LEKSIKOS TYRINĖJIMAI

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

СЕМАНТИКА И ЭТИМОЛОГИЯ

SIMAS KARALIŪNAS

1. Некоторые вопросы семантики

Человек живёт и действует в море языковых явлений. Язык всей совокупностью своих значений образует жизненно важную среду самого человеческого существования и является одним из компонентов знакового поведения человека. «Смысл всегда выступает как непосредственная данность: этого человеку достаточно, чтобы жить и действовать в мире, исполненном смысла», — утверждает один из наиболее выдающихся семиотиков наших дней А. Греймас¹. Насколько человеческое мышление и поведение обусловлены языком, продемонстрировали гипотеза Сепира—Уорфа и лингвистический релятивизм Л. Вайсгербера. Теория «семантических полей», развивая которую Л. Вайсгербер выдвинул упомянутый принцип лингвистического релятивизма, была важна не только для изучения отношений язык — мышление и язык — культура, но и дала семантикам и лексикологам структурный метод. Таким образом, вместо двух проблем, решавшихся классической семантикой, — классификации значений и выявления законов семантических изменений, — в последние десятилетия на первый план вышли проблемы дескриптивной семантики и выявления семантической структуры. Отвечая на вопрос, могут ли значения образовывать структуру, Л. Ельмслев указал, что их можно считать образующими структуру по двум причинам: 1) частные значения (significations particulières) зависят от вариантов исчисления, логически выводимых из возможных отношений, предполагаемых при описании формы; 2) общие «значения», или семемы, зависят от ценностей (de valeurs), которые также возникают из формы и определяют возможные корреляции². Несмотря на то, что значения слов относятся к такой области языка, которая труднее всего поддаётся систематизации и формализации, что зачастую неясно, где заканчивается один сегмент плана содержания и начинается другой, и что поэтому здесь благоприятную почву находят субъективизм и произвол, всё же, по-видимому, лексику и значения можно исследовать и более точными методами структурной лингвистики. Такое исследование стало возможным для семантиков благодаря гениальной концепции Ф. де Соссюра о двух планах языка — содержания и выражения (plan du contenu et plan de l’expression) — и позднее установленному их изоморфизму, который позволяет «представлять семантическую структуру как членение семантической вселенной на минимальные единицы значения (=или семы), соответствующие различительным признакам плана выражения (=или фемы)»³.

Исходя из этих кардинальных принципов общей теории языка, ставится задача получить ясную информацию о минимальных семантических элементах (семан-

¹ A. J. Greimas, Du sens. Essais sémiotiques, Paris, 1970, p. 39.

² Л. Ельмслев, К структурной семантике, в: Лингвистические очерки (=Труды Копенгагенского лингвистического кружка, т. XII), Копенгаген, 1959, с. 108.

³ A. J. Greimas, op. cit., p. 40.

5

тических примитивах), а также о количестве и характере их отношений; описав хотя бы ограниченное их число, постулируют структуру семантической теории и предпринимают попытки создать семантическую теорию, основанную на принципах порождающей грамматики.

Какую бы теорию структурной семантики мы ни разрабатывали, структурное исследование семантики, вероятно, прежде всего зависит от структурного исследования лексики. Синхронное описание словаря языка (например, литовского) — такое описание в идеале было бы исчерпывающим — должно содержать как минимум два вида информации: инвентарь простых и составных лексических единиц и структурные модели, в которые входят эти единицы. Инвентарь должен охватывать: 1) существующие в языке морфы (разумеется, абсолютной полноты достичь невозможно), 2) все слова (конвенциональные сочетания морфов) и 3) все фразы (устойчивые группы специфических слов, которые не сводятся к простой сумме слов). Каждый пункт инвентаря следует так или иначе идентифицировать, указывая функцию морфа или слова, приводя синоним или эквивалентное выражение.

Информация второго типа, как уже упоминалось, состояла бы в указании структурных моделей — парадигм, в которые входят лексические единицы. Структурные парадигмы можно выявить, представив лексику в виде «сети». Что это означает, видно из приводимого здесь фрагмента инвентаря, состоящего из словарных элементов (фонологических и реальных), имеющих структуру CV в первом слоге, за которой следует последовательность фонем (ras).

Согласные Гласные a e i u ā ē ī ū ė o etc. k karas keras kiras kuras karas keras kyras kūras kėras koras g garas geras giras guras garas geras gyras gūras gėras goras t taras teras tiras turas taras teras tyras tūras tėras toras d daras deras diras duras daras deras dyras dūras dėras doras p paras peras piras puras paras peras pyras pūras pėras poras b baras beras biras buras baras beras byras būras bėras boras etc.

Такое представление лексики в виде «сети» показывало бы: 1) ячейку для каждой математически возможной комбинации фонем; 2) множество ячеек, не заполненных из-за фонотактических ограничений (например, kāras, kėras, gāras, gėras и т. д. автоматически исключаются, поскольку в литовском языке в именных словах невозможен краткий ударный гласный в начале слова, но ср. pėras «такой титул»); и 3) ячейки, фактически заполненные морфами и словами, которые не⁷. Такой простой математический перечень комбинаций фонем вскоре стал бы чрезвычайно большим и неудобным. Однако, применив фонотактические правила, он

⁴ F. P. Dineen, The Structure of Semantic Elements, Actes du xᵉ congrès international des linguistes, II, Bucarest, 1970, p. 589–593.

⁵ Jerry A. Fodor, Jerrold J. Katz, The Structure of a Semantic Theory, Language, 39, 1963, p. 170–210.

⁶ S. Abraham, I. Evseev and V. Serban, The Bases of a Structural Semantics, Actes du xᵉ congrès…, II, p. 609–611.

⁷ F. G. Cassidy, A Descriptive Approach to the Lexicon, in: Approaches in Linguistic Methodology ed. by I. Rauch and Ch. T. Scott, Madison, Milwaukee, and London, 1967, p. 9–15.

6

число их значительно сократилось бы, если устранить все незаполненные ячейки. Но даже в таком сокращённом виде оно всё равно осталось бы довольно большим; однако этот метод исследования лексики может быть полезен, поскольку он дал бы полный инвентарь морфов языка и их комбинаций, выявил бы структурные связи словаря и помог установить тенденции развития и пополнения словаря. Компьютеры значительно облегчили бы работу по обработке. По убеждению автора этого метода исследования лексики Ф. Кэссиди, идеальное описание лексики и её структурное исследование теперь «within the realm of possibility»⁸.

Структурное описание словаря, надо полагать, послужило бы и семантике. Тогда можно было бы попытаться поставить вопрос о том, не манифестируют ли сегменты плана выражения, принадлежащие одной структурной парадигме или фонологически близким парадигмам, иногда сегменты содержания одной или смежных областей чувственного опыта и мышления. Структурное описание словаря, возможно, позволило бы точнее исследовать и такие сложные явления семантики, как полисемия и её связь с омонимией, которые, как известно, наряду с синонимией, мотивацией слов и характером слов составляют основной объект дескриптивной семантики.

Полисемия, хотя логики и считают её препятствием для коммуникации и мышления, является мощным средством языковой экономии, поскольку она значительно облегчает нашу память. Многозначность слов возникает по нескольким причинам. Контекстуальная вариация семемы обусловлена самым простым фактом: в разных высказываниях слово никогда не имеет абсолютно одного и того же значения. Так, слово knyga имеет конкретное значение, и, кажется, о каком изменении его значения тут может идти речь. Однако для автора книга — одно, для издателя или сборщика — другое, а для книготорговца — третье. Для коллекционера книг она означает одно, для антиквара — другое, для библиографа или библиотекаря — ещё другое, а для читателя — совсем иное. В зависимости от контекста и ситуации, в которых употребляется слово, оно может иметь, и обычно имеет, различные оттенки значения. Некоторые из этих оттенков эфемерны, другие могут развиться в устойчивые смысловые оттенки, которые со временем, по мере увеличения расстояния между ними, могут превратиться в разные значения слова. Большую роль здесь играют также метонимия и метафора. Например, akis, помимо своего основного значения «орган зрения», имеет 21 значение, возникшее вследствие переноса названия на основе различных ассоциаций: «1. ячейка рыболовной сети; 2. петля вязания; 3. петля, отверстие в ремизке; 4. петля для ловли зайцев, лис и других зверьков; 5. небольшая прорубь во льду или незамёрзшее место; полынья; 6. незамёрзшее место в болоте; небольшой участок воды в болотах или в озёрах, начинающих зарастать, и т. д.»

Поскольку функциональную нагрузку значения слова нельзя измерить, нельзя сказать и в какой степени значения одного слова отличаются друг от друга и в какой степени они отличаются от значений другого слова. Иначе говоря, невозможно определить, где заканчивается полисемия и начинается омонимия. Здесь лексикографу приходится руководствоваться исключительно собственным чутьём. Правда, предлагались критерии для разграничения полисемии и омонимии, однако они лишь вспомогательные и не могут решить проблему. Так, полагают, что если два слова одинаковой формы употребляются в одном и том же предложении без осознания их повтора, то говорящий не ощущает между ними никакой смысловой связи. Например, франц. pas «шаг» и pas «не» употребляются в одном предложении: Cela ne se trouve pas dans le pas d’un cheval «Такое встретишь не каждый день». Следовательно, в современном французском языке это два разных слова, хотя оба они происходят от лат. passus

⁸ F. G. Cassidy, op. cit., p. 14.

7

«шаг». При этом исходят также из того, что, дескать, ни один уважающий себя поэт не будет рифмовать два слова, которые он воспринимает как однозначные⁹. В связи с этим можно предложить ещё один критерий для разграничения полисемии и омонимии. Если один алломорф манифестирует те же или близкие сегменты содержания, что и другой алломорф, то манифестируемые ими сегменты содержания можно считать принадлежащими одному слову (но не двум словам-омонимам). Например, kuópti имеет следующие значения: «1. чистить, убирать; ухаживать; 2. обрабатывать, убирать урожай; 3. брать мёд, лазать за мёдом; 4. очищать лён от костры, мять; 5. окучивать, копать, сгребать; 6. хоронить; 7. прятать; 8. заботиться; 9. грабить, хватать, хватать; красть; 10. есть с аппетитом, много есть, хлебать, жрать, уплетать; 11. быстро бежать, идти, мчаться» (см. LKŽ VI 916). Очень близкую группу значений находим также у глаголов 1 kópti, 2 kópti|kópti, 3 kóp-til|kópti (см. LKŽ VI 351–4). Если это так, то глаголы kópti|kópti и kuópti, по-видимому, являются алломорфами, поскольку, кроме того, чередование uo: o в литовском языке вполне регулярно. Следовательно, вместо трёх омонимов, вероятно, будем иметь один многозначный глагол kópti|kópti: «1. чистить, убирать; 2. обрабатывать, убирать (зерно с поля); 3. брать мёд (из улья, дупла); 4. сгребать, зачерпывать, грузить навоз в телегу вилами, вывозить навоз; 5. окучивать картофель, овощи…; сгребать в кучу, складывать в кучу, окучивать; сгребать; 6. хоронить; 7. прятать; 8. брать, грабить, хватать, тащить; 9. жадно есть, уплетать; 10. идти, ехать» (наряду с омонимом kópti «лезть (вверх, вниз, через что-либо…)»), поскольку его связь с глаголом kópti|kópti «чистить, убирать; обрабатывать, убирать (зерно с поля)» и т. д. в синхронном плане не проявляется. Кроме того, здесь может оказаться полезным и следующее явление, отмечаемое в литовской семантике: семемы «(жадно) есть, жрать, глотать, уплетать», «идти, ехать, бежать», «бить, рубить, ударять», «красть» часто соседствуют с другими, разнообразными семемами. Иначе говоря, многие литовские глаголы употребляются метафорически для обозначения упомянутых действий; ср., например, dróžti «резать, заострять, выравнивать ножом или другим острым инструментом; бить, рубить, хлестать, давать; есть, уплетать, пить; быстро идти, бежать, ехать, направляться, проводить черту и т. д.» LKŽ II² 747. По-видимому, и лат. I žaút «сушить, развешивать для сушки» и II žaut «бить, наносить сильный удар и т. д.» ME IV 792–3, если рассматривать их не только диахронически, но и синхронически, — одно и то же слово (ср. лит. džiáuti «вешать, класть сушиться; красть; рубить, ударять и т. д.» LKŽ II² 1016); об этом см. ниже. Подобным же образом, например, лит. káuti «идти, ехать» LKŽ V 450 вряд ли представляет собой глагол, отличный от káuti «бить, убивать; сражаться; ковать (в кузнице)» (ср. отношения между значениями, присущие глаголу dróžti). Правда, здесь ещё следовало бы подумать о том, как поступать с подобными случаями в практике составления словарей и синхронной семантике: возможно, действительно целесообразнее выделять два или несколько слов, считая их омонимами, поскольку во многих случаях значения настолько удалены друг от друга, что проследить их первоначальную связь и тем самым констатировать полисемию помогает лишь тщательный этимологический анализ (см. ниже).

