ILJA LEMEŠKIN

Карлов университет в Праге

Направления научных исследований: древняя балтийская литература и письменность, сравнительная фольклористика, лексикография, история балтистики.

РУКОПИСНЫЙ НЕМЕЦКО-ЛИТОВСКИЙ СЛОВАРЬ, ПРИПИСЫВАЕМЫЙ ФРИДРИХУ ВИЛЬГЕЛЬМУ ХАКУ В ЧЕХИИ¹

Рукописный немецко-литовский словарь, приписываемый Фридриху-Вильгельму Хааку, в Чешской Республике²

А Н Н О Т А Ц И Я

Хранящийся в Клементинуме лингвистический лексикографический источник, датируемый третьим–четвёртым десятилетиями XVIII века, попал в академическую среду Вены и Праги не позднее 1777 года. В статье рассматривается связанная с Австрией история пражского рукописного немецко-литовского словаря — период 1777–1861 годов. Предпринимается попытка установить владельцев словаря и круг исследователей — его «пользователей». Ставится вопрос, почему и при каких обстоятельствах словарь попал в Вену, а затем в Прагу, и какое значение он имел.

¹ Статья подготовлена в рамках проекта, финансируемого Государственной комиссией по литовскому языку Исследование и подготовка к печати рукописного немецко-литовского словаря, приписываемого Фридриху Вильгельму Хааку (начало XVIII в.) (договор № K-4/2012, заключён 01.02.2012).

² Статья написана в рамках проекта «Исследование и подготовка к печати рукописного немецко-литовского словаря, приписываемого Фридриху-Вильгельму Хааку (начало XVIII^th века)». (Договор № K-4/2012, дата заключения 01/02/2012).

К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: немецко-литовский словарь, лексикография Восточной Пруссии, Фридрих Вильгельм Хаак, Матей Филоном Бенешовский, Йозеф Валентин Злобицкий, Йозеф Добровский, Павел Йозеф Шафарик, Франтишек Ладислав Челаковский, Леопольд Гейтлер.

К Л Ю Ч Е В Ы Е С Л О В А: немецко-литовский словарь, лексикография Восточной Пруссии, Фридрих-Вильгельм Хаак, Матуш Бенешовский Филоном, Йозеф Валентин Злобицкий, Йозеф Добровский, Павел Йозеф Шафарик; Франтишек Челаковский, Леопольд Гейтлер.

318

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Приписываемый Фридриху Вильгельму Хаку рукописный немецко-литовский словарь в Чехии

АННОТАЦИЯ

Литуанистический лексикографический источник, хранящийся в Клементинуме и датируемый третьим и четвертым десятилетиями 18^th века, попал в академическую среду Вены–Праги не позднее 1777 года. В статье анализируется история пражской рукописи немецко-литовского словаря в Австрии в период 1777–1861 годов. Предпринимается попытка установить владельцев словаря и исследователей — «пользователей». Ставится вопрос о том, почему и при каких обстоятельствах словарь оказался в Вене, а позднее в Праге, и какое значение он имел.

Кодекс под названием Hacke. Lexicon Lithuanicum (надпись на корешке) в настоящее время хранится в Клементинуме, в Отделе рукописей и старопечатных изданий Национальной библиотеки Чешской Республики (Národní knihovna Oddělení rukopisů a starých tisků, шифр XVI.F.30). Рукописная книга, датируемая третьим–четвертым десятилетиями XVIII века, состоит из двух частей. Первая (2r–344v) — немецко-литовский словарь, представляющий группу копий из Малой Литвы, к которой относятся: Lexicon Lithuanicum³, словарь Краузе⁴, словарь Рихтера⁵, Clavis Germanico–Lithvana⁶, словарь под шифром Msc. 84 4^o7. Вторая часть (начиная с 345r) — гораздо более оригинальный и передовой лексикографический замысел Observatio de origine Verborum Littwhaniorum, точнее, его начало (подробнее о рукописном источнике, его структуре, характере составных частей и авторстве см. Lemeškin 2012, 2013). Судя по водяным знакам, лексикографический памятник, созданный в Малой Литве, вероятно, вскоре оказался в Галле. Об этом свидетельствует дарственная запись (1r), содержащая упоминание о Галле и приписывающая авторство словаря Фридриху Вильгельму Хаку (Friedrich Wilhelm Haack):

Автор Хаке был проповедником в Литве. Учился в Галле. Его языковое= руководство, как полагают, было напечатано в сиротском доме. Дар от [Д.] Баумгартена

³Середина XVII века; хранится в Отделе рукописей и старопечатных изданий Библиотеки Академии наук Литвы: ф. 137–10; факсимиле: Lexicon Lithuanicum 1987.

⁴Третье–четвертое десятилетия XVIII века; хранится в Литовском институте литовского языка и литературы: рукописи, ф. 1 – 5792. О датировке рукописи см. Drotvinas 1984.

⁵Словарь Рихтера (или Клайпедский словарь) датируется 1728 годом; хранится в архиве учреждений Франке в Галле: AFSt J 84.

⁶Хранится в Отделе рукописей и старопечатных изданий Библиотеки Академии наук Литвы: ф. 137 13–14; издан Винцентасом Дротвинасом в 1995–1997 годах — Clavis Germanico-Lithvana 1995–1997.

⁷До Второй мировой войны хранился в фонде Резы в Тайном королевском архиве Кёнигсберга; в настоящее время считается утраченным.

Straipsniai / Articles

319

ILJA LEMEŠKIN

«Автор Hacke был проповедником в Литве. Учился в Галле. Его языковая работа должна быть / вероятно, издана в типографии Вайзенхаузе. Подарил Баумгартен».

Следующая провениенция (1r) указывает уже на иной контекст существования лексикографического памятника — академический контекст Австро-Венгрии:

Ex Libris Josephi Zlobický Professoris litteratura Bo= hemica Vienna 1777.

В 1875 г. чешский славист и литуанист Леопольд Гейтлер (1847–1885) скромно воспользовался данными рукописного словаря. В свои Beiträge zu Nesselmanns litauischem wörterbuch он включил (Geitler 1875: 74–123) лексемы merlė (с. 96), patupėlis (с. 103) и pranaras (с. 104) с примечанием aus einem in der prager bibliothek aufbewahrten lit. wörterbuche. Неясно, в каком году использованный им словарь попал в «Пражскую библиотеку», то есть в тогдашнюю Императорскую королевскую публичную и университетскую библиотеку Праги. Библиотечная печать REGIAE BIBLIOTH. ACAD. PRAGEN., проставленная на нескольких листах рукописной книги, использовалась с момента основания библиотеки, то есть с 1777 г., до начала XIX в. Словарь также фигурирует в самом раннем (первая половина XIX в.) описании библиотечных фондов, а именно в его основной части, охватывающей период до 1861 г.

Таким образом, лексикографическая работа, происходящая из Малой Литвы, документально засвидетельствована на территории Австро-Венгрии уже в период 1777–1861 гг. При этом возникают следующие вопросы:

1. Когда именно — в 1777 г. или ранее, почему и при каких обстоятельствах словарь стал собственностью Йозефа Валентина Злобицкого (Zlobický)?

2. Почему и когда словарь из Вены отправился в Прагу, по чьей инициативе он попал в фонд публичной университетской библиотеки?

3. Каким пражским балтистам был доступен словарь, то есть как и на что он повлиял в развитии чешской филологии XIX в.?

Ответы на эти и другие вопросы мы будем искать в данной статье.

1.

