т. 2, с. 348–349).

Большое внимание уделено и учебникам математики — обсуждается не менее 15 из них. И здесь немало чего ставится в упрёк в некоторых из этих учебников, особенно в терминологии П. Ма-

40

шиотаса и М. Шикшниса (кстати, вместе с Й. Яблонскисом учителя математики П. Машиотас, М. Шикшнис и З. Жемайтис во время Первой мировой войны оказались вместе с гимназией в Воронеже, где создавали и упорядочивали математические термины, поэтому А. Дамбраускас называл их воронежскими). Несомненно, то, что в учебниках того времени употреблялись термины двух вариантов, было нехорошо, поэтому можно согласиться с предложением А. Дамбраускаса унифицировать математические термины (т. 2, с. 416–417). Но, по-видимому, их и так унифицировали, просто предпочтение было отдано той терминологии, которую критики недостаточно обоснованно называли воронежской. Об этом свидетельствует судьба терминов «Теории арифметики», составленной А. Сметоной: в 1918 году вышло второе, исправленное издание, в котором вильнюсские термины первого издания были заменены воронежскими, но в скобках рядом были указаны и вильнюсские (сохранение этих терминов А. Дамбраускас похвалил в своей аннотации, т. 2, с. 407). Однако впоследствии от вильнюсских терминов почти ничего не осталось — в «Предисловии» к шестому изданию составитель учебника А. Сметона писал: «Учителя-литовцы в Воронеже и в то тяжёлое, но плодотворное время оккупации и ссылки тоже работали над школьными учебниками, причём трудились с более серьёзными и значительными силами, чем мы, оставшиеся в Вильнюсе. Вернувшиеся из России наши учителя привезли с собой немало терминологии для всех отраслей науки и обучения. При втором издании подготовленной мною теории арифметики языковед Й. Яблонскис и математик П. Машиотас приспособили её к терминам, установленным в Воронеже, и внесли множество других исправлений <...>. Это шестое издание исправлено лишь настолько, что большинство первых терминов, оставленных в скобках, теперь исключено»⁷. В целом А. Дамбраускас очень высоко ценил преподавание математики, порой, кажется, даже чрезмерно. Ни в условиях того времени, ни сейчас совершенно неприемлемым кажется его предложение обучать младших школьников геометрии за счёт времени, отведённого языку: рецензируя изданную в 1920 году книжку А. Бусила «Юный землемер. Учебник геометрии для начальной школы», А. Дамбраускас писал: «Учебник Бусила охотно рекомендуем всем учителям. Если где-то введению курса геометрии мешает нехватка времени

⁷Теория арифметики. 7-е изд. Каунас — Вильнюс, 1924. С. 3.

41

то мы посоветовали бы сократить изучение грамматики и орфографии литовского языка и сэкономленное таким образом время отдать изучению геометрии. Ведь знания по геометрии действительно пригодятся ученикам в жизни, а сухая и бесплодная теория всевозможных носовых и долгих гласных всё равно не достигнет [= не достигнет. — Ст. К.] своей цели в начальной школе. Поэтому не следует без нужды мучить ею детей начальной школы» (т. 2, с. 423). Не из столь ли сильного неприятия трудов Й. Яблонскиса возникли такие мысли?

Оцениваемые термины А. Дамбраускас любил сопоставлять с соответствиями в других языках и нередко порицал литовский термин, если обнаруживал, что его номинативная основа отличается. Например, термин voratinklio indai, встречающийся в «Кратком проекте зоологических терминов» Й. Элисониса, опубликованном в журнале «Lietuvos mokykla» в 1919 году, он оценивает как «сомнительный по качеству», поскольку тот не соответствует ни латинскому, ни русскому, ни другим языкам; по его мнению, лучше всего волосный следовало бы назвать plaukiniu или kapiliaru (т. 2, с. 339–340). К такого рода вопросам следует отнести, помимо прочего, и историю deguonies и vandenilio: в рецензии на «Начальные сведения о природе» Й. Барона (Тильзит, 1920) говорится: «<...> автор по-яблонскиски называет кислород deguoniu, водород — vandeniu <...>. Если уж Барону не подходят старые названия rūgštigamis и vandengamis, то лучше было бы оставить международные oksigeno и hidrogeno» (т. 2, с. 437–438; см. также рецензию на «Учебник химии» В. Руокиса, Вильнюс, 1920, с. 439–440). В таких случаях А. Дамбраускас исходит из иного принципа создания терминов, чем Й. Яблонскис: Й. Яблонскис прежде всего старался выяснить, что обозначается данным термином, и лишь затем искал литовское выражение, опираясь в первую очередь на речь людей⁸, тогда как А. Дамбраускас был склонен больше ориентироваться на другие языки. Кстати, эта склонность и сегодня очень характерна для специалистов разных областей. Поэтому в терминологии немало калькированных и даже дословно переведённых форм, хотя, если рассматривать вопрос серьёзно, это нехорошо.

