ТОМАШ ГОСКОВЕЦ

Пражский лингвистический кружок

ORCID id: orcid.org/0000-0002-1207-5582

Направления научных исследований: общее и сравнительное языкознание, балтистика, индоевропеистика, всесторонняя филология, структурализм, семиология.

DOI: doi.org/10.35321/all85-06

LITHUANICA ALITER: Применение всеохватной филологии в лингвистике

Lithuanica aliter: Всеохватная филология в применении к балтистике

АННОТАЦИЯ

Опираясь на книгу Ильи Лемешкина Lithuanica aliter (2019), автор объясняет, что представляет собой всеохватная филология, разрабатываемая современным Пражским лингвистическим кружком, и показывает, как она применяется в исследованиях балтистики. Хотя исследование ограничивается XVI веком и первой половиной XVII века, его применение всегда осуществляется системно, в контексте культуры всей Европы, с учётом не только корпусов текстов «балтийских» (в генетическом смысле) языков.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: всеохватная филология, функциональный структурализм, сравнительное языкознание, балтийские языки, литуанистика, пруссистика.

АННОТАЦИЯ

Подробно рассматривая и рецензируя книгу Ильи Лемешкина Lithuanica aliter (Lemeškin 2019), автор объясняет программу всеохватной филологии, разработанную в современном Пражском лингвистическом кружке, и намечает, как всеохватная филология должна подходить — естественно, в рамках европейской культурно-исторической перспективы, даже если исследование ограничено XVI^th и первой половиной XVII^th века — ко всей материальной базе балтистики, которая, в свою очередь, никогда не должна ограничиваться только генетически балтийскими языками.

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: всеохватная филология, функциональный структурализм, сравнительное языкознание, балтийские языки, литовский язык, древнепрусский язык.

Straipsniai / Articles

117

TOMÁŠ HOSKOVEC

I.

Billėmai bhe ersinnimai (далее – BBE) — название серии, в которой монография Илъи Лемешкина Lithuanica aliter была опубликована под номером два (Lemeškin 2019). В 2015 году в издательстве Vaga первой по порядку вышла работа Studies in Old Prussian, написанная Уильямом Ригелем Шмальстигом (Schmalstieg William Riegel), а к изданию тщательно подготовленная Пьетро Умберто Дини (Pietro Umberto Dini) (Schmalstieg 2015). Обе работы выполнены в одном графическом стиле (включая детали) и отличаются высокой культурой книгоиздания. То, что первая была издана в Vagoje, а вторую выпустил Институт литовского языка, следует расценивать как организационную случайность: важнее всего — единство публикаций серии BBE.

Что означает это странное название? Это искусственное языковое образование, составленное из аутентичных форм прусских слов. Союз bhe в памятниках прусского языка употреблён более четырёхсот раз, и это неудивительно: он просто означает «и». Слова billėmai ir ersinnimai, напротив, являются hapax legomena: billėmai (III 13¹¹₋₁₅) встречается только в отрывке «Всесильный милосердный бог и отец, мы возвещаем тебе хвалу и благодарность» (Mažiulis 1981: 238); ersinnimai (III 65₁₈₋₁₉) единственный раз употреблено в отрицательной форме — ni ersinnimai — в отрывке «перед богом ты должен обвинить себя во всех грехах, также и в тех, которых мы также не знаем» (Mažiulis 1981: 148). В предисловии к первому тому сочетание billėmai bhe ersinnimai переведено как «возвещаем и познаём» и объяснено так: «возвещаем о собственной культуре и познаём вклад мировой культуры в исследование нашей культуры» (BBE I = Schmalstieg 2015: 3). Итак, цель определена ясно: из узкой языковой среды выйти в широкую культурную область.