Чтобы осветить возникновение литуанистического лексикографического материала, его распространение и актуальность в Чехии, сначала обратимся к более ранней эпохе. Обращение к истории лингвистики, а именно к концу XVI века, помогает лучше понять отношение пражских филологов XVIII–XIX веков к лексическим ресурсам балтийских языков.

На уровне чистоты языка литуанистическая тема впервые звучит в Чехии в 1587 году. В Праге вышел труд праслависта Мотеюса Филонома Бенешовского (Matouš Benešovský Philonomus, 1550–1595) Knijžka slow Czěských wyložených

320

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui

priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

Книжка чешских слов с объяснением, откуда они происходят и что означают, Национальная библиотека музея, шифр: 26.D.41

откуда они происходят (то есть) и что означают («Книжка чешских слов, объясняющая, откуда они произошли и каково их значение») считается первым этимологическим словарём славянского языка. Литовский язык фигурирует в нём не в основном тексте (как принято сегодня), а в авторском предисловии, где излагаются идеи очищения чешского языка. Необычна и роль литовского языка в этом предисловии — если смотреть на неё с современной точки зрения. Он понимается не как одна из полноценных реализаций предисловия, а как устрашающий пример. Литовский язык здесь превращается в эколингвистическое пугало, которое должно предостеречь более сознательных чехов и направить их к чистой чешской речи:

Насколько же мы будем отличаться от попугая, сороки и других птиц, умеющих говорить человеческим языком, но лишённых разума, поскольку не знают, что говорят? Итак, когда мы примешаем к своему языку множество немецких и латинских слов и перестанем их понимать, то уподобимся тем неразумным птицам, которые, как им предложили щебетать, так и начинают говорить (как их научили). В конце концов неизбежно получится, что у нас будет смешанный язык, как у Литвы — народа, который, согласно своему названию, состоит из разных племён, поскольку Litva — это

Straipsniai / Articles

321

ILJA LEMEŠKIN

Collectium nomen — собирательное название множества разных людей, которые [эти люди] образуют одну путаницу из греков, славян, итальянцев и немцев. Поэтому я не так уж удивляюсь необразованным людям, которые, не задумываясь о смысле [значений], как попало повторяют за другими. Меня удивляют те, кто выдаёт себя за учёных или действительно [таковыми] является, но включает в свои сочинения множество неизвестных, неприятных и зачастую действительно трудных для произношения слов. Зачем это слово Erbanuńky, зачем Halspant, Armpant и другие неудобные слова, непонятные бесчисленному множеству людей? Почему я не должен говорить по-чешски Přezwědnějí, а вместо этого употреблять испорченное греческое слово pranostyka, которое затуманивает значение и смысл? (Benešovský 1587: 6–7)⁸

Кажется необычным, что М. Бенешовский, известный также как автор Grammatica bohemica 1577 года, устрашает современное ему общество именно литовским языком. Чешское ухо должно было воспринимать его как нечто неслыханное. Возможно, столь же резкое утверждение о каком-нибудь более доступном чехам языке вызвало бы возражения читателей. Далёкий пример якобы «загрязнённого» и «смешанного» языка в этом отношении мог оказаться куда удобнее. Однако, каковы бы ни были соображения автора, говоря о характере литовского языка и высказывая о нём некоторые суждения, он всё же должен был опираться на что-то конкретное.

Нельзя исключать, что у него был определённый личный, то есть непосредственный, пусть и фрагментарный опыт (есть основания полагать, что он ненадолго побывал в Польше в качестве сопровождающего при посольстве). Мнение об этом языке он мог перенять и из других источников, то есть лишь повторить в своём труде. Можно указать и вероятный источник. Такие сведения в Чехии мог распространять чешский иезуит Балтасар Гостоунский (*1535–1600 06 07), который, вернувшись из Вильнюса в 1571 году, преподавал в Пражском иезуитском коллегиуме латинский и греческий языки, а также теологию (подробнее см. Narbutas 2011: 58–60). Именно в это время в названном коллегиуме должен был завершить обучение Матей Бенешовский (о его намерении окончить учёбу у иезуитов мы узнаём из документальных источников; подробнее см. Koupil 2007: 223–234). Представление о литовском языке как о смеси языков могли сформировать иезуиты, основавшие Виленский коллегиум, но оно могло унаследоваться и от более ранних времён. Его отражения встречаются уже в XIX веке, например в литературной полемике Симонас Даукантаса с учёными мужами, в глазах которых «литовский язык будто бы представляет собой смесь всевозможных языков» (Daukantas 1976: 64). Кроме того, следует учитывать ещё одно важное обстоятельство. М. Бенешовский был тесно связан с Эмаусским монастырём, где служил настоятелем до 1592 года. В этом утраквистском монастыре Нового города Праги, ныне также называемом Na Slovanech, славянская литургия сохранялась дольше всего (Hůňáček 1975). Считается, что здесь, согласно замыслу основателя Карла IV и его политическим планам, сосредоточивались силы и соответствующие книжные ресурсы, необходимые для расширения империи на восток. В начале века это исключительно важное для славянской письменности место, по-видимому, пригодилось и Франциску Скорине, который, согласно атрибуции Петра Войта, изобразил монастырь в знак благодарности в своей русинской пражской Библии — иллюстрация Осада Иерусалима (Книги... царств... Praha, 1518, f. 183; Voit 2014). К сожалению, наша

⁸ Этот и другие переводы цитат выполнены автором статьи.

322

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

описание монастырской библиотеки не дошло до наших дней, поэтому мы не можем судить о хранившихся тогда в монастыре славистических и балтистических памятниках.

Как бы то ни было, мнение о свойствах литовского языка, распространённое в Праге в 1587 г., возникло на основе сопоставления со славянскими языками, которым непосредственно посвящена рассматриваемая книга. Грамматическое строение последних, то есть славянских языков, к тому времени уже было неплохо описано (в том числе благодаря самому М. Бенешовскому), однако грамматики литовского языка пришлось ждать до 1653 г. Естественно, неблагоприятное отношение к литовскому языку обосновывалось не сопоставлением грамматических особенностей, а рукописными памятниками нелингвистического характера, в частности их лексикой. Таким образом, в рамках теории компонентов (Dini 2009) интерпретировались лексические ресурсы. В словаре литовского языка соответственно выделялись составляющие его слои: греческий, славянский, итальянский и немецкий. Для этой цели лучше всего подходили именно лексикографические источники (в Средние века — источники типа Эльбингского словаря). На их основе, особенно за пределами этнической Литвы, долгое время судили о специфике языков и их взаимных отношениях. Этот метод работы, к сожалению, не ограничивался временем, когда в Чехии складывалась сравнительная филология.

Он был распространён в XVIII в. и даже в первой половине XIX в. Традиционная, унаследованная с древности склонность работать со словарями, вероятно, обусловила появление словаря немецкого и литовского языков Малой Литвы сначала в Вене, а позднее в Праге.