Рассматривая вопросы дескриптивной (синхронной) семантики, мы незаметно подошли к проблемам диахронической семантики. Семантический анализ, как известно, наряду с фонологическим и словообразовательным исследованием является одним из основных аспектов этимологии. При изучении явлений полисемии и омонимии в диахронии, при выяснении отношений происхождения лексем большое значение имеет сформулированный Б. Егером принцип: «… treffen mehrere weit auseinanderstehende Bedeutungen (A, B, C …) in einer

⁹ S. Ullmann, Semantics. An Introduction to the Science of Meaning, Oxford, 1962, p. 179.

8

Если учитывать звуковую форму, этот факт необходимо констатировать. Если эта семантическая последовательность A, B, C… встречается где-либо ещё, то едва ли остаются сомнения в том, что между значениями A, B и C существует — пусть поначалу и не выявляемое — семантическое родство»¹⁰. Обоснованность этого принципа Б. Егер доказал всей своей работой, цитируемой здесь; это лучшее диахроническое исследование семантики балтийских языков. Этот принцип предполагает, что в плане содержания многозначного слова одни значения органически возникают из других и представляют закономерное семантическое развитие. Большинство случаев, несомненно, именно это и показывает. Однако констатация сосуществования двух сегментов содержания в плане содержания одного слова может и не свидетельствовать о закономерном развитии этих сегментов. Ведь слово может заимствовать сегмент своего содержания у другого слова. Чаще всего так происходит, когда слова имеют сходную фонетическую оболочку. Здесь мы сталкиваемся со случаями так называемого «псевдосемантического развития». В частности, тот факт, что французское essuyer означает: 1. «вытирать» и 2. «переносить, выдерживать», не показывает, что эти два выражаемых им сегмента содержания возникли один из другого, поскольку сегмент «переносить, выдерживать» этот глагол получил от essayer «пробовать, пытаться; стараться», который в XVI в. означал также «переживать, переносить, выдерживать»¹¹. Латышское vuobit означает и «сжимать губы для смеха», и «чистить от шелухи, лущить (например, орехи, горох)» ME IV 677. Эти сегменты содержания слишком далеки друг от друга, чтобы можно было найти им параллели в других языках и тем самым подтвердить их диахроническую связь. Нет сомнения, что сегмент содержания «чистить от шелухи, лущить» vuobit получило от рифмующегося слова luōbit «чистить от шелухи, выбирать, лущить». Сложную семантическую инфильтрацию наблюдаем в случае литовских plúoštas и plūoštas: plúoštas «1. текстильное сырьё, тонкие и прочные волокна; 2. плот, паром» в первом значении (ср. алломорф pláustas, у которого такого значения нет), по-видимому, получило его от plūoštas «текстильное сырьё, тонкие и прочные волокна; (сена, соломы, волос и т. п.) пучок, горсть, охапка; букет; полоса, полоска; паром, плот», тогда как plūoštas, этимологически связанное с глаголом plėšti, вероятно, заимствовало у plúoštas значение «паром, плот». По-видимому, причиной сближения планов содержания стало их очень близкое выражение (различаются лишь фонемы š — s). Следовательно, прежде чем утверждать, что отношение между какими-либо двумя сегментами одного плана содержания является результатом регулярного семантического развития, необходимо — насколько это возможно — выяснить, не имеем ли мы здесь дело со случаем «псевдосемантического развития».

2. Этимология литовского džiaugtis

Литовским džiaugti «радовать», džiaugtis «радоваться, веселиться» LKŽ II² 1014 соответствуют в латышском džaugt «услаждать», -tiēs «услаждаться», gáugtîes «радоваться, ликовать; надеяться, ожидать; обещать, быть готовым; жаловаться; milināties, ласкать» ME I 694, «гладиться» EH I 425. Хотя эти соответствия между литовским и латышским языками были установлены давно, надёжной этимологии у литовского džiaugti(s) и его латышских родственных слов до сих пор нет, если не считать нескольких неудачных попыток¹².

¹⁰ Б. Егер, Нераспознанное семантическое родство балтийских слов, K Z, 80, 1966, с. 10–11.

¹¹ J. Orr, Words and Sounds in English and French, Oxford, 1953, p. 157 tt.

¹² E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg-Göttingen, 1962, p. 116–7.

9

Х. Хирт¹³ связывал литовское džiaugiuosi с лат. gaudēo, греч. γηθέω «радуюсь» и, предполагая здесь метатезу согласных, выводил его из *gaudžiuosi. Более древняя форма латинского и греческого слов, как казалось, была *gāu-edh-ējō (или *gāu-adh-ējō)¹⁴. Следовательно, учитывая консервативный характер литовского языка, следовало бы ожидать *goved- (или *govad-), но не *gaud-. Кроме того, отсутствие здесь метатезы легко показать на основании других однокоренных слов в литовском и латышском языках (см. ниже).

Неудачной была и попытка П. Перссона¹⁵: латышское gaugtiês он сопоставлял с древневерхненемецкими goukolōn, gouggolōn «дурачиться, шутить», а латышское gaūbt² — со средневерхненемецким gief «дурак». Прежде всего, как видно, значения сопоставляемых слов сильно расходятся, а главное — исконный начальный согласный корня латышских слов — *d- (не *g-; см. ниже).

Прежде чем перейти к объяснению этимологии, следует отметить, что генетическое отождествление литовского džiaugti(s) и латышского džaugt(ies), gauties, которое кажется вполне очевидным, сталкивается с трудностями фонетического характера. Литовское džiaugti(s) закономерно продолжает более древний корень *deug-: дифтонг eu закономерно превратился в jau, а сочетание *dja- изменилось в dž’a (ср. лит. biaurùs, латыш. blaũrs из *beur-). Рефлексами сочетаний *dj, *tj перед гласными заднего ряда в латышском языке являются ž, ž¹⁶. Именно такие звуки встречаются в словах с рассматриваемым корнем; ср. латыш. ap-žaugties «обвиваться (о растущем вокруг другого дерева)», apžaugties kam ap kaklu «обвиться кому-либо вокруг шеи» EH I 128, žaudīties (наст. вр. -guôs, прош. вр. -dzījuos) «навязываться; быть рядом с кем-либо с нежностью, ласкать, обнимать, целовать (главным образом о маленьких детях); ласкать друг друга» ME IV 790, žauguoties «то же» ibid., žaugas «ласка; чувство, ощущение» ibid., žaugule «возлюбленная, любовница» ibid., žaugzmas «чувство, ощущение» ibid. (ср. лит. džiaūgsmas «чувство большого удовлетворения или удовольствия, веселье, счастье» LKŽ II² 1013). Эти латышские лексемы следует считать регулярными продолжениями корня *deug-.

Из-за того, что вместо ž- находим dž-, Я. Эндзелин (EH I 563) склонялся к предположению, что латышские džaugt(iês), džauga являются литуанизмами. Действительно, эти формы не употребляются в живом латышском языке и известны лишь по более старым латышским словарям (Ланге, «Lettisch-deutsches Lexikon», 1773; Стендер, «Lettisches Lexikon», 1789; Ульман, «Lettisch-deutsches Wörterbuch», 1872). Однако ни наличие dž- вместо закономерного ž-, ни неупотребительность этих форм в живом языке, по-видимому, не являются достаточным основанием считать их литовскими заимствованиями. Случаи, когда латышскому dž, č соответствуют литовские dž, č, встречаются и в других словах; ср., например, латыш. džàut, čuôp², čàpt, čùpt, čupinêt, čuožātiês, čūzinât и лит. džiauti, čiuopti, čiopti, čiūpti, čiupinėti, čiuožti, čiūzinėti. Было бы слишком смело объявить их все заимствованиями из литовского. Тем более что рефлексы древних сочетаний *dj, *tj — dž, č — зафиксированы и в самом латышском языке (в части земгальских диалектов)¹⁷. Именно из этих диалектов формы с dž, č могли попасть в старые латышские словари или распространиться в другие диалекты.

¹³ H. Hirt, BB, 24, 1899, с. 280: «Aus dem lit. stellt sich zu γηθέω und gaudeo džiaugiuos aus *gaudžiuos».

¹⁴ A. Walde- J. B. Hofmann, Lateinisches etymologisches Wörterbuch, I, Heidelberg, 1936, p. 584.

¹⁵ P. Persson, Beiträge zur indogermanischen Wortforschung, Uppsala, 1912, p. 59 tt.

¹⁶ J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīgā, 1951, p. 177 tt.

¹⁷ M. Rudzīte, Latviešu dialektoloģija, Rīgā, 1964, p. 91.

10

Промежуточная стадия фонетического развития *deug- >лат. žaug-*d’aug-, вероятно, отражена в форме g’augtiės. Поскольку имеются данные, позволяющие реконструировать в куршском языке d’, t’, <*d̑j, *t̑j¹⁸, g’augtiės можно считать заимствованным в латышский из куршского языка¹⁹, поскольку в латышском языке палатальные d’, t’ в заимствованиях отражаются как g’, k’. Глагол gaugtiės как раз зафиксирован в западной части Латвии (Дуника). Следовательно, корень *deug- со значением «радоваться» или близким к нему засвидетельствован и в третьем балтийском языке — куршском, в котором, как можно предположить, дифтонг *eu также превратился в jau.

Корневой вариант нулевой ступени чередования džiaug- <*deug- представлен в литовском языке словами džiūgti «начать радоваться» LKŽ II² 1031, džiūga «радость» ib. 1029, džiūgà, džiūgas «тот, кто быстро чему-либо радуется» ib. 1029, džiūgùs «который скоро приходит в радость, радуется, веселый» ib. 1031, džiūgauti «очень радоваться» ib. 1029 и др. Наличие аффрикаты dž перед гласным заднего ряда показывает, что эти формы, вероятно, возникли на основе варианта корня нормальной ступени džiaug- по модели šaukti: šūkti = džiaugti: x. Это подтверждается тем, что у них нет соответствий в латышском языке.

Для выяснения дальнейших связей между džiaugti(s), ap-žaugtiės, džaugt(ies), g’augtiės могут помочь лат. žaugātiės² «без раздумий карабкаться, идти; убегать из стада (в посевы), прыгать (через канавы) (о коровах)», žauga² «корова, которая, неоднократно покидая стадо, забредает в посевы, прыгает через канавы и т. п.; tāds, kas iet tur, kur aizliegts» и имеющее корневой элемент galo- k- žauka «разгульный человек; тот, кто лазает туда-сюда; проститутка и т. п.» ME IV 790.

То, что в основе этих последних латышских слов лежат лат. žauties, žaunuōs, žāvuōs «карабкаться; подниматься высоко; резвиться, быть необузданным; бегать; быстро идти, не считаясь ни с какими препятствиями; без раздумий бежать на что-либо или перепрыгивать через что-либо; идти куда-нибудь без надобности; падать, валиться» ME IV 793, «поспешно куда-нибудь направляться, устремляться; тайком куда-нибудь идти; карабкаться; спешить, бежать; пролезать сквозь что-либо» EH II 817, вполне очевидно; ср. лат. guovis pirmuo dienu ganuos žaugājas… «прыгают друг другу на спину» ME IV 790 s. v. žaugātiės², где ясно видна смысловая связь глагола žaugātiės² с žauties. Лат. žauties соответствует в литовском языке džiūti, džiūna, džiovė «бежать, быстро идти; делать что-либо энергично» LKŽ II² 1016. В плане содержания лат. žauties несколько выделяется сегмент «падать, валиться». Однако то, что это контекстуальный вариант, возникший, вероятно, вследствие метафорического употребления глагола, хорошо показывает лит. Kad džiovė (griuvo) aukštienykas, net kojos užsiriėtė Жежмаряй (см. LKŽ. II² 1016 s. v. džiūti). Родственниками лат. žauties и лит. džiūti в других индоевропейских языках являются др.-инд. dhavate «бежит, течет», гр. ϑέω «бегу», ϑοός «быстрый» (и.-е. *dheu- «бежать, течь»²⁰).

С точки зрения деривации здесь важен тот факт, что балтийский корень *dēu- >*djāu- «бежать, быстро идти; течь и т. д.» был расширен формантом -g-. Поэтому следует отметить, что в латышском языке этот формант есть и у лексем со значением «сохнуть» или близкими смысловыми сегментами, ср. лат. žugt, žugstu, žūgu = žūt «сохнуть» ME IV 835, žugls «тощий» ib. 829 (о связи смысловых сегментов ср. лит. džiūti «становиться сухим, высыхать; худеть, слабеть и т. д.» LKŽ II² 1035). Следовательно, тот факт, что лексемы žaugātiės² «без раздумий карабкаться, идти; убегать из стада (в посевы), (через канавы),

¹⁸ J. Endzelin, Über die Nationalität und Sprache der Kuren, FUF, 12, 1912, p. 59—72; K. Būga, RR, III, 1961, p. 172—4; V. Kiparsky, Die Kurenfrage, Helsinki, 1939, p. 253, tt.

¹⁹ Так уже поступали K. Būga, RR III 174 и J. Endzelīns, ME I 694 (последний не исключает также возможности заимствования из литовских диалектов).

²⁰ J. Pokorny, Indogermanisches etymologisches Wörterbuch, Bern, 1959, p. 259.

11

«прыгать» и žūgt «сохнуть» связаны по форме (общий формант -g-!), что позволяет искать связь и в их содержании, иными словами — предполагать их этимологическую идентичность. Лит. džiáuti «вешать, класть, чтобы высохло; сушить; красть; рубить; ударять» LKŽ II² 1016 (о соотношении его смысловых сегментов см. выше), džiūti «становиться сухим, высыхать; увядать, слабеть, исчезать, погибать (о растениях); худеть, истощаться» ib. 1035, лат. žaut «сушить, развешивать для просушки», žaut «бить, наносить сильный удар; лить; лить, сильно дождить» ME IV 792—3 (о том, что здесь мы имеем одну лексему с полисемией, см. выше), žūt «сохнуть» ib. 838, как известно, имеют несколько этимологических гипотез²¹. E. Berneker²² сравнивал их с др.-инд. dunóti «горит», davah «лес» (< «горение»). J. Endzelynas²³, допуская исходное значение «высыхать, увядать, застывать», связал эти слова балтийских языков с древневерхненемецким tawalōn «исчезнуть, умереть», древнескандинавским dó «застыл (о суставах)», древневерхненемецким touwen, древнеанглийским dōian «умирать», готским dauþs «мертвый». Такая связь сталкивается с семантическими и фонологическими трудностями (в корне германских слов имеется au). В последнее время германские слова этимологизируют иначе²⁴. Опираясь на родство семем «сиять, блестеть, светиться», «накаляться, гореть» и «сохнуть» (ср., например, лат. sūdum «ясная погода; ясное небо», sūdus «сухой; безоблачный, ясный»), F. Specht²⁵ выдвинул гипотезу, согласно которой древнее индоевропейское название неба diēus «сияющее, блестящее небо» (др.-инд. dyáuh «небо, день» и «бог», гр. Ζεύς, лат. diēs «день») продолжает сохраняться в лит. džiáuti, лат. žaut. К сожалению, приведенные ниже факты балтийских языков, которым современные методы лингвистического анализа отдают предпочтение, вынуждают нас отказаться от этой интересной гипотезы²⁶.

Установленная деривационная связь лат. žūgt «сохнуть» (: žūt «сохнуть») и žaugāties² «без раздумий карабкаться, идти; убегать из стада (в посевы), прыгать (через канавы)» (: žauties «резвиться, быть необузданным; бежать; быстро идти, не считаясь ни с какими препятствиями, и т. д.») (у обоих есть формант -g-), как уже отмечалось, позволяет искать связь и в их плане содержания. О том, что семема «сохнуть, становиться сухим», где вторым членом оппозиции непереходность — переходность является «вешать, класть, делать так, чтобы высохло», и семема «бежать, течь, литься» могут быть исторически родственными, прежде всего свидетельствуют лит. šėkti «убывать, высыхать, спадать (о воде); исчезать, уменьшаться, худеть», лат. sikt (наст. sieku = лит. senkù) «пересыхать, убывать (о воде), высыхать» и лат. sicāre «сушить, высушивать; осушать; выпивать; доить, высасывать». Это предположение можно далее подкрепить тем, что к тому же корню, что и балтийские šėkti, sikt, относятся не только гр. (аорист) ἐ-σχ-ετο «иссяк, истощился, высох», др.-инд. á-sakrah «неиссякающий, неистощимый», но и — что особенно важно — авест. hišku- «сухой» (из редуплицированного образования si-sk-us), среднеирл. sesc, валл. hysb, брет. hesp «сухой» (из *sisk̑uo-)²⁷. Лат. siccus «сухой-

²¹ См. E. Fraenkel, LEW, p. 117.

²² E. Berneker, IF, 10, 1899, p. 158.

²³ K. Mühlenbachs Lettisch-deutsches Wörterbuch, IV, p. 793.

²⁴ J. Pokorny, IEW, p. 260.

²⁵ Fr. Specht, Der indogermanische Himmelsgott im Baltisch-Slavischen, KZ, 69, 1/2, 1948, p. 115—123.

²⁶ Ср. также слова M. Mayrhofer: «Однако Ansatz Specht о diēu* — „сиять, светиться“, которое через „гореть“, предположительно, дало лит. džiáuti — „развешивать для просушки“ džiovà — „засуха“, остается сомнительной». — M. Mayrhofer, Kurzgefaßtes etymologisches Wörterbuch des Altindischen, II, Heidelberg, 1963, p. 71.

²⁷ J. Pokorny, IEW, p. 894; M. Mayrhofer, op. cit., I, p. 64.

12

«sas» (из *sikkos с экспрессивной геминатой) и авест. hiku- «сухой» родственны по происхождению др.-инд. sécate, siñcāti, авест. hiñcaiti, hičaiti «выливает, проливает», др.-верх.-нем. sihan «процеживать» (нем. seihen), др.-верх.-нем., др.-сакс., др.-англ. sigan «падать каплями, убывать, течь»²⁸ (и.-е. *seik̑- «выливать, процеживать, стекать, капать» Pokorny IEW 893)²⁹. Ит. asciutto «сухой» продолжает лат. exsūctus, который является причастием прошедшего времени страдательного залога от лат. exsūgo «высасываю, отсасываю» (: sūgo «сосу; всасываю; впитываю»). На основании этих очевидных фактов историческую связь семем «сохнуть, становиться сухим» и «бежать, течь, литься» можно считать доказанной³⁰. А поскольку «бежать, течь» употребляются и о воде, и о человеке, ср., например, vaik as bėga «ребёнок бежит» и vanduo bėga «вода течёт», а также соотношение tekėti: takas, то тем самым становится ясно и то, что лит. dž iauti «вешать, класть сушиться; красть; рубить, ударять», латыш. žaut (žaut) «сушить, вывешивать для сушки; бить, наносить сильный удар», лит. dž iūti, латыш. žūt «сохнуть» и лит. dž iauti «бежать, быстро идти; быстро что-либо делать», латыш. žauties «лазать; подниматься высоко; шалить, резвиться; бежать; быстро идти, невзирая на все препятствия; безрассудно бежать навстречу чему-либо или через что-либо; бесполезно идти куда-либо и т. д.» принадлежат одному и тому же корню, тем более что содержательные сегменты «бежать, литься» обнаруживаются и в самой рассматриваемой основе, ср. латыш. žaut «лить, сильно дождить» ME IV 793. Кроме того, из установленной здесь исторической связи семем «сохнуть, становиться сухим» и «бежать, течь, литься» следует также, что последняя семема, соответственно её алосема «бежать, спешить, быстро идти», первична. Установив это, мы можем вернуться к этимологии dž iaugt(i)s, ap-žaugties, dž iaugt(ies), gāugties.

В содержательном плане рассматриваемых здесь глаголов выделяются следующие основные группы содержательных сегментов: 1) «испытывать радость, веселиться; услаждаться, радоваться, ликовать» (džiaugt(i)s, džiaugt(ies), gāugties); 2) «надеяться, ожидать; обещать, быть готовым; жаловаться» (gāugties); 3) «ласкаться, нежно обращаться; прижиматься» (gāugties), «ласкать друг друга; нежно быть рядом, целоваться, обниматься, навязываться» (žaud zīties, žauguoties); 4) «обвивать, разрастаясь (другое дерево)» (ap-žaugties).

Сегменты «навязываться» и «обвивать, разрастаясь (другое дерево)» довольно близки. Генетическую связь семемы «радоваться» с содержательными сегментами, представленными в латыш. žaugāties² «сходя со стада (в посевы), бежать, перепрыгивать (через канавы) (о коровах) и т. д.» и žauties «лазать; высоко подниматься; шалить, резвиться; бежать и т. д.», также сравнительно нетрудно показать; ср. др.-верх.-нем. frao, frō, frawēr «весёлый, радующийся» (нем. froh): др.-сканд. frār «быстрый, поспешный, стремительный, порывистый», ср.-англ. frow «быстрый, торопливый» (из герм. frawa-), др.-инд. prā́vate «прыгает, скачет»; англ. exult «радоваться, ликовать», которое раньше также значило «прыгать от радости (to leap upward, especially for joy)». Этот английский глагол продолжает лат. ex(s)ultō «прыгаю, подпрыгиваю; бурлю, бушую, волнуюсь; восхищаюсь,»,

²⁸ Ср. A. Walde–J. B. Hofmann, Lateinisches etymologisches Wörterbuch, II, Heidelberg, 1954, p. 533.

²⁹ Ср. также слова J. Pokorny: «наряду с этим корень seik̑- ‘сухой’, который, вероятно, следует объединить с seik̑- ‘выливать’ через ‚стекать, иссякать = высыхать‘», — J. Pokorny, IEW, p. 894.

³⁰ Ср.: «Некоторые (то есть лексемы со значением „сухой“) происходят от понятия „извлекать сок“», — C. D. Buck, A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indo-European Languages, Chicago, Illinois, 1949, p. 1076.

13

«радуюсь и т. д.»; лат. exsiliō «выпрыгиваю; подпрыгиваю и т. д.» — частотный глагол. Его основа — salio «прыгаю, подпрыгиваю», родственный греч. ἄλλομαι «прыгаю»»³¹.

Возникновение других сегментов семантического поля «радоваться» в большей или меньшей степени понятно: для «ласкаться, нежно обращаться; прижиматься» ср. лат. gaudeō «радуюсь, испытываю удовлетворение» и gaudere aliquid «любить, питать пристрастие к чему-либо»; для «надеяться, ожидать; обещать, быть готовым; жаловаться» ср. латыш. priecāties «радоваться», priekš «радость», др.-инд. prināti «радует, веселит; побуждает, призывает, будит; пробует на вкус, испытывает, пользуется; восхищается, любуется, находит удовольствие», авест. frīnaīti «желает, жаждет, хочет, желает кому-либо», гот. frijōn «любить», др.-слав. prijaja, prijati «предвидеть, предчувствовать, заранее обдумывать; быть осмотрительным, осторожным; заботиться; стараться».

Следовательно, имеются веские основания полагать, что лексемы со значением «радовать(ся)» džiaugti(s), ap-žaugtiēs, džaugt(ies), g’augtiēs, вероятнее всего, произошли от исходного глагола džiauti «бежать, быстро идти; быстро что-либо делать», žauties «лазать, высоко подниматься; шалить, резвиться, бегать; быстро идти, невзирая на все препятствия; безрассудно бежать навстречу чему-либо или через что-либо; лить, сильно дождить; бить, наносить сильный удар и т. д.». Лит. džiaūgti(s) имеет в корне краткий дифтонг au (< eu), тогда как džiauti, žauti указывают на прежний долгий дифтонг ēu; ср. также praes. džiauna/džiaū-ja, žāuju/žāunu, praet. džiōvē, žāvu. Однако на существование наряду с корнем с долгим дифтонгом также алломорфа с кратким дифтонгом указывают латыш. žavēt «сушить, коптить» ME IV 794 и žugls «тощий» ib. 829.

3. Этимология лат. džaubt, g’aibt²

Помимо ap-žaugtiēs, džaugt(ies), g’augtiēs, для выражения семемы «sich freuen» в латышском языке употребляются также лексемы с -b- в конце корня: g’aibju, g’aubu, g’aubt² «ergötzen, jubeln», -ties «sich freuen, jubeln; hoffen, erwarten; versprechen, im Begriff sein; sich beklagen» ME I 694, gaubt «achten auf, sorgen für, besorgen (gādat)» EH I 425, g’aubas «das Wehklagen» ME I 694, g’aubigs «ergötzlich» EH I 425, džaubt «sich sorgen, Sorge tragen», džaubtiēs «sich ergötzen; etwas zu tun versprechen» EH I 365. Здесь, как и в случае корня džaug-/g’aug-, в начале корня также чередуются dž-/g’-. Формы с dž- употребляются в верхнелатышских диалектах (Bērzgale, Pilda, Zasa), а формы с g’- сосредоточены преимущественно в юго-западной части верхнелатышского диалекта, у границы с Литвой, распространяясь также на территорию среднелатышского диалекта (Bēzaune, Blīdienē, Kaldabruņa, Krustpils, Liepkalne, Nereta, Saikava, Sauka, Stūri, Sunākste, Susēja, Zasa). Как видно, географическое распространение рассматриваемых форм ничего определённого об их происхождении не говорит. Формы с g’-, по-видимому, пришли в латышский язык из древних балтийских диалектов (возможно, и из литовского), в которых сочетания *dj, *tj могли перейти в *d’, *t’. Как бы то ни было, для нас в данном случае важно, что чередование dž-/g’- предполагает этимологическое *dj- в начале корня. Следовательно, рассматриваемые лексемы имеют корень, прежде имевший вид *djaub- < *deub-, который отличается от корня *d jaug- < *deug- лишь конечным согласным корня.

План содержания лексем с корнями *deug- и *deub- настолько близок, а их фонетическая оболочка настолько сходна, что сама собой напрашивается мысль о генетическом тождестве этих корней. И действительно, именно такое мнение — что g’aubtiēs является поздним преобразованием глагола g’augties или его вариантной формой с чередованием конечных согласных корня —

³¹ A. Walde-J. B. Hofmann, op. cit., II, p. 468.

14

вариацией, и было высказано³². И в литовском, и в латышском языках можно встретить случаи спорадического чередования согласных b/g и p/k, ср. лит. bābas «рогалик, пирог (в детской речи)» LKŽ I² 538: bāgas «то же» ib. 554; brýnas «без имущества, без работы, голый» LKŽ I² 1050: grýnas «…голый; нагой; пустой; бедный, неимущий» LKŽ III 606–7; blúoksnis «ива» LKŽ I² 952: glúoksnis LKŽ III 441, glúosnis «дерево семейства ивовых; верба (Salix)» ib. 442; лат. plùons² «ток, гумно» EH II 305: kluõns «глиняный пол; гумно» ME II 238; praulêt «плесневеть» ME III 379: kraulêt² «гнить» EH I 643; žup­snis «столько, сколько можно ухватить тремя (или двумя) пальцами, немного и т. п.» ME IV 832 (ср. лит. žiùpsnis): žuksnis «горсть, столько, сколько можно охватить руками и т. п.» ib. 829. Однако, как видно, эти согласные чередуются главным образом в начале слова и рядом с сонорными согласными l, r, тогда как корни *deug-, *deub- имеют их в конце корня. Против фонетического выведения одного из этих корней из другого свидетельствует то, что 1) корень *deub-, согласно данным словаря К. Мюленбаха — Я. Эндзелина, не имеет засвидетельствованного алломорфа *žaub-, соответствующего алломорфу -žaug-ties, и 2) в плане содержания лексем корня *deub- появляются сегменты (ср. «sich sorgen, Sorge tragen», «sich beklagen; das Wehklagen»), которых нет у лексем корня *deug-.

Исходя из аналогии džiaùgti(s), ap-žaugtiẽs, džaugti(ies), gaugtiẽs, проще всего было бы, конечно, полагать, что džàubt(ies), gàubt(ies) также образованы от žauties «лазать, взбираться вверх; беситься, быть неудержимым, бегать; быстро идти, невзирая на все препятствия и т. п.». Однако так считать не позволяет упомянутый факт: не засвидетельствован алломорф *žaub-, соответствующий алломорфу -žaugtiẽs, причём *žaub- был бы тождествен корню žauties.

Не может быть случайностью и то, что такие же начальные согласные корня имеют глаголы džáubt-, bju-, -bu «душить» EH II 365, gàubt «резать, душить» ME I 694. В связи с отношением между семемами «sich sorgen, Sorge tragen» и «würgen» можно сравнить лат. sirds man žnaudzəs ME IV 824 s. v. žnaùgt (: žnaùgt «душить, затягивать, туго сжимать; выжимать», лит. žniaùgti «затягивать жни́авгом, сжимать»); семантические отношения между англ. anxious «обеспокоенный, тревожный; нетерпеливо стремящийся, жаждущий», лат. anxius «испуганный, робкий; беспокойный, тревожащийся, обеспокоенный; мрачный, угрюмый, сердитый; пугающий, устрашающий, мучительный» и лат. angō «сжимаю, давлю; угнетаю, душу», а также то, что англ. worry «беспокоиться, тревожиться; мучить, надоедать и т. д.» продолжает среднеангл. worien, wirien «хватать за горло; раздражать, досаждать» и древнеангл. wyrgan «душить, удушать». Следовательно, генетическая связь этих семем не должна вызывать больших сомнений.

Лат. džàubt «sich sorgen, Sorge tragen» по плану выражения и содержания весьма близок к лит. džiaūbia, džiaūbė, džiaūbti «ходить, опустив нос» (Gervėčiai) LKŽ II² 1012. Констатация литовского соответствия окончательно подтверждает высказанную здесь мысль о том, что лат. džàubt(ies) «sich ergötzen etc.; sich sorgen etc.», gàubt(ies) «(sich) ergötzen, jubeln etc.» имеют этимологически отличный корень от лексем ap-žaugtiẽs, džaugti(ies), gaugtiẽs.

С лит. džiaūbti несомненно родственны лит. džiūbti «падать, валиться на землю (всем весом)» LKŽ II² 1029, džiūbinti «бить, сечь; рубить, крошить», džiūbyti «клевать, долбить клювом; бить, сечь; рубить, крошить и т. д.» ib. 1028, džiūboti «рубить, крошить» ib.

³² J. Endzelīns, ME, I, p. 694 s. v. gàubt²; E. Fraenkel, LEW, p. 117.

15

1029, džiaubénti «идти, идти понурившись» ib. 1028. Хотя эти лексемы с нулевой ступенью аблаута и были созданы поздно на основе džiaubti, — чем объясняется, почему в них перед u присутствует аффриката dž и почему им не находятся соответствия в латышском языке, — они могли быть созданы ещё в то время, когда džiaubti всё ещё сохранял более ранние смысловые сегменты, и, следовательно, могут отражать более древнее значение корня džiaub-/džiub- («падать, валиться на землю», «бить, колотить; рубить, крошить» и т. п.).

Лит. džiaubti, лат. gaubt(ies), džaubt(ies) представляют алломорф с нормальной гласной корня e: *deub-, характерной для глаголов с тематическим jo. Их родственниками, представляющими алломорф *doub-, могут быть лит. daūbti «выдалбливать, вырезать; колотить, бить» LKŽ II² 310, daubà «долина, низина, овраг; отверстие, пещера, полость, ниша; логово» ib. 309, daūbas «отверстие, пещера, полость, ниша; логово», «прихлебатель, неряха, лентяй» ib. 310, лат. daūba «ущелье» ME I 443, прус. pa-daubis «долина» Elb. 30, а также лит. dūbti «становиться впалым, образовывать впадину, прогибаться; увязать, проваливаться, тонуть; рваться, разрушаться» LKŽ II² 785 и лат. dubt «проваливаться, оседать, становиться полым», имеющие нулевую ступень корневого вокализма. Все они являются продолжениями ие. корня *dheu-b- «глубокий, полый» Pokorny IEW 267.

Для этимологической идентификации упомянутых лексем важна связь на уровне содержания между daūbti «выдалбливать, вырезать; колотить, бить» и džiaubti «идти понурившись», gaubt «обращать внимание на, заботиться о, хлопотать (gādāt)» и džaubt «тревожиться, заботиться», которую хорошо иллюстрируют, например, лит. rūpėti «заботиться», лат. rūpēt «вызывать беспокойство, тревожить», лит. raūpti «заботиться, печалиться»: raūpti «копать, выдалбливать», raupýti «бурить», серб.-хорв. rūpa «отверстие, яма», др.-сканд. rauf «отверстие»³³.

Генетическую связь семем «тревожиться, заботиться» и «душить» показать сравнительно нетрудно (см. выше), тогда как историческое соотношение семем «тревожиться, заботиться» и «радоваться, ликовать, наслаждаться», надо сказать, остаётся довольно неясным. Наряду с семемой «тревожиться, заботиться, хлопотать», сформировавшейся, как уже упоминалось, на основе семем «выдалбливать, вырезать, бурить», «колотить, бить, забивать, душить» (ср. лат. džaubt(ies) «душить», gaūbt(ies) «убивать, душить»), семема «радоваться, ликовать, наслаждаться» могла возникнуть двумя путями. Можно предположить, что определённую роль здесь сыграла семантическая поляризация, основанная на семантической универсалии «становиться, превращаться в противоположность тому, чем являешься», ср., например, известные лит. brėkšti «рассветать, светать»: жмуд. «темнеть»; smagūs «быстрый, резкий; уютный, приятный; весёлый, в хорошем настроении»: жмуд. «тяжёлый», лат. smags «тяжёлый, обременительный»; лит. viltis «надеяться»: лат. vilties «ошибаться, заблуждаться»; наконец, однокоренные šilti: šalti и др.-слав. kon-bco «конец»: na-čona, na-četi «начать» (из *kin-) и т. д. Возможность такого развития иллюстрирует др.-слав. radъ «который радуется»: др.-рус. roditi «заботиться, очень стараться». Возникновению в плане содержания у džaubt(ies), gaūbt(ies) семемы «радоваться, ликовать, наслаждаться» наряду с семемой «тревожиться, заботиться, хлопотать» могло способствовать также džiaugt(ies), gaūgt(ies): будучи довольно близкими в плане выражения, они могли сблизить и план содержания (об этом явлении см. выше), тем более что в планах содержания этих двух глаголов были некоторые точки соприкосновения, ср. gaūgties «надеяться,».

³³ Dėl semantinės motyvacijos plg.: „Лит. rūpi берет забота“ является „стативною“ формою к активной raūpti „поковыбать“, иначе говоря, безличным глаголом rūpi выражается то состояние человека, которое производится в нём чьим-то постоянным „ковырянием“ (скребением) — raupimas“, — K. Būga, RR, II, p. 545.

16

ожидать; обещать, быть на пороге; жаловаться» и gàubtiēs «надеяться, ожидать; обещать, быть на пороге; жаловаться». Их смысловые сегменты промежуточны между семемами «радоваться, ликовать, наслаждаться» и «тревожиться, заботиться, хлопотать».

СЕМАНТИКА И ЭТИМОЛОГИЯ

S. KARALIŪNAS

Резюме

Рассматриваются возможности структурного подхода в семантике и лексиконе. Блестящая идея Ф. де Соссюра о двух планах языка — плане выражения и плане содержания — и их изоморфизме позволяет применять структурные методы в области семантики и лексикона. Предложенная Ф. Г. Кэссиди сеточная форма представления лексических данных может иметь большую ценность для исследования литовского лексикона. Несомненно, структурное изучение лексикона во многих отношениях способствовало бы дальнейшему развитию семантических исследований. Вероятно, оно обеспечило бы описательную семантику более строгими методами изучения таких сложных явлений, как полисемия и омонимия.

Принцип, установленный Б. Егерсом, во многих случаях позволяет выявлять полисемию в диахронии там, где с синхронной точки зрения обычно усматривают омонимию. Однако в этой связи следует иметь в виду, что возможны случаи «псевдосемантического» развития. Например, вследствие фонемного сходства лит. plūostas «1. волокно, нить; 2. паром, плот», по-видимому, заимствовало первое значение у plūōstas «волокно; нить; пучок».

В соответствии с этим принципом предлагаются этимологии лит. džiaugtis «радоваться, ликовать» и лат. džàubt «горевать, беспокоиться», gàubt² «наслаждаться, радоваться, ликовать». Лит. džiaugtis «радоваться, ликовать» и его латышские соответствия apžaugties «обвивать, обрастая, другое дерево», džiaugt(iēs) «наслаждаться, радовать; получать удовольствие; забавляться», gàugtiēs «радоваться, веселиться, ликовать; надеяться, ожидать, выжидать и т. д.» должны быть деривационно связаны с лат. žaugātiēs² «выпускать стадо на выпас (в посевы), перепрыгивать через канавы (о коровах) и т. д.» и лат. žautiēs «взбираться, подниматься; резвиться, шалить; бежать и т. д.», лит. džiáuti «бежать, спешить и т. д.». Семантический переход от «бежать, спешить, прыгать и т. д.» к «радоваться, ликовать, торжествовать» ясно прослеживается в англ. exult «бурно радоваться; ликовать или торжествовать; (устар.) подпрыгивать, особенно от радости» или др.-в.-нем. frao, frō, frawēr «радостный, ликующий», ср.-англ. frow «быстрый, стремительный» и т. д. Стоит отметить, что лит. džiūti, лат. žūt «сохнуть, высыхать» и лит. džiáuti, лат. žaut «вешать (для просушки)» оказались однокоренными с лит. džiáuti «бежать, спешить и т. д.» и лат. žautiēs «взбираться; подниматься; резвиться, шалить; бежать и т. д.», поскольку семему «сохнуть, высыхать» следует понимать как «вытекать, ускользать, утекать; капать наружу».

Лат. džàubt «горевать, беспокоиться», gàubt² «радоваться, ликовать», вероятнее всего, родственны лат. dzāibt «душить, удавливать; задыхаться», gàubt «убивать, забивать; душить»; для подтверждения их родства ср. семантическое развитие англ. anxious и worry. Поскольку dž- и ǵ- являются диалектными рефлексами согласного сочетания *dj-, соответствием лат. dzāibt, gàubt в литовском служит džiáubti «идти, передвигаясь в состоянии печали». Возможно, что

2. Leksikos tyrinėjimai

17

Эти глаголы относятся к корню, засвидетельствованному в лит. daũbti «выдалбливать; ударять, убивать», daubà «овраг», латыш. daũba «то же», лит. dùbti «становиться полым, впалым», латыш. dubt «проваливаться; обрушиваться». Семантическую аналогию дают лит. rūpėti «тревожиться, беспокоиться», raũpti «то же», raĩpti «копать, выдалбливать», сербохорв. rȕpa «яма». При переходе к значению «радоваться, ликовать» семема «горевать, беспокоиться, тревожиться, быть обеспокоенным» могла развиться по модели семантической универсалии «изменение состояния X» или — что более вероятно — испытать влияние слов džiaugt(iės), gáugt(iės) из-за их фонемного сходства.