Неизвестно ни то, готовится ли уже третий том, ни о чём в нём будет идти речь, однако с радостью следует констатировать, что оба — тома I и II — сами по себе интересно воплощают смысл упомянутого сочетания двух глаголов древнепрусского языка: номер I, Studies in Old Prussian, с подзаголовком A critical review of the relevant literature in the field from 1975 until 2005, действительно обобщает то, что в последние десятилетия говорилось, соответственно писалось, о древнепрусском языке; номер II, Lithuanica aliter (без подзаголовка), показывает, как материал древнепрусского языка следует исследовать иначе (по-латыни aliter), то есть по-новому и надлежащим образом, в масштабе связей всей европейской культуры. Частью этой инаковости является и тот факт, что книга, систематически исследующая памятники (древнепрусского) языка, называется не Pruthenica, как можно было бы ожидать, а Lithuanica. Вероятно, объяснение станет очевидным в конце этой статьи.

Далее древнепрусский язык мы будем называть просто «прусским»: не существует ни среднепрусского, ни новопрусского языка. В первом томе BBE употребляется английское образование Old Prussian — калька с немецкого слова altpreußisch, а само немецкое слово

118

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

было введено в языкознание, когда в немецком языке необходимо было отличить его от политического — государственно-административного preußisch. Автор второго BBE тома по-литовски употребляет понятие prūsų kalba.

Корпус текстов памятников прусского языка невелик: Базельский и Кретингский катехизисы, Эльбингский и Грунауский словари, два издания лютеранского Катехизиса и Enchiridion Лютера. Этим ограничиваются прусские тексты, которые были сознательно созданы для функционирования на прусском языке, став зафиксированными средствами актов коллективного общения. Случайными памятниками языка следует считать глоссы, встречающиеся в рукописях XIII–XVI веков, и примеры, приводимые в книгах о пруссах, посвящённых краеведению и изданных в XVI–XVIII веках. Ни первые, ни вторые непосредственно не предназначались для языковой коммуникации. Первые возникли как личные заметки владельца или пользователя книги^¹; вторые, собиравшиеся из соображений коллекционирования диковинок и древностей, должны были повышать престиж писателя, описывавшего край. В отдельную категорию памятников прусского языка относятся имена людей и названия мест, обнаруженные в архивных источниках^².

Господствовавший с XIX века традиционный лингвистический подход считал весь этот материал, особенно материал древнего индоевропейского языка, ещё более древнего, чем литовский язык, который сам рассматривался как образец древности, следами. Примеры прусского языка представляли конструкции, приводившиеся как реконструкция индоевропейского языка, тогда как содержанием самих памятников прусского языка полностью пренебрегали. Опыт последних десятилетий, как показывает том Уильяма Р. Шмальстига BBE, по существу не отличается от практики, применявшейся сто лет назад, однако характерно и вместе с тем приятно, что сегодня памятники прусского языка оцениваются с точки зрения качества и надёжности гораздо осторожнее.

Том Илъи Лемешкина BBE переводит сам метод исследования упомянутых памятников на качественно более высокий уровень. Лемешкин рассматривает только интенциональные памятники, то есть такие, которые по коммуникативным соображениям возникли согласно определённому предварительному замыслу (intentio), и исследует их все: рассматривает их в европейском контексте, принимая во внимание их функционально-коммуникативное предназначение и культурно-исторический жанр. Таким образом, учёный естественным образом продолжает развитие программы, сформулированной ранее: воспринимать памятники древних языков как тексты, то есть как культурно-исторические события, созданные в определённой среде для определённой цели, в соответствии с

^¹ Это относится и к сохранившемуся фрагменту молитвы Господней начала XV века (Mikalauskaitė 1938: 102–106; Blažienė 2015: 14–49). То, что такая запись была сделана, несомненно свидетельствует о потребности общества иметь основной христианский текст в установившейся форме, однако это не меняет того факта, что запись была сделана частным лицом — вероятно, священником или монахом — на принадлежавшей ему лично вещи, предназначенной для личного пользования.

^² Особо значительный вклад в новое и aliter исследование материала прусских имён собственных внесла Грасильда Блажене (Blažienė 2000, 2005, 2010).

Straipsniai / Articles

119

TOMÁŠ HOSKOVEC

подлинных общественных норм, действовавших в то время. То, что в балтистике resp., а тем более в индоевропеистике это по-прежнему звучит революционно, свидетельствует лишь о застойности омертвевшей практики. Желательно, чтобы такой подход стал обычным³.