Обращение к книге М. Бенешовского раскрывает ещё одно важное обстоятельство, которое и в конце XVI в., и в начале XIX в. побуждало интересоваться литовской лексикографией и изучать её. Словари литовского языка имели особое значение для установления распространения славянских языков, соответственно народов. В труде М. Бенешовского это стремление реализовано наглядно. Подчёркивая значение «чешско-славянского языка» и принижая немецкий язык, автор пытается охватить всю обширную географию славянского мира:

Вторая причина побуждает меня издать этот труд — чтобы все немцы знали, что немецкий язык как смешанный язык принадлежит не только немцам, но и многим другим краям, например Баварии, Швабии, Нидерландским землям и

Straipsniai / Articles

323

ILJA LEMEŠKIN

другим, более известным им. Точно так же и чешский язык существует не только в самой чешской земле, но есть более ста земель, где говорят на нашем славянском языке: Чехия, Моравия, Силезия, Лужицы, земли Малой Польши и Великой Польши, Мазурия, Подляшье, Великая Русь, Белая Русь, Волынь, Подолия, Киевская земля, Северщина, земли кашубов и многие другие в Королевстве Польском. Кроме того, множество областей в Московском княжестве. У сербского народа — многие земли под властью турок. В Королевстве Венгрия, в Далмации, Хорватии, Болгарии, Либурнии, Словении, Королевстве Босния. Все эти народы пользуются одним славянским языком, поэтому наш язык не может быть узким.

[...] На каком языке Цицерон снискал большую славу и похвалы? — Конечно, на своём родном. Также и Демосфен прославился как красноречивый оратор на том языке, на котором родился. Мы также знаем, что ни греческий, ни латинский язык не могут сравниться со славянским, поскольку все те греческие земли уже говорят по-славянски. И во владениях турок широко распространился хорватский язык. Греческий и латинский языки погибли, немного смешиваются среди учёных людей, но нет ни одной отдельной земли, где говорили бы по-гречески или по-латыни. А наш язык охватил большую часть мира в такой мере, что ни один другой [язык] под небесным сводом не может сравниться с ним в полной мере. (Benešovský 1587: 5, 7–8)

Само собой разумеется, что из-за своей мнимой загрязнённости литовский язык не включается в число престижных славянских языков. Collectiuum nomen Литвы не находим в длинном перечне славянских земель между Чехией, Моравией, Силезией, Лужицами, Польшей и т. п. Аргументацию автора определяет уровень лингвистической мысли XVI в. С современной точки зрения характер исследований того столетия выглядит довольно необычным, однако своей прогрессивностью удивляет главный вывод: литовский язык не принадлежит к славянским языкам. Значение этого вывода 1587 г. особенно ясно в контексте филологии первой половины XIX в., когда балтов ещё нередко причисляли к славянам. Не вызывает сомнений, что словарь из Галле в XVIII–XIX вв. был востребован и привлекателен для решения актуального со времён М. Бенешовского вопроса о взаимоотношениях балтов и славян. Вероятно, поэтому словарь появился в Вене, а позднее и в Праге.

Преемственность идей и лингвистических исследований хорошо иллюстрирует деятельность чешского филолога первой половины XIX в. Франтишека Ладислава Челаковского (Čelakovský, 1799–1852). Как балтист Ф. Л. Челаковский впервые проявил себя в 1825 г., издав Slowanské národní písně (т. 1 — 1822, т. 2 — 1825, т. 3 — 1827). Во второй том он включил три литовские песни, взятые из сочинения Филиппа Руигиса «Исследование происхождения, характера и свойств литовского языка»: Laučenj newěsty (Asz atsisakiau sawo mocžuttei…, с. 200–202 = Ruhig, № 3, с. 77–78), Nepracowité děwče (Asz turrėjau žirgužėli…, с. 202–205 = Ruhig, № 2, с. 76–77), Dceruška wyprowodziwšj milého (Anksti rytą, rytūži…, с. 205–206 = Ruhig, № 1, с. 75–76). Все песни этого объёмного трёхтомного сборника изданы на языке оригинала с параллельным переводом на чешский язык. Это делалось для того, чтобы читатель своими глазами убедился в родстве языков. Появление литовских песен в этом сборнике показывает, что составителя интересовало сходство балтийских и славянских языков.

324

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

Почему литовские песни появились в сборнике славянских песен, довольно подробно объясняет сам Ф. Л. Челаковский, опираясь на языковые аргументы и утверждения М. Бенешовского:

Эти три очаровательные песни взяты из трактата Руигиса о литовском языке, приложенного к его словарю и грамматике его сына. Лессинг и Гердер достаточно рассказали об их красоте. Справедливо ли или нет, но принадлежат ли они сборнику «Славянские песни»? На это — и на другой, ещё более важный вопрос: можно ли причислить литовский язык к славянским языкам? — легко ответить.

Сравнивая грамматический строй и словарь литовского и славянских языков, сразу замечаешь, что все многочисленные славянские языки больше похожи друг на друга и теснее связаны между собой, чем любой из славянских языков с литовским, если сравнивать их с обеих сторон. Пока не решено, к каким из более самостоятельных языков можно отнести эту смесь языков многих народов. Не решено, можно ли (как утверждает и доказывает учёный поляк г-н [Ксаверас] Богуш) назвать её самостоятельным языком, близкородственным латышскому, иначе говоря, куршскому языку. Руигис в вышеупомянутом труде считает греческий язык прародительницей литовского и приводит в доказательство около четырёхсот слов, звучащих одинаково или имеющих один и тот же корень. Однако и славянские языки с таким же основанием можно считать его прародительницей.

Straipsniai / Articles

325

ILJA LEMEŠKIN

Просмотрев словарь того же Руигиса (хотя и неполный), я нашёл более шестисот слов, которые сходно звучат или имеют общий корень⁹ со славянскими языками, не считая сложных и производных слов. Однако я согласился бы с тем, что грамматический строй литовского языка имеет больше общего с греческим, чем со славянскими¹⁰ языками, хотя и этого сходства довольно мало. Другое родство обнаруживается с латинским и германскими языками, а также с языком ромов (цыган¹¹), однако его причины следует искать дальше, обратившись к санскриту. Из этого видно, что, даже если литовский язык и нельзя причислить к славянским, всё же этот язык — вместе с латышским и исчезнувшим древнепрусским (насколько можно судить по его остаткам) — по более близкому родству тяготеет к славянским языкам, а не к греческому, латинскому и германским, и потому его следует хотя бы отчасти отнести к нашей языковой семье.

Итак, пусть и здесь, на этих страницах, литовские песни воспринимаются как более дальние родственники славянских песен. Доктор Реза обещал вскоре (1818) издать более полный сборник литовских песен; произошло ли это, не знаю. (Čelakovský 1825: 220–222)

В 1825 г. «Славянские народные песни» была опубликована довольно подробная заметка о литовском языке, его характере и отношении к другим языкам, прежде всего славянским; в этой заметке очевидна текстологическая связь с пражской лингвистической публикацией 1587 г. (М. Бенешовский: Nebo Lytwa geft Collectium nomen / lidu množ[t]wí rozličného znamenagicy / Kterýž z Ržckého / z Slovanského / z Wlafkého a z Německého yazyku gednu zpllete-

⁹ Исследователь и толкователь славянских языков может легче объяснить и вывести из литовского языка происхождение некоторых слов, которое трудно установить по словарю (ресурсам) родного языка. Например, слово nevėsta, лит. nevėdes, происходит от vedu, инф. vesti, что означает: а) наше «веду», б) «женюсь, выхожу замуж», подобно латинскому ducere (uxorem). Итак, наше nevėsta как будто означает «не водимая», «не выданная замуж», несмотря на мягкое ė, которое в славянской речи легко переходит в мягкое [е]. Также pljce [лёгкие] происходит от iszplečiu и т. д.

¹⁰ Уместно отметить, что окончанию 1-го лица единственного числа настоящего времени –u (или –mi, как в греческом) повсюду неизменно соответствует инфинитив на –ti, как и в славянских языках; оно точно так же чередуется, например: metu, mesti, glaudžiu, glausti и т. д.

¹¹ Например, лит. ašzara, рум. avs «слеза», avsapav «плакать»; лит. bàras, рум. bar «огород»; лит. butinay, рум. but «много»; лит. rändas, рум. randav «шкварки»; лит. rytas, рум. ratàha «поутру» и т. д.

326

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

«молодые маги — Ф. Л. Челаковский: До сих пор не решено, к какому из самостоятельных языков причислить этот многонациональный говор — имело большое значение. Подробный ответ на вопрос, поставленный Ф. Л. Челаковским, в середине века дал Август Шлейхер (Schleicher 1853: 320–334).

Рассуждение Ф. Л. Челаковского важно для нас в связи с рукописным немецко-литовским словарём, хранящимся в Клементинуме. Издание 1825 года свидетельствует, что, работая со словарём П. Руигиса, Ф. Л. Челаковский отобрал более шестисот слов, которые звучат похоже на слова славянских языков или имеют с ними общий корень. Эти лексемы составили ядро словаря литовского языка, целью которого было раскрыть сходство литовского и славянских языков. Это ядро общей балто-славянской лексики расширялось с 1825 года примерно до 1852 года, причём расширялось именно на основе интересующего нас лексикографического труда Малой Литвы (об этом далее).

Таким образом, можно сделать несколько общих выводов, связанных с появлением рассматриваемого немецко-литовского словаря и его рецепцией в Чехии:

a. Рукописный словарь, приписанный современниками Ф. В. Хаку, не является местным ни по отношению к Праге, ни к Вене. Он не происходит из собрания монастыря Эмаус, его создали не иезуиты, работавшие в Вильнюсе (в этом смысле первое знакомство с лексикографическим памятником вызвало разочарование). Появление словаря в Австро-Венгрии — вторичное, позднее явление, обусловленное академическими и лингвистическими соображениями;

b. Использование лексических ресурсов (в том числе литовского языка) и применение теории компонентов для определения свойств исследуемых языков были характерны для языкознания в Чехии по меньшей мере с конца XVI века. Это способствовало систематическому собиранию рукописных, а позднее и печатных словарей и работе с ними. Подобная методика применялась уже в начале XIX века;

c. Появление в Австро-Венгрии литуанистических материалов, в том числе словаря Малой Литвы, было обусловлено давно актуальной проблематикой сравнительного славянского языкознания и отношений между балтийскими и славянскими языками.

2.

Первый известный владелец словаря в Австро-Венгрии в провенансной записи 1777 года назван профессором литературы Богемии в Вене. Й. В. Злобицкий (1743–1810) занимал эту должность с 7 октября 1775 года до самой смерти. Назначение первым профессором чешского языка и литературы Венского университета было связано с его организаторскими заслугами, прежде всего с подготовкой плана преподавания славянских языков Entwurf eines Slawischen Instituts, целью которого было реформировать Венское высшее учебное заведение, включив в учебную программу преподавание живых языков. Ещё раньше, 24 октября 1773 года, Мария Терезия за другую заслугу (перевод на чешский язык в 1773 году руководства по акушерству Wedenj k prawému, a dokonalému Babjmu Uměnj: we Wjdni s Sjulcowým Pjſmem)

Straipsniai / Articles

327

ILJA LEMEŠKIN

назначила Й. В. Злобицкого преподавателем чешского языка в Императорской и королевской Терезианской военной академии в Винер-Нойштадте.

Доходы в университете были недостаточными, поэтому талантливому филологу пришлось служить чиновником в Высшем судебном учреждении (Oberste Justizstelle), где он также дослужился до высокого чина. Немало времени и сил он вынужден был тратить на цензорскую деятельность и переводы; кроме того, он подрабатывал частным учителем детей венских аристократов. Разносторонняя деятельность Й. В. Злобицкого мешала научной работе, поэтому большинство его замыслов осталось нереализованным или незавершённым; в их числе — составление грамматики славянских языков.

Создание сравнительной грамматики славянских языков было тесно связано с преподаванием в военном училище, а с 1775 года — в Венском университете. Концепция славистики раскрывается в уже упоминавшемся учебном плане, подготовленном Й. В. Злобицким, Entwurf eines Slavischen Instituts (Reichel 2004: 238–242). Согласно ему, славистические дисциплины изучались на лекциях (по три-четыре часа в неделю), часть которых проходила в квартире учёного. Там (ныне Bäckerstraße 14) двухсеместровый курс начинался с введения в славистику, которое не могло обойтись без рассмотрения литовского (балтийского) языка. Преподавание на дому (напротив университета, через улицу) было удобно тем, что исследователь при необходимости мог в любой момент взять нужное издание или рукопись из своей личной библиотеки (в том числе немецко-литовский словарь), использовать их на занятиях или одолжить. Во введении, среди прочего, рассматривались разнообразие славянских языков, праславянский язык и причины его распада. К сожалению, сравнительная грамматика славянских языков так и не была завершена и опубликована. Примерно в восьмидесятые годы XVIII века исследователь передал подготовительные материалы своему ученику Максимилиану Вацлаву Шимеку (1748–1798), однако «неблагодарный осёл» (как учитель позднее назвал продолжателя своей работы) не завершил проект (подготовленные Й. В. Злобицким материалы по грамматике чешского языка были некорректно опубликованы Шимеком под собственным именем, без дополнений и изменений: M. Schimek, Handbuch für einen Lehrer der bömischen Literatur, Wien: gedruckt bei Christian Friederich Wappler, 1785)¹².

Трудно судить, в каком году и почему рукописный немецко-литовский словарь покинул огромную личную библиотеку Й. В. Злобицкого. После смерти филолога библиотеку постигла печальная участь. Книжное собрание из 17 000 единиц, к сожалению, было рассеяно и со временем исчезло. В нашем распоряжении есть только описи, составленные по инициативе наследников филолога, которые позволяют представить содержание библиотеки. Одна известная нам опись хранится в Вене, другая — в Праге, однако ни в одной из них словарь не указан.

¹²Рукописное наследие Максимилиана Шимека подробно изучала габилитированный доктор Татана Выкыпелова (Vykypělová 2012). Исследовательница охотно консультировала нас по фрагментам рукописной грамматики всех славянских языков, составленной М. Шимеком. Здесь нет никаких упоминаний или соображений о литовском языке. Лексикографические источники также не упоминаются.

328

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

Источник под названием Katalog slavik knihovny J. V. Zlobického, хранящийся в библиотеке Национального музея Праги (Knihovna Národního muzea, IX E 37a), указывает (27r–28v):

Straipsniai / Articles

329

ILJA LEMEŠKIN

1747 Литовско-немецкий и немецко-литовский словарь. Кёнигсберг. 8°.

1755 Библия, то есть: Весь Святой Писаный Закон Ветхого и Нового Завета. Королевец. 8°. 880 с.

1754 Пророки, с теми книгами, которые называются апокрифами. Королевец. 8°. 891–1416.

1755 Новый Завет. Королевец. 8°. 364 с.