А. Дамбраускас много раз поднимал и обсуждал вопросы литуанизации заимствований, прежде всего так называемых международных слов. Он твёр-

⁸Подробнее см. Языкознание. Вильнюс, 1967. Т. 18. С. 22–23.

42

поэтому придерживался мнения, что в этих словах следует употреблять la, lo, lu, а употребление lia, lio, liu (например: iliuzija, ventilacija и др.) считал следствием влияния русского произношения (т. 2, с. 341, 453 и др.); sinusas, kosinusas напоминали ему «вышедшего из моды» Jezusą Kristusą (т. 2, с. 335) или šabas, kutosus (т. 2, с. 411). Многое из этого А. Дамбраускас исправлял, и немало его исправлений прижилось. Например, не раз он твердо и сразу выступал против склонности авторов или издателей употреблять заимствованные слова согласно произношению в других языках: французские egoizmė, klasikis, kulturelis (т. 1, с. 274), русские kamanda, kamendantas = komanda, komendantas (т. 2, с. 546, 549), добавляя, что «Русское произношение не обязано быть нормой нашего правописания» (т. 2, с. 550), или немецкое špora = spora (т. 2, с. 433). Опираясь на примеры из греческого и других языков, В. Руокису он советовал употреблять chemija, а не chimija (т. 2, с. 438, 452), насмехался над противниками f, ch, h, писал, что К. Яуниус, «когда его спрашивали, как же писать такие слова, как fizika, fiziologija, tip, gimn, ieroglif и т. п., отвечал, что, если исходить только из филологии, их следовало бы писать: puzikė, puziologija, tupas, umnas, ieroglupas и т. д. Но, хорошо сознавая странность всех этих форм, а еще больше признавая неудачными такие формы, как pizikė, piziologija и т. п., он побуждал заменять их совершенно литовскими искусственными терминами, например, вместо puzikė или pizikė употреблять esybmokslį и т. д.» (т. 2, с. 568, см. также т. 1, с. 379 и др.). Не раз выступал против искажений международных слов, например: eroplanas = aeroplanas (т. 2, с. 546), divizė = divizija (т. 2, с. 547, 552) и др. Кстати, здесь интересно упомянуть, что некоторые (правда, не слишком многие) термины сам А. Дамбраускас употреблял в написании языка оригинала, то есть вовсе не литуанизированными фонетически (а отчасти и грамматически), например французские chef d’oeuvre’as (т. 2, с. 40), «edition [=édition. – St. K.] de luxe» (т. 2, с. 362), évadés — «оставившие священство, бывшие священники» (т. 2, с. 231), русские «otečestvoviedenije» (т. 2, с. 435), «otsiebiatina» (т. 2, с. 44) и немецкие «Durchsichtigkeit (т. 2, с. 410: тексту не хватает того, что немцы называют „Durchsichtigkeit“), „Kunststück’as“ (т. 1, с. 323), „Lebenslauf“ (т. 2, с. 260), „Lebensphilosophie“ (т. 2, с. 745), „Liebesgeschichte“ (т. 2, с. 72), „Sachregister’is“ (т. 2, с. 248), „übermenschizmas“ (т. 1, с. 255) и „uebermensch’as“. Почти все эти термины написаны в кавычках, поэтому, по-видимому, их следует понимать как цитаты; возможно, иногда они употреблены и по каким-либо стилистическим соображениям.