II.

Начнём с колофонов. Этот жанр в балтистике является новым: Базельский колофон был найден лишь в 1974 г., а Критский — только в 1992 г. Первая заслуга И. Лемешкина состоит в том, что он без колебаний признаёт колофон самостоятельным жанром, не имеющим ничего общего с глоссами. Глосса — это примечание в уже давно (ранее) законченной книге, внесённое тем человеком, который этой книгой пользуется. Колофон — творческий акт, которым завершается создание книги. Следует иметь в виду, что до появления печати приобрести книгу означало заказать определённому лицу копирование определённого текста. Ради престижа, что, конечно, удорожало заказ, можно было нанять другого человека, чтобы он иллюстрировал эту копию; между тем составление кодекса и его переплёт не были столь важными и дорогостоящими делами.

Средневековая рукописная книга обычно не имеет титульного листа, а в кодексах она бывает переплетена вместе с различными другими книгами. Идентифицировать определённую книгу в неоднородном томе помогают incipitas [лат. incipit — «здесь начинается»], которым книга начинается, и explicitas [лат. explicit — «здесь заканчивается»] или колофон [греч. κολοφῶν — «вершина, завершение»], которым книга заканчивается. И именно в конце книги — и только здесь! — может раскрыться индивидуальность переписчика: научный труженик, до этого остававшийся анонимным, указывает, когда завершил свою работу, подписывается и добавляет мотивированное суждение о ситуации, не имеющее ничего общего с отсылками к содержанию книги. Этого мало: в противопоставление универсальному латинскому языку, на котором была написана книга, он часто добавляет какой-нибудь странный, экзотический, непонятный местным жителям язык. Именно так возникли прусские колофоны: происходивший из Пруссии средневековый интеллектуал создал их не на родине,

³ Следует вспомнить революционный вклад автора в книгу Sovijaus sakmė ir 1262 metų chronografas (Lemeškin 2009). Хорошо известный рассказ о литовском язычестве, который балтисты давно извлекли из одной хроники, написанной на церковнославянском языке, И. Лемешкин впервые прочитал в контексте всего хронографа. Это обусловило то, что в других местах того же произведения он обнаружил его функциональные и структурные параллели, о которых прежде никто не задумывался, и смог интерпретировать хронограф, сам по себе не представлявший интереса для балтистов, как жест создания государственности чрезвычайной важности, посредством которого культура недавно исчезнувшей Киевской Руси впервые сознательно была передана на службу Великому княжеству Литовскому.

120

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

не в соседней стране, а действительно очень далеко — один раз в Тоскане, другой раз на Крите (которым в то время управляли венецианцы).

И. Лемешкин обращает внимание на то, что обнаружение обоих прусских колофонов не случайно, что это естественное следствие систематического современного каталогизирования средневековых латинских кодексов. Будем готовы к тому, что их найдётся больше, и смиримся с тем, что из всех балтийских языков в средневековых колофонах будут встречаться именно прусские, а не литовские или латышские. Критически оценив всё, что до сих пор было опубликовано о колофонах, и подробно проанализировав колофоны в контексте рассматриваемых рукописных источников (жанра колофона) — включая идентификацию фольклорных произведений и её обоснование сравнительным балто-славянским материалом, что можно квалифицировать как ещё одну оригинальную заслугу автора, — И. Лемешкин приходит к следующей целостной интерпретации.

• Базельский колофон, названный так по месту, где он был найден, был написан в Сиене в ночь с 5 на 6 января 1369 г. [в канун Богоявления]. Его прусская часть представляет собой рождественскую песенку трёх царей, обращённую к местному — сиенскому, тосканскому, итальянскому — человеку по имени Antonio Bonachi. Книгу и завершающий её колофон — трактат французского учёного Николя Орема (≈ 1322–1382) Questiones metheororum — переписал безымянный прусс из свиты литовского князя Бутайта–Генриха, сопровождавшего в 1368–1369 гг. императора Карла IV в его триумфальном путешествии по Италии. И. Лемешкин подробно рассматривает Бутайта и сопровождавшую его группу прусских интеллектуалов: он указывает и на другие колофоны, в которых прусский интеллектуал подписался своим именем, не используя там родного прусского языка. Со своей стороны, хотелось бы добавить, что то обстоятельство, что переписчик в Базельском колофоне не подписался, — а это очевидное и несомненно сознательное нарушение правил жанра, — согласуется с тем, что в прусской части колофона, рождественской песне, он обращается по имени к определённому лицу, итальянцу Antonio Bonachi, который тем самым вместо переписчика связывается (как заказчик или владелец книги) с законченной книгой.