По сути, перед нами два издания: литовско-немецкий и немецко-литовский словарь П. Руиги 1747 года (Littauisch-deutsches und deutsch-littauisches Lexicon, worinnen ein hinlänglicher Vorrath an Wörtern und Redensarten, welche sowol in der H. Schrift, als in allerley Handlungen und Verkehr der menschlichen Gesellschafften vorkommen, befindlich ist / mit möglichster Sorgfalt, vieljährigem Fleiss, und Beyhülfe der erfahrensten Kenner dieser Sprache gesammelt von Philipp Ruhig, Pfarrern und Seniore zu Walterkehmen, Insterburgischen Hauptamtes. 1747) и подготовленное Адамом Фридрихом Шимельпенигом второе издание Библии Йонаса Бреткунаса (Biblia, tai eſti: Wissas Szventas Rásżtas, Séno ir Naujo Testamento / pagal wokiszką pérstáttimą d. Mertino Luteraus, su kiekwieno pérskyrimo trumpu praneszimu, ir reikalingu pazenklinnimu tu paczû žodźû, kurrie kittose pérskyrimose randomi, nû kellû mokytoju Lietuwoj’ lietuwiszkay pérstattytas, ir antrą kartą iszspáustas. 1755), составными частями которого были: Prarakai, su tomis knygomis kurros wadd vamos Apokrypa [...] и Naujas Testamentas, musû Pono bey Iszgannytojo Jezaus Kristaus.

Хранящийся в Австрийской национальной библиотеке Catalogus librorum impressorum et manuscriptorum ad historiam Slavorum praecipue veero Tschechorum facientium (Österreichische Nationalbibliothek, Sammlung von Handschriften und alten Drucken, cod. 13788), составленный Йозефом Добровским (Dobrovský), дополняет перечень источников по балтистике (f. 50v) ещё одной книгой: Dictionarium Polono-Latino-Lottauic: opus [...] P. georgii Elger. S. J. Vilnae 1683. 8. (674P).

Балтистическая часть библиотеки, вероятно, не ограничивалась упомянутыми изданиями. Со временем состав библиотеки менялся. До 1770-х годов XVIII века, пока сравнительное славянское языкознание оставалось актуальным, литуанистических источников должно было быть значительно больше. Рукописный немецко-литовский словарь, происходящий из Малой Литвы, наглядно это демонстрирует (исследователь располагал словарём в своей библиотеке как минимум с 1777 года, однако библиографические списки его не упоминают). Й. В. Злобицкий сотрудничал и поддерживал связи со всем академическим сообществом Вены и Праги. Книги, особенно неактуальные для него в то время, он охотно одалживал и отдавал близким коллегам, которым они были полезнее. Вероятно, таким образом словарь сменил владельца и со временем оказался в пражском Клементинуме.

Из-за нехватки данных нельзя сказать ничего более конкретного о том, когда и при каких обстоятельствах словарь попал в руки Й. В. Злобицкого. Он мог приобрести его на одном из книжных аукционов в Вене или во время поездки за границу. Книгу мог

330

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

унаследовать от своего предшественника (в военной академии) Виде́манна, чья собранная библиотека стала основой его личной библиотеки (Reichel 2004: 28).

Источник, хранящийся в библиотеке Национального музея Чехии, Katalog slavik knihovny J. V. Zlobického отчасти (косвенно) раскрывает отношение Й. В. Злобицкого к литовскому языку. В перечне важных для славистики изданий и письменных источников Lituanica представлена рядом с Lufatica (другие рубрики: Cyrillica; Glagolitica; Carniolica; Carniolica miscellanea; Russica; Vodnikiana; Dalmatica, Croatica et. Slavonica; Adminicula ad rem Slavicam; Bohemica; Polonica). Соседство именно с филологией лужицких сорбов в наши дни могло бы удивить, однако на рубеже XVIII–XIX веков такое сближение, по-видимому, не было ни исключительным, ни редким. Литовский язык воспринимался сквозь призму сорбских (в меньшей степени — польского) языков. Такой взгляд отражает ботаническая эпиграмма Ф. Л. Челаковского первой половины XIX века Routa, «Рута»:

Почему литовки и милые польки, и вы, лужицкие сербки, из руты венки плетёте, песни о руте поёте? Счастливые народы не причастны к горькой руте; её образцом избрал лишь народ угнетённый. (Čelakovský 1850: 102)

Перевод:

Почему литовки, милые польки и лужицкие сорбки, сплетая венки из руты, поют песни о руте? Счастливые народы не отождествляют себя с горькой рутой; её в качестве примера выбирают лишь порабощённые народы.

3.

Почему и когда словарь из Вены оказался в Праге, по чьей инициативе он попал в фонд публичной университетской библиотеки? Чтобы ответить на этот вопрос, следует обозреть сообщество пражских филологов конца XVIII — начала XIX века и выделить исследователей, которых занимала проблематика балтистики и которые рассматривали отношения между балтийскими и славянскими языками. Их немного, что значительно облегчает задачу.

Решающую роль в обсуждении балто-славянского вопроса на рубеже веков в Праге сыграл чешский филолог, историк, основоположник чешской славистики, иезуит Йозеф Добровский (1753–1829). В 1788 году появилась его статья «О местах в Европе, где с древних времён жили славяне […]» (Über die ältesten Sitze der Slawen in Europa […]). В ней автор утверждал:

Балтийское побережье у устья Вислы — древнейшая родина венедов, иначе говоря, славян. Здесь их поселения существовали с незапамятных времён, за много веков до Рождества Христова, поскольку здесь же или по соседству жили родственные им по языку латыши, пруссы и литовцы. Ни один другой язык во всей Европе не похож на славянский в такой степени

Straipsniai / Articles

331

ILJA LEMEŠKIN

как древнепрусского, латышского и литовского. Эти три последних языка я считаю диалектами одного языка (славянский язык несколько меньше похож на азиатские языки, чем немецкий). Среди германских языков славянский язык ближе к скандинавскому, датскому, шведскому и нижненемецкому диалекту, однако, несомненно, гораздо более близкое родство обнаруживает с латинским языком. Между последним и славянскими языками посредине стоит литовский язык. (Dobrovský 1788: XIX–XX)

Широко распространявшееся мнение должно было опираться на более основательное сопоставление рассматриваемых языков. Вряд ли взгляды J. Dobrovskio могли испытать влияние мыслей J. V. Zlobickio, с которым пражский исследователь поддерживал многолетние и тесные творческие связи. Однако полезный источник венский славист вполне мог отправить в Прагу.

Той же локализации прародины славян — на балтийском побережье близ устья Вислы — придерживался продолжатель трудов J. Dobrovskio, славист, историк литературы, этнограф, языковед и писатель Павел Josef as Шафарик (также Šafárik, 1795–1861), автор труда Slovanské starožitnosti (1837 и 1865, Прага). С 1841 г. он работал хранителем библиотеки Пражского университета, а с 1848 г. — ее директором; поэтому, учитывая его широкие интересы в области балтистики, появление рукописного словаря в Клементинуме имеет смысл считать заслугой именно P. J. Шафарика. Автор Славянских древностей сознательно и систематически собирал литуанистический материал, необходимые публикации и рукописные источники, делал копии литуанистических памятников. Летом 1852 г. Август Шлейхер отправлял ему, «глубокоуважаемому отеческому покровителю моих занятий», из Восточной Пруссии отчетные письма об успехах литуанистической экспедиции (Schleicher 2008: 670–739). «Знаменитому господину Шафаржику» А. Шлейхер выражает благодарность в статье «O jazyku litevském, zvláště ohledem na slovanský», где подробно рассматривается вопрос о балтах и славянах, столь важный для обоих ученых.

Хранящийся в Клементинуме рукописный немецко-литовский словарь, несомненно, был удобен и полезен P. J. Шафарику при кратком описании отношений между балтийскими и славянскими народами и языками в труде Slovanské starožitnosti (часть I, глава III Přehled cizích kmenů, подраздел §19 Kmen litewský, с. 359–377).

4.

Рассмотрим и других исследователей, которые в первой половине XIX в. могли пользоваться рукописным словарем. Начать следует с P. J. Шафарика и поднятых им на качественно иной уровень исследований балтов и славян.

Говоря о P. J. Шафарике и его современниках, следует обратить внимание на то, что некоторые мысли университетского библиотекаря со временем были искажены. Сейчас имя P. J. Шафарика обычно связывают с происхождением славян из Карпатского региона. В этом отношении его взгляды совпадают с идеями Олега Трубачева. Правда, ученый часто упоминает Татры в своих трудах, утверждая, что славяне жили «за Татрами», «по ту сторону Татр». Однако действительное положение дел несколько сложнее.

332

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

В действительности мнение P. J. Шафарика о прародине славян ничем не отличается от мыслей, изложенных J. Dobrovskio значительно раньше. В своих Славянских древностях он прямо указывает J. Dobrovskį как источник своей позиции (с. 360): «Народы литовского племени мы считаем древними обитателями своей родины, которые в давние, глубоко доисторические времена вместе со своими славянскими братьями жили на балтийском побережье» (Šafařík 1837: 366). О родстве балтов и славян он далее пишет: «Литовский и славянский народы доисторических времен мы понимаем как ветви одного и того же племени, однако в исторические времена по внешним причинам они настолько разошлись, что теперь мы считаем их различными. И все же эти племена мы рассматриваем как наиболее близкие среди всех прочих индоевропейцев. Поэтому во всем множестве индоевропейских племен мы помещаем эти два братских племени вместе и рядом друг с другом, называя их сообща вендами (Vendae). Отделение от литовского племени произошло, несомненно, вскоре после их переселения в Европу» (Šafařík 1837: 361). Дальнейшее развитие, согласно P. J. Шафарику, определило вмешательство чужих народов в общее балто-славянское пространство. Мирную жизнь разрушили «готы и другие германцы». Различная реакция на давление готов со временем обусловила раскол между славянами и балтами. В частности, оставшиеся на своих местах балты попали под власть готов, а стремившиеся к свободе славяне отступили дальше — «глубже в земли у Татр». Больший архаизм морфологического строя балтийских языков по сравнению со славянскими языковед и историк объясняет по-своему — в соответствии с установкой чешского (и других славянских) национального возрождения: «один язык (литовский) за много веков до Рождества Христова наполнился чуждыми элементами и окаменел, другой (славянский) шел своим путем, свободно развивался сам по себе и, словно свежее и могучее растение, повсюду развил и распустил ветви своих разветвленных побегов, листья, цветы и плоды» (Šafařík 1837: 362).

Итак, взгляды J. Dobrovskio далее перенял и развил словак P. J. Шафарик. Следует отметить роль, которую играют балты. В XIX в. в Праге активно искали прародину славян, тогда как локализация древних балтов вопросов не вызывала (320 г. до н. э. — 175 г. н. э.). Сам P. J. Шафарик обосновывает места проживания балтов балтийской этимологией названия Балтийского моря. Учитывая сходство языков и культур, исследователи, опираясь на балтов, локализовали и славян. При поиске прародины славян балты послужили отправной точкой. Именно это обусловило возведение прародины славян (то есть тех же балтов, лишь той их части, которая стремилась к свободе) к побережью Балтийского моря.

В качестве примера мышления P. J. Шафарика приведем следующий отрывок обобщающего характера: «Ранними обитателями балтийского побережья близ устья Вислы были славяне, которых позднее (вероятно, в IV в. до н. э.) отсюда вытеснили готы. О положении обоих братских народов — литовского и славянского, особенно вдоль янтарного побережья, — и об их взаимоотношениях мы не можем утверждать ничего определенного. Однако можно предположить, что тогда, как дети одного племени, они говорили мало различающимися языками, а верования и обычаи у них были тесно связаны. По всему этому побережью они мирно и спокойно жили бок о бок. Торгуя янтарем, они, продвигаясь от славян дальше через Татры в сторону побережья Адриатики, были известны древним авторам под именем вендов. Воинственных

Straipsniai / Articles

333

ILJA LEMEŠKIN

Вторжение готов и их соплеменников, ныне известных как виндилы или вандалы, в земли виндов, к побережью и Висле, изгнание виндов оттуда и завоевание литовских народов изменили счастливые отношения между обоими народами. Славяне, вытесненные готами и другими германцами от Балтийского моря, а кельтами — от Адриатического моря, не видя иного выхода и любя свободную и спокойную жизнь, отступили ещё дальше на север, где не встретили сопротивления. Литовские народы, смешавшись с готами и другими германцами и имея среди себя также финно-угров, постепенно утратили свою чистую народность и потому отдалились от славян» (Šafarík 1837: 366).

Однако литуанист Ф. Л. Челаковский не разделяет взгляды П. Й. Шафарика; он также черпал сведения из рукописного немецко-литовского словаря Малой Литвы. Обнаруженные общие черты балтийской и славянской лексики побудили Ф. Л. Челаковского заняться, как уже упоминалось, особой лексикографической работой. Словарь, над которым он работал вплоть до самой смерти¹³, выдвигал особую лингвистическую концепцию. Ф. Л. Челаковский широко излагал её в общении с коллегами и на лекциях в университетах Вроцлава и Праги:

Наконец, мы видим особое и интересное соотношение литовского языка (а вместе с ним и его близнецов — латышского и ныне мёртвого старопрусского языков) со славянскими языками, привлекающее внимание каждого слависта. Этот язык заслуживает того, чтобы ему вообще уделяли больше заботы, особенно пока он ещё живёт в мире; ведь, учитывая его быстрое угасание и экспансию соседних языков (с одной стороны — немецкого, с другой — русского), может случиться, что пройдёт меньше двух столетий и потомки будут напрасно искать литовцев.

Грамматика литовского языка весьма самобытна и точна, однако его лексика переполнена чужими словами и засорена ими. Почти половина слов современного литовского языка — полностью славянские. Большая часть этой лексики пришла из польского и русского языков, и это легко объяснить тысячелетним соседством, хорошо известным из истории. Нельзя полагать, что другая часть общих литовских и славянских основ, обозначающих простые понятия, возникла лишь в эпоху крещения: мы скорее склоняемся к тому доисторическому источнику, из которого происходит, например, и родство санскрита со славянскими языками. Ещё одна совокупность основных слов совершенно своеобразна и характерна только для литовского языка. Отчасти здесь встречаются также заимствования из германских, финских и других языков.

Четыреста лет назад ареал распространения литовского языка и народа был ещё весьма обширен — великие князья касались своим скипетром даже Чёрного моря. Но языкознание порой проливает свет и на такие эпохи, о которых история умалчивает. Благодаря этой науке мы узнаём, что литовское племя жило не только вдоль всего Балтийского моря, но и своими поселениями глубоко проникало в Центральную Европу. Какой иной вывод можно сделать, когда в письменных источниках Померании, Рюгена, Мекленбурга и Бранденбурга начиная с XI века и далее

¹³ Выдержка с терминами родства, датируемая началом 1851 года, составлена по словарю Г. Ф. Нессельмана 1850 года. Ф. Л. Челаковский получил его от книготорговца 13 февраля 1851 года.

334

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

в изобилии встречаются топонимы, которые можно понять, только исходя из литовского языка. Какой же ещё вывод можно сделать? Только тот, что этот народ когда-то здесь жил.

Литовские ветви, несомненно, далеко распространялись по территории, населённой славянами; столь же очевидно и то, что славян с древних времён преимущественно влекло к этому народу, и они постепенно сливались с ним в единое целое. Что же здесь удивительного? Пустующих земель повсюду было достаточно; верный нрав литовского племени, склонного к спокойной земледельческой жизни, хорошо сочетался с нашим славянским, поэтому один народ мог не только прекрасно поселиться рядом с другим, но и среди него (подобные примеры мы видим у наших венгерских соседей).

Чтобы подкрепить чем-либо изложенные здесь положения, я выберу из множества доказательств одно — самое интересное, поскольку оно связано с нашей родиной.

Известно, что в составе славянских языков есть такие основы слов, которые засвидетельствованы повсюду, то есть известны и употребляются в каждом славянском языке. Есть и такие слова, которые распространились лишь в большей или меньшей группе языков. Наконец, есть и такие, которые встречаются только в одном или нескольких языках, но, разумеется, никто поэтому не сомневается в их славянском происхождении. У нас также есть определённое число основ, считающихся исконными, хотя они встречаются только в чешском языке. Если же мы обратимся к таким словам и именам, которым не находим соответствий ни в славянских, ни в других родственных языках, то заметим, что они употребляются в литовском языке в совершенно той же или лишь слегка изменённой форме. Какой же вывод мы вынуждены сделать? Несомненно, тот, что мы, чехи, когда-то должны были встретиться и тесно общаться с современными литовцами.

Однако история, во всём, что она охватывает, не предоставляет ни малейших следов, свидетельствующих о существовании такого сообщества, которое долгое время объединяло бы нас и этот народ. Поэтому не остаётся ничего иного, кроме как дать волю мысли о том, что эта общность восходит к таким временам, от которых не сохранилось письменных памятников.

Из множества таких слов, которые мне удалось собрать, приведу лишь некоторые: švarný: szwarus; náramný: nerammus; sluka = slankė, la. slohka; luňák = lingė ide. Waihe из lingau «кружиться, лететь вверх»; ožanka (трава teucrium): ožys, также и наша трава называется kozlík «козлик»; zákampí: kampas; chomol: kamuolys; krbatý: karbūtas; vyvaditi: iszwadoju; klábositi: kalbu, kalbėsis; šarapatka: szerpétos; loudati se = lendu; kmen = kamėnas; zvířetnice: zvěřinně и т. д.

Напрасно мы пытались бы объяснить некоторые наши топонимы и гидронимы на основе славянских языковых данных; зато в литовском языке они сразу обретают звучание и смысл, например: Ūpa, Ūpice, Opava: лит. uppė; Labe от labas; Ogra, Ohře от geras; река Ploušnice близ г. Дечин, впадающая в Эльбу, от plusze (ср. Rokytnice); местность Řisuty в районах Раковника и Литомышля: лит. reszutis; Lkouš близ г. Локшаны от lokis (у нас также есть Medvėdis); Ula, мужское имя Hula и Hulin, Hulice, лит. ŭla (Sláła вместо Skalky); Lobze от lobis; Doksy близ Doksany: распространённое литовское мужское имя Doksa, засвидетельствованное с XIV века. Подобные имена, указывающие на литовский язык, можно найти также в Моравии, Силезии, Лужице и других местах. Всё это показывает, насколько широко был распространён этот народ в неизвестные нам времена и как сильно он ныне уменьшился. (Čelakovský 1877: 64–66)

Straipsniai / Articles

335

Литовский словарь, Национальный музей, Прага, шифр IV.A.11

336

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Straipsniai / Articles

337

ILJA LEMEŠKIN

Итак, Ф. Л. Челаковский стремился раскрыть доисторическое соседство, когда предки чехов и литовцев тесно и плодотворно взаимодействовали. Современная морфология литовского языка воспринималась Ф. Л. Челаковским как «подлинная и точная»; она, по его мнению, больше всего соответствовала грамматике славянских языков. Именно из-за сходства балтийских и славянских, чешского и литовского языков, их близкого родства в первой половине XIX века сформировалась особая концепция, согласно которой литовцы (балты) происходили из самой Чехии. Усилия Ф. Л. Челаковского, направленные на раскрытие доисторического соседства, когда предки чехов и литовцев тесно и плодотворно общались в окружённой горами низменности (Чешская котловина), отчётливо видны в лекциях, прочитанных им студентам во Вроцлаве и Праге. Идее общей эпохи развития балтийских и славянских языков, локализации этой (эпохи) в Чехии и её обоснованию как раз послужил Словарь литовского языка (Национальный музей, Прага, шифр: IV A 11). Для этого подходят подбор слов, способ их толкования, склонность к этимологизированию. Можно сказать, что словарь Ф. Л. Челаковского по своему происхождению, во всяком случае, восходящий к книжице М. Бенешовского, является предшественником Baltisch-Slavisches Wörterbuch Райнхольда Траутманна (Гёттинген, 1923).

Идеи Ф. Л. Челаковского и соответствующий им рукописный словарь литовского языка корректируют наше представление об истории ключевого вопроса балтийских и славянских языков. В летописях балтистики и славистики по времени появления первенство принадлежит гипотезе А. Шлейхера о существовании общего балто-славянского праязыка. Согласно сложившейся традиции, её называют классической, тогда как стремление восстановить продолжавшуюся определённое время эпоху общего развития, когда произошло сближение этих языков, относят к новым моделям. Однако некоторые страницы истории чешской балтистики показывают, что мнимая новизна — это лишь забытая всеми концепция, впервые сформулированная и обоснованная ещё в первой половине XIX века. По-видимому, идея А. Шлейхера о балто-славянском праязыке возникла и развивалась как противоположность более ранней теории Ф. Л. Челаковского.

С источниковедческой точки зрения особенно важно подчеркнуть, что, создавая свою лингвистическую концепцию, Ф. Л. Челаковский использовал материал рукописного немецко-литовского словаря. Об этом свидетельствуют словарные статьи, в которых фигурируют слова, засвидетельствованные в словаре, приписываемом Ф. В. Хаку, и родственных ему словарях.

Итак, Леопольд Гайтлер в 1875 году не был первым исследователем, воспользовавшимся словарём. До него лексический материал Малой Литвы изучал филолог-романтик Ф. Л. Челаковский, который с 1825 по 1852 год составлял словарь балтийских и славянских лексических соответствий, служивший основой для распространявшейся им теории балтийского и славянского происхождения, этногенеза и глоттогенеза. Само появление словаря в Клементинуме, то есть в Пражской Императорской королевской публичной и университетской библиотеке, вероятно, связано с другой выдающейся личностью первой половины XIX века в области балтистики и славистики — П. Й. Шафариком, который, опираясь на сходные источники, по существу решал ту же проблему балтийских и славянских языков

338

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

иначе. Его взгляды совпадали с результатами исследований Й. Добровского. А иезуит Й. Добровский — близкий единомышленник и коллега Й. В. Злобицкого — может рассматриваться как посредник, благодаря которому немецко-литовский словарь (или словари) появился в Праге (словарь П. Руигиса, которым пользовались Ф. Л. Челаковский и другие, также мог происходить из личной библиотеки Й. В. Злобицкого).

Все упомянутые лица, продолжая направление исследований М. Бенешовского, то есть углублённо изучая проблематику отношений балтийских и славянских языков, систематически работали с печатными и рукописными словарями. Знакомство А. Шлейхера с Пражским словарём следует рассматривать отдельно.

LITERATŪRA

Benešovský Matouš Philonomus 1587: Knižka slow Čžeských wyložených odkud swůj počátek magí (totiž) yaký gest gegich rozum. Sepsaná od Kněže Mathausse Philonoma, Pjsaře Konsystorže Pražské. Wytisstěna w Starém Městě Pražském w Jmpressy Jiříka Dačického.

Clavis Germanico–Lithvana 1995–1997: Clavis Germanico–Lithvana. Rankraštinis XVII amžiaus vokiečių–lietuvių kalbų žodynas 1–4. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

Čelakovský František L. 1825: Slowanské národní pjsně sebrané Frant. Ladisl. Čelakowským. T. 2, V Praze: Pjsmem J. owd. Vetterlowé z Wildenbrunu.

Čelakovský František L. 1850: Kvití – Časopis Musea království českého 24(1), 99–102.

Čelakovský František L. 1877: Čtení o počátcích dějin vzdělanosti a literatury slovanských. Praha: V kommissí u Františka Řivnáče.

Daukantas Simonas 1976: Raštai 1. Vilnius: Vaga.

Dini Pietro U. 2009: Baltų kalbotyros apyaušriai. Baltų kalbų paleokomparatyvistinės sampratos kalbotyros istoriografijos kontekste. – Archivum Lithuanicum 11, 439–462.

Dobrovský Josef 1788: Uiber die ältesten Sitze der Slawen in Europa, und ihre Verbreitung seit dem sechsten Jahrhundert; insbesondere über das Stammvolk der Mährer, und ihre Geschichte bis zur Einsetzung des Herzogs Rastislaw – Josef Vratislav Monse. Versuch einer kurzgefaßten politischen Landesgeschichte des Markgrafthums Mähren. Bd. 2. Vom Jahr 1182 bis 1306. Mit vorausgeschickter Abhandlung über die ältesten Sitze der Slawen. Olmutz, IX–LII.

Drotvinas Vincentas 1984: Kada parašytas vadinamasis Krauzės žodynas. – Baltistica 20(2), 163–167.

Geitler Leopold 1875: Litauische studien. Auswahl aus den ältesten denkmlälern, dialectische beispiele, lexikalische und sprachwissenschaftliche beiträge von Dr. Leopold Geitler. Prag: T. Mourek.

Straipsniai / Articles

339

ILJA LEMEŠKIN

Hůňáček Václav 1975: Klášter Na slovanech a počátky východoslovanských studií u nás. – Z tradice slovanské kultury v Čechách. Praha: Universita Karlova.

Koupil Ondřej 2007: Grammatikáři. Gramatologická a kulturní reflexe češtiny 1533–1672. Praha: Karolinëm.

Lemeškin Ilja 2010: Františeko Ladislavo Čelakovskio lietuvių kalbos žodynas. – Leksikografija ir leksikologija. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 98–113.

Lemeškin Ilja 2012: Friedrichui Wilhelmui Haackui priskiriamas Prahos rankraštinis vokiečių–lietuvių kalbų žodynas. – Mažoji Lietuva: paribio kultūros tyrimai. Vilnius: Petro ofsetas, 31–58.

Lemeškin Ilja 2013: Prahos vokiečių–lietuvių rankraštinio žodyno autorystės klausimu. – Acta Linguistica Lithuanica 69, 269–279.

Lexicon Lithuanicum 1987: Lexicon Lithuanicum. Rankraštinis XVII a. vokiečių–lietuvių kalbų žodynas. Vilnius: Mokslas.

Narbutas Sigitas 2011: Praha–Vilnius: jėzuitų poveikis lietuvių kultūros raidai. – Lietuvos Mokslų akademijos Vrublevskių biblioteka. 2007 / 2008. Vilnius, 52–70.

Reichel Walter 2004: Josef Valentín Zlobický – první profesor českého jazyka a literatury: život, působení a zásluhy na pozadí osvícenství. – Vídeňský podíl na počátcích českého národního obrození. J. V. Zlobický (1743–1810) a současníci: život, dílo, korespondence. Praha: Academia, 24–42.

Schleicher August 1853: O jazyku litevském, zvláště ohledem na slovanský. – Časopis Českého Museum 27. Praha, 320–334.

Schleicher August 2008: A. Schleicherio laiškai iš Lietuvos P. Šafarikui. – Lituanistinis Augusto Schleicherio palikimas 1. Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 670–739.

Šafářik Pavel Josef 1837: Slovanské starožitnosti w Praze: tiskem Jana Spurného.

Vykypělová Taťána 2012: Maximilian Schimek: Bemerkungen zu seiner Mitarbeit an Josef Zlobickýs Projekt einer gesamtslawischen Sprachlehre und zu beider Zerwürfnis. – Miscellanea Vindobonensia Bohemica. In Erinnerung an den 200. Todestag von Josef Valentin Zlobický. Wien: Holzhausen, 37–61 (Bohemoslavica abscondita 1.).

Voit Petr 2014: Новые сведения о деятельности Франциска Скорины в Праге (1517–1519) (Atiduota spausdinti.)

340

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Rankraštinis Frydrichui Wilhelmui Hakui priskiriamas vokiečių–lietuvių kalbų žodynas Čekijoje

Manuscript German–Lithuanian Dictionary Credited to Friedrich-Wilhelm Haack in the Czech Republic

S U M M A R Y

While analysing the history of the Prague manuscript of the German – Lithuanian dictionary a very special Austro-Hungarian context can be clearly observed. The dictionary was witnessed in Vienna in 1777 and in 1875 the dictionary was undoubtedly referred by Leopold Geitler. However, the owner of the dictionary Josef Valentin Zlobický and Leopold Geitler will remain the only ones who touched this lexicographical source.

There is a substantial reason to presume that prior to Geitler, in the first half and the middle of the 19^th century, the lexical material of the East Prussia was analysed by the philologist romantic František Čelakovský who was compiling the dictionary of Baltic – Slavic lexical generalities in the period of 1825 – 1852.

The coming of the manuscript dictionary in Clementinum, i.e. in Imperial and Royal Public and University Library of Prague will most probably be related to one more personality of Baltistics and Slavistics of the first half of the 19^th century Pavel Jozef Šafárik. He was referring to the same sources, but approached the issues of the Balts-Slavs differently than František Čelakovský. His approaches towards the ethnogenesis and glotogenesis of the Balts-Slavs accorded with the attitudes of his predecessor Josef Dobrovský.

The Jesuit J. Dobrovský, as a close supporter and a colleague of J. V. Zlobický, should be presumed as a person mediator with the help of who the German – Lithuanian dictionary appeared in Prague.

The coming of the manuscript German – Lithuanian dictionary in Vienna was most probably decided by the scientific interests of J. V. Zlobický, the undertaking of the comparative grammar of all Slavic languages to be precise. The Czechs are inclined on treating the Lithuanian language as a separate, i.e. non-Slavic language from the time of Matouš Benešovský (1587). J. V. Zlobický could compare it to the Sorbian language. However, in this case, the Baltic-Slavic issue was important for the researcher in the seventh decade of the 18^th century, and his then available manuscript source was convenient in searching for an appropriate explanation and reasoning of arguments of lexical character.

All the above mentioned individuals took on the research direction of Matouš Benešovský i.e. they consistently worked with printed and manuscript dictionaries while thoroughly analysing the issues of Baltic-Slavic language relations.

Įteikta 2014 m. gruodžio 5 d.

ILJA LEMEŠKIN

Prahos Karolio universitetas

Jana Palacha 2, 116 38 Praha 1, Czech Republic

[email protected]

Straipsniai / Articles

341