43

цитаты, возможно, иногда употребленные также по каким-либо стилистическим соображениям. На это, несомненно, указывает употребление русского кукольная комедия: Если пользоваться русской терминологией, это произведение можно было бы назвать «кукольная комедия» — комедия марионеток (т. 2, с. 197). И еще один совершенно странный упрек переводчику Мольерова «Скупого» (Мариямполе, 1920) А. Иешманте: тот, мол, превратил французское блюдо ragout в «литовский рагу» (т. 2, с. 178). Жаль, что этот упрек не был развит и неясно, как, по мнению А. Дамбраускаса, следовало литуанизировать это ragout.

В своих замечаниях о терминах, употребленных в различных изданиях, А. Дамбраускас иногда поддерживал некоторые терминологические предложения. Например, vora в значении «колонна» вполне подходит благодаря своей краткости, хотя в живой речи не встречается (т. 2, с. 544); parlamentininkas (рус. парламентёр), мол, термин «длинный, громоздкий и даже прямо-таки смешной, поскольку „парламентёр“ ведь не имеет ничего общего с „парламентом“», и он предлагал, по-видимому, придуманное им по фамилии Тарлос слово tarlys, поскольку «как человек, посланный сватать, приглашать, называется piršlys, kvieslys, так человек, посланный договариваться, будет tarlys или tarla» (т. 2, с. 547); rikiuotę предлагал заменить на rike (т. 2, с. 543, 549). С другой стороны, iskriestinio apskritimo spindulys в значении «апофема» [= «апотема». – St. K.] — это, мол, «не термин, а скорее определение, только неудачно выраженное» (т. 2, с. 346), а vaškuota paukščių snapo odelė вместо русского восковица «представляет собой описание, а не термин. Для термина хватило бы одного слова vaškuotinė» (т. 2, с. 340). Однако порой у него не было единого мнения. Например, рецензируя учебники арифметики, в одном случае он советует «для каждого понятия употреблять одно название, а не два или больше, потому что это затрудняет детям обучение» (т. 2, с. 416, см. также с. 405), а в другом хвалит использование двух вариантов терминов, поскольку ученики, особенно учителя, смогут сами «сравнить, какой термин лучше» (т. 2, с. 407). На том же основании он одобрил первый номер журнала «Medicinos», начавшего выходить в 1920 г., и заодно вновь вспомнил математические термины: «Что касается терминов, обещают не ограничивать выбор, оставив их отсеивание естественному отбору. Очень правильный подход. Жаль, что наши математики не следуют этому принципу и упрямо хотят навеки сделать свои неудачные воронежские термины [= вечными. – St. K.]» (т. 2, с. 699). Наконец, третью...

44

свободу выбора термина, оставленную читателю, он считает имеющей и хорошие, и плохие стороны (т. 2, с. 338). В одних случаях достоинством считается живость терминов, в других им ставится в упрек безжизненность, искусственность. К большинству терминов из упомянутого ранее «Краткого проекта зоологических терминов» Ю. Элисона придраться нельзя: большая их часть взята из живого народного языка, и поэтому «этот сборник специальных анатомических терминов было бы полезно прочесть каждому любителю родного языка, особенно литератору» (т. 2, с. 340). Хвалит он и их стройность: «Важнейшая их особенность — естественность; читая их, не чувствуешь никакой искусственности, выковывания, даже там, где они, несомненно, искусственно созданы» (т. 2, с. 339). Следует добавить, что А. Дамбраускас хвалил Вайжгантаса за знание народной терминологии. О «Прагедруляй» он писал: «Редкий наш писатель так хорошо знает жизнь наших людей, как Вайжгантас. Можно сказать, нет ни одного уголка жизни, который был бы ему незнаком. Стоит ему заговорить об искусстве ткачества, и сразу видно, что он настоящий специалист, знающий всю терминологию ткачества лучше многих старых ткачей. Когда ему понадобилось описать запрягание лошади, и здесь он изображает все с величайшей точностью, перечисляя все части упряжи, как настоящий знаток» (т. 2, с. 38). Далее он добавляет: «Как любителю-филологу, все эти названия трав, упряжи, узоров поясов и видов тканей были мне интересны и дороги, но как обычный читатель я местами чувствовал себя словно подавленным, стесненным: вместо того чтобы получить поэзию, я оказывался в области филологии. Ведь даже хорошее, если его навязывать без меры, может стать назойливым» (т. 2, с. 39). Здесь уже затронут вопрос об употреблении терминов и терминологической лексики в художественной литературе и целесообразности этого.