• Критский колофон возник 12 ноября 1440 г. в городе Ханья. Им завершается трактат итальянского гуманиста Паоло Венето (≈ 1368–1428/1429) Logica parva. В прусской части колофона говорится о maijos, то есть об обряде возведения майского дерева и выгона скота на первое весеннее пастбище. Немецкий переписчик Petrus Wickerau сам не владел прусским языком, поэтому переписал прусский текст с ошибками. Основываясь на подробном знании фольклорных произведений и их поэтики, И. Лемешкин убедительно реконструирует и интерпретирует его. Эвристическое значение Критского колофона состоит в том, что он свидетельствует о ценности протографа: Wickerau счёл необходимым скопировать и непонятную ему прусскую часть, находившуюся в оригинальном колофоне; обычно скрипторы не копировали колофоны переписываемых ими произведений, а создавали собственные. О каком же протографе в таком случае идёт речь на Крите в 1440 г.? Это книга, которой владел, а возможно, и сам переписал прусс Petrus Turnau, пражский

Straipsniai / Articles

121

TOMÁŠ HOSKOVEC

воспитанник университета и сторонник чешских гуситов. В 1422 г. он несколько месяцев провёл на Крите, именно в Ханье, а, вернувшись в гуситскую Прагу, написал латинскую реляцию о греческой церкви. Судьба и путешествия Петра Турнау подробно описаны в инквизиционном деле. Процесс против него состоялся в 1425 г. и стоил ему жизни. Рассматривая Европу исследуемого периода, можно утверждать, что Petrus Turnau действительно является единственным зафиксированным в документах пруссом, побывавшим в рассматриваемый период на далёком Крите.

Базельский колофон, как и экзотическую часть критского колофона, создали прусские интеллектуалы, переписывавшие наиболее современные научные труды ещё живых современников: это были не канонические, а скорее мятежные тексты. Их переписчики работали для эксклюзивного круга чётко профилированных заинтересованных лиц, поэтому сами должны были быть исключительно хорошо знакомы с новейшими достижениями науки. Итак, в Европе второй половины XIV и начала XV в. жили балты, а именно пруссы, которые не только учились в европейских университетах, но и принадлежали к транснациональной республике европейских интеллектуалов. Кто они были? Где и на какие доходы они жили?

1. Лемешкин устанавливает, что анонимный автор Базельского колофона был образованным пруссом из свиты Бутовта, сына великого князя литовского Кейстута. Вместе с ним он жил в Праге и сопровождал его в путешествиях по Европе. В XIV веке образованным на латинском языке балтом мог стать только прусс. Достаточно сильное этнически балтийское сословие горожан существовало только в Пруссии, которая также была признана частью латинской Европы. К латинской Европе относилась и Ливония, однако демографически она была значительно слабее и этнически балтийского сословия горожан, можно сказать, почти не имела. Литва, демографически сильнейшая из всех балтийских земель, для латинской Европы всё ещё была языческой, и это изменилось лишь в самом конце XIV в.: символическим событием считается основание литовской коллегии в Пражском университете в 1397 году.

Petrus Turnau, создатель или адресат прусской части критского колофона⁴, уже принадлежит Праге другого периода — Праге интеллектуального, реформационного характера, вновь европейского измерения. Турнау учился в партикулярных школах Пруссии и Лужицы, изучал философию в Праге и право в Болонье. Побывав на Крите, через Венецию он вернулся в Прагу, где хотел начать академическую карьеру, но ему не повезло. Он испытал свои силы в Силезии и в конце концов завершил карьеру преподаванием в кафедральной школе Шпейера в Пфальце. Там он был предан суду и в 1425 г. сожжён инквизицией за свою реформационную ориентацию и публичную проповедь гуситских идей. Латинская реляция о греческой церкви, написанная им в Праге в 1423 г., имеет

⁴ Какую из этих ролей — создателя или получателя — Пётр Турнау исполнял в оригинале, определить невозможно. Важно лишь то, что Турнау в любом случае принадлежал к эксклюзивному клубу прусских интеллектуалов, которые, профессионально переписывая книги, обменивались игривыми посланиями по всей Европе.

122

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

должна рассматриваться с учётом широкого интереса гуситских интеллектуалов к альтернативным христианским практикам.

Интеллектуал-балт Пётр Турнау — один из последних пражских пруссов: гуситская Прага в балтийском пространстве уже явно ориентировалась на Литву. Этнические пруссы принадлежали Праге второй половины XIV века, которая в то время предоставляла им исключительные условия. Здесь действовал новый университет, основанный в 1348 г. Это была столица латинской Европы — постоянная резиденция императоров Священной Римской империи Карла и Вацлава⁵. Для свободных прусских юношей Пражский университет был ближайшим и естественно соответствовал их месту проживания. И. Лемешкин в матрикулах философского и юридического факультетов находит множество студентов, которые спонтанно подписывались как пруссы (списки других факультетов — медицинского и богословского — не сохранились). Кроме того, с 1365 г. в Праге резидировал «король Литвы в изгнании» Бутовт–Генрих, сын правящего великого князя Кейстута, племянник правящего великого князя Ольгерда, против которых он политически восстал. Эмигрант Бутовт в Кёнигсберге был крещён как католик, а после неудачи военных действий в Литве бежал в Прагу к императору Священной Римской империи⁶, чья тогдашняя жена Елизавета Померанская (при благоприятном стечении обстоятельств) была дочерью его двоюродной сестры, то есть близкой родственницей Бутовта.

Находясь в Праге, Бутовт–Генрих был непосредственно связан с императором и сопровождал его не только в путешествии по Италии в 1368–1369 гг. Несомненно, у него была собственная политическая программа, ориентированная на Европу. Бутовт–Генрих содержал в Праге двор, а поскольку как изгнанник не обладал никакой военной силой, тем более должен был полагаться на придворных-дипломатов. Рядом не было литовцев, достигших европейского образования, зато образованных пруссов хватало, особенно много их было в Праге. Естественно, Бутовт обратился именно к ним: в языковом и культурном отношении они были ему ближе всего. И. Лемешкин приводит данные о том, как много пруссов в семидесятые годы было среди пражских горожан и какие важные должности они занимали. Пожалуй, наиболее выразительный пример — когда в 1390 г. пражский архиепископ Ян из Енштейна, вторая после короля могущественнейшая фигура в стране, почувствовав, что умирает, «священник Пётр, называемый Пруссом», пришёл к нему исповедать его и совершить таинство помазания.

В рамках филологического исследования, охватывающего всю Европу, исследователь раскрыл, что подлинная история жизни Бутовта совпадает с немецкой поэмой XIV в., впервые

⁵ По имени Карл Люксембургский был первым королём Чехии, а четвёртым он был как император Священной Римской империи; Вацлав Люксембургский был четвёртым королём Чехии и первым императором Священной Римской империи.

⁶ Как известно, с того события прошло немного времени: в 1358 г. император Карл направил своего личного посланника, пражского архиепископа, к недавно взошедшим на престол правящим великим князьям с щедрым политическим предложением. К сожалению, тогда он не получил согласия.

Straipsniai / Articles

123

TOMÁŠ HOSKOVEC

однажды изданного в 1826 году под названием Littauer, литературным повествованием последней трети. В 1899 году германисты приписали авторство этого стихотворения Шондоху (Schondoch), написавшему стихотворение Königin von Frankreich. Это лишь подтверждает, что литовец Бутовт в изгнании в Праге был хорошо известным в Европе и важным человеком. В поисках следов Бутовта-Генриха и его окружения И. Лемешкин совершает значительное историческое и археологическое открытие. Учёный выяснил, что известно, где в Праге был похоронен Бутовт, что он похоронен в той же могиле, где прежде был погребён его брат Сурвила-Ян (о котором до сих пор ничего не было известно), и что эта могила сохранилась нетронутой. Ничто не препятствует археологическому исследованию этого места. Это событие имеет общеевропейское значение, поскольку речь идёт об уникальном и древнейшем зафиксированном антропологическом и генетическом следе — останках той правящей династии Гедиминовичей, от которой произошли литовские, польские, чешские и венгерские Ягеллоны.

Следует обратить внимание ещё на одну историческую связь европейского масштаба. Сын Бутовта Вайдут — во время восстания своего юного отца бывший новорождённым младенцем — остался с матерью в Литве, где рос и воспитывался при дворе деда Кястутиса. Став юношей, он бежал к отцу в Прагу. По дороге он узнал, что его отец только что умер от чумы, охватившей в то время Прагу, и поэтому продолжил путь дальше, в Париж. Там он окончил университет, откуда его дядя Ягайло, двоюродный брат Бутовта, впоследствии ставший королём Польши, позднее пригласил его в Краков возглавить местный университет. Литовец Бутовт привлекал на политическую службу прусских интеллектуалов, поскольку литовских интеллектуалов в то время ещё не было; его собственный сын Вайдут был первым этническим литовцем — европейским интеллектуалом, поступившим на политическую службу к польскому королю.

III.

В совершенно иной мир ведут памятники немецко-прусского лексикографического жанра. Эльбингский и Грунауский словари были написаны в Пруссии, однако их история и судьба различались. Эльбингский словарь известен по единственной копии из Codex Neumannianus⁷. Последний попал в библиотеку города Эльбинга как наследие уважаемого местного гражданина Абраома Гриниуваса (1740–1823), коллекционера книг и антикварных предметов, а главное — представителя знаменитого купеческого рода с древней историей. Сам кодекс середины XV века является копией более раннего оригинала. Словарик Грунау, в свою очередь, происходит из Preußische Chronik. Исторические события Симон Грунау (≈ 1470–1530/1537) описывал до 1529–1530 гг., далее

^⁷ Кодекс назван именем Фердинанда Неймана, который первым описал его в 1825 году в Эльбингской библиотеке.

124

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

до конца жизни летописец дополнял и актуализировал свою компиляцию. Автор был свидетелем важнейших перемен своего времени (секуляризации Тевтонского ордена, введения лютеранства в качестве государственной религии в Пруссии), поэтому хроника Грунау стала важным источником по истории Пруссии и неоднократно публиковалась и по-разному перерабатывалась. В результате получилось так, что существует несколько вариантов лексикографического приложения к Хронике: немецко-прусский, прусско-немецкий, прусско-латинский. Однако и Эльбингский, и Грунауский словари представляют собой лишь безжизненные копии гораздо более древних произведений.

То, что эльбингский Codex Neumannianus состоит из трёх сводов права и, наконец, словаря, слишком прямолинейно побуждало считать, что книга первоначально использовалась в суде (Bezzenberger 1874: 1225; Trautmann 1910: XXIV–XXV). Эльбинг действительно был резиденцией комтурии ордена, однако структура словаря и его лексические ресурсы не соответствуют такому назначению. И. Лемешкин предлагает иное, более широкое и значительно более убедительное объяснение, основанное на хорошо засвидетельствованной уже с XIII века языковой практике Ганзейского союза.

Ганза представляла собой развитую торговую сеть в Северном и Балтийском морях, что обусловило интенсивные и систематические межъязыковые контакты. Нижненемецкий язык, основной язык Ганзейского союза, в XIII–XIV веках всё ещё был близок как к северным языкам (которые лишь постепенно дифференцировались в соответствии с государственными образованиями Дании, Швеции и Норвегии), так и к нидерландским языкам (которые, с другой стороны, не подвергались влиянию формирования государств) и, возможно, даже к обоим английским языкам (существовали два различных стандарта, связанных с отