РЕЦЕНЗИИ

О ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ГРАНИЦЕ ТЕРРИТОРИИ ДРЕВНИХ БАЛТОВ

Б. В. Седов, Балто-иранский контакт в Днепровском левобережье, «Советская археология», 1965, № 4, р. 52—62.

Вышедшая в 1962 г. монография В. Топорова и О. Трубачёва «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья»¹ получила широкий отклик в нашей стране и за рубежом. Этот отклик не ограничивается лишь множеством рецензий и аннотаций, но имеет гораздо более важное значение. Упомянутая монография стала предметом содержательного обсуждения и дискуссий, а также стимулирующей основой, побуждающей к дальнейшим поискам и исследованиям². Сегодня ещё слишком рано судить, подтвердятся ли будущими исследованиями все высказанные в монографии мысли и гипотезы, однако важнейшие из них (наличие балтийских гидронимов вплоть до бассейна Сейма, относительная хронология балтийских и славянских гидронимов Верхнего Поднепровья) остаются неопровержимыми.

Одним из важнейших и новейших выводов монографии В. Топорова и О. Трубачёва было установление юго-восточной границы распространения балтийских гидронимов и констатация прямых языковых контактов балтов и иранцев. Этот смелый вывод существенно скорректировал утверждение М. Фасмера о том, что уже в последние века I тысячелетия до н. э. балтов и иранцев разделяли славянские племена. Материальную культуру, отделявшую северных иранцев от южных балтов, археологи обычно называют юхновской культурой (по названию поселения). До последних лет юхновскую культуру единодушно относили к

¹ В. Н. Топоров, О. Н. Трубачёв, Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья, Москва, 1962.

² Например, после выхода монографии «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» на двух состоявшихся широкомасштабных конференциях по топонимике авторы по меньшей мере нескольких докладов, рассматривавшие проблему субстрата балтийских топонимов, опирались и на упомянутую монографию, ср. Ф. И. Гордеев, К вопросу о происхождении гидронима Москва, kn.: Всесоюзная конференция по топонимике СССР (Тезисы докладов и сообщений), Ленинград, 1965, р. 100; А. С. Стрыжак, Основные гидронимические ареалы Средне-поднепровского левобережья, ten pat, р. 131; В. А. Жучкевич, Гидронимические исследования и историко-географическая реконструкция топонимического ландшафта, kn.: III республиканська ономастична (гідронімічна) конференція (тези), Київ, 1965, р. 31; В. П. Петров, Балтика і славіка в гідронімії України, ten pat, р. 115.

239

славянской. Пожалуй, первым усомнился в славянской принадлежности этой культуры Г. Мора, предположив, что она может быть балтийской. Один из наиболее известных археологов нашей страны П. Третьяков, считавший юхновскую культуру славянской, позднее (в 1963 г.) изменил своё мнение. Однако проблема этнической принадлежности юхновской культуры этим ещё не была решена. Эту проблему, используя данные лингвистики, особенно топонимики, и рассматривает археолог В. Седов в своей статье «О балто-иранских контактах на левом берегу Днепра»³. Не вдаваясь в подробности аргументации, можно упомянуть важнейшие выводы, которые очень помогут лингвистам, интересующимся балто-иранскими и балто-славянскими языковыми связями. Прежде всего, автор утверждает, что юхновская культура несомненно является балтийской. Автор пишет: «Детальное сопоставление археологической и топонимической карт раннего железного века свидетельствует о правильности вывода, что большинство иранизмов в Посеймье оставлено другими племенами..., и позволяет предположить, что значительная часть водных названий балтийского происхождения в бассейне Сейма сохранилась с тех времён, когда здесь жили племена юхновской культуры» (с. 57).

Этот вывод, основанный на тщательном сравнительном анализе реликтов материальной культуры в бассейне Сейма, полностью подтверждает гипотезу В. Топорова и О. Трубачёва о наличии прямых контактов между балтийскими и иранскими языками в бассейне Сейма. Однако, вероятно, более всего лингвистов заинтересует дата балто-иранских контактов, установленная в статье В. Седова. Как известно, одними лишь языковыми данными установить эту дату было невозможно (лингвистический анализ гидронимов в лучшем случае может показать только относительную хронологию этих контактов). По мнению В. Седова, балты принесли юхновскую культуру в Посеймье около V—IV вв. до н. э. Вероятнее всего, движение балтов в Посеймье шло с севера, возможно, из бассейна Десны. Следовательно, контакты балтийских и иранских языков должны были начаться около V—IV вв. до н. э. Кроме того, В. Седов пытается определить, как долго могли продолжаться балто-иранские контакты. По его мнению, балто-иранские контакты, начавшиеся около V—IV вв. до н. э., могли продолжаться примерно четыре-пять столетий, то есть до начала нашей эры. Когда балты пришли в Посеймье с севера, иранские (скифские) племена Посеймья, вероятнее всего, не ушли, а до начала нашей эры были ассимилированы пришлыми балтами.

Из сказанного здесь (даже если часть этих утверждений в будущем будет скорректирована) видно, что бассейн Сейма действительно был местом прямых контактов балтийских и иранских языков. Кроме того, теперь уже нет никаких сомнений в том, что балты Посеймья — носители юхновской культуры — представляют собой периферийную группу южных балтов, пришедшую туда с севера позднее и, по-видимому, исчезнувшую раньше других балтов Днепра.

Итак, статья В. Седова «О балто-иранских контактах на левом берегу Днепра», появлению которой отчасти мог способствовать ранее упомянутый вывод из монографии В. Топорова и О. Трубачёва о прямых языковых контактах балтов и иранцев в бассейне Сейма, в свою очередь не только подтвердила этот вывод анализом археологических данных, но и установила балто-

³ В. Седов написал и другие работы, связанные с прошлым балтов: В. В. Седов, Следы восточнобалтийского погребального обряда в курганах древней Руси, «Советская археология», 1961, № 2, р. 103—121; В. В. Седов, Курганы летягов, ten pat, 1964, № 4, р. 36—51, и др.

240

Примерная дата ираноязычных контактов. С методологической точки зрения это очень важно, поскольку топонимика и археология, действуя совместно, могут дать очень важные сведения о древнейшем периоде истории народов. В данном случае интересно то, что топонимика выступила в роли разведчика: следуя по его следам, исследователи других областей не только не ошиблись, но и подтвердили предварительные выводы топонимики.

A. Vanagas

ОЧЕРКИ ИСТОРИИ МОРФОЛОГИИ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

П. С. Кузнецов, Очерки по морфологии праславянского языка, Москва, 1961, 144 p.

П. Кузнецов, известный специалист по славянским языкам, в своей книге рассматривает вопросы формирования праславянских систем словоизменения имени и глагола, затрагивает некоторые моменты развития этих систем в период существования праславянского языка. Автор анализирует языковые явления, связывая их друг с другом. Это позволяет ему достаточно успешно проследить причины, вызвавшие анализируемые явления.

Формирование и развитие праславянской морфологической системы невозможно понять без балтийских языков. В книге П. Кузнецова анализ данных балтийских языков занимает очень важное место. Прабалтийская морфологическая система среди всех индоевропейских языков ближе всего к славянской морфологической системе. По этой причине П. Кузнецов, возможно, несколько преувеличивая эту близость, употребляет термин «общий балто-славянский язык» (общеславянобалтийский язык). «Общий балто-славянский язык» (или праязык) не реконструирован ни в области фонетики, ни в области морфологии. Не удалось реконструировать его и автору рассматриваемой книги. Морфологические системы балтийских и славянских языков сходны, но не идентичны. Так, в системах именного словоизменения есть немало окончаний, которые П. Кузнецов не считает происходящими из одного источника: род. п. ед. ч. лит. rank-os (где -os из *-as) и др.-слав. žen-y (где -y П. Кузнецов выводит из *-om+-s); тв. п. ед. ч. лит. sūnu-mi (где -mi, вероятнее всего, из *-mī; на это указывает жемайтское -mi) и др.-слав. rabo-mъ (где -mъ из *-mi); род. п. мн. ч. лит. vilk-ų (где -ų из *-ōn) и др.-слав. rab-ъ (где -ъ из *-on, поскольку *-ōn в славянском дало бы -ą), тв. п. мн. ч. лит. vilk-ais (где -ais из *-ōis) и др.-слав. rab-y (-y фонетически не могло возникнуть из *-ōis). Перечисленные здесь различия флексии могут быть очень древними, унаследованными от индоевропейской языковой общности. В целом флексия имен в балтийских и славянских языках очень сходна, однако это сходство возникло не вследствие общих инновационных изменений в балтийских и славянских языках, а потому, что балтийские и славянские языки унаследовали его от индоевропейской языковой общности. С учетом этого термин «общий балто-славянский язык» выглядит необоснованным.

При чтении книги видно, что автор намеревается найти общую основу для многих фактов и явлений морфологии балтийских и славянских языков, хотя и различных между собой. Так, П. Кузнецов утверждает (правда, очень осторожно), что «общий

¹ K. Būga, Rinktiniai raštai, I, Vilnius, 1958, p. 566 (išnaša).

16. Lietuvių kalbos gramatinė sandara

241