* * *

А. Дамбраускас и сам создавал литовские термины, и с большим интересом обсуждал термины самых разных областей, создаваемые или изменяемые другими, а также языковые вопросы в целом. Это показывает, что он был активным деятелем в эпоху создания современного литературного языка. Своей деятельностью он заметно содействовал развитию и распространению литературного языка. Однако его языковой, в том числе терминологической, работе сильно вредило отсутствие более прочных основ языкознания и той области

45

отсутствие основ для такой работы, недостаточное понимание самой системы языка. Поэтому многие языковые исправления, замечания и предложения Дамбраускаса недостаточно обоснованы, а нередко и вовсе необоснованны; прежде всего поэтому значительная их часть не принималась во внимание, тем более что сам он часто был непоследователен и даже противоречил себе. Авторитету Дамбраускаса как работника языка ничуть не способствовало его почти постоянное противодействие трудам Яблонскиса, некоторым его предложениям и даже временами их принижение или высмеивание. Критику Яблонскиса не недоставало ни смелости, ни резкости. Прочитав одного лишь Дамбраускаса, не один человек мог бы подумать, что Яблонскис был каким-то неудачливым филологом, который приносил языку больше вреда, чем пользы. Однако жизнь показала, что многие языковые явления, порицаемые Дамбраускасом у Яблонскиса, прочно укоренились в литературном языке, употребляются по сей день и, несомненно, сохранятся в нём ещё долго. Это свидетельствует о том, что Яблонскис в те уже довольно давние времена создания современного литературного языка, будучи профессиональным языковедом, лучше всех знал живую и письменную речь, лучше всех понимал систему и дух нашего языка. Дамбраускасу этих качеств недоставало. Поэтому он сам немало языковых явлений изучил и усвоил у Яблонскиса. Было бы хорошо, если бы кто-нибудь в будущем подробно исследовал языковые взгляды Дамбраускаса и его собственный язык, а заодно рассмотрел бы, насколько он следовал предложениям Яблонскиса в области орфографии, грамматики и лексики. Как один из выдающихся деятелей конца XIX и начала XX века, он, безусловно, заслуживает этого.

В заключение следует ещё сказать, что деятельность Дамбраускаса в области языка довольно точно, по горячим следам, охарактеризовал А. Салис в некрологе, опубликованном в «Gimtoji kalba»: «Как и во всём, в вопросах языка А. Якштас был строг, порой и чрезмерно резок, но всегда прям».⁹.

⁹ Салис А. Указ. соч., там же.

46

ИЗ ЯЗЫКОВОЙ И ТЕРМИНОЛОГИЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ А. ДАМБРАУСКАСА

Резюме

В статье рассматривается языковая и особенно терминологическая деятельность А. Дамбраускаса (1860–1938), писателя, священника, деятеля религии и науки, работника культуры и печати. Анализ основан прежде всего на собрании его статей и рецензий в двух томах «Mūsų naujoji literatūra (1904–1923)», опубликованном в Каунасе в 1923 году под известным псевдонимом А. Якштас. Почти в каждой статье этого собрания А. Дамбраускас оценивал язык научной и религиозной литературы, учебников и художественной прозы. Он довольно часто обсуждал вопросы правильности языка и терминологии, а также их приемлемости. Некоторые его исправления и предложения были приняты в современном языке, хотя значительная их часть не укоренилась, поскольку была недостаточно обоснованной и чрезмерно субъективной. Его труды пострадали от постоянной полемики с работами и предложениями языковеда Я. Яблонскиса (1860–1930), представлявшего в то время основное направление создания современного литовского литературного языка.

Широкая и разносторонняя деятельность А. Дамбраускаса позволяет утверждать, что он был выдающимся деятелем эпохи создания современного литовского литературного языка и активным участником этого процесса.

Ста́сис КЕЙНИС Институт литовского языка ул. Антакальнё, 6 LT-2055, Вильнюс

Получено 2000 11 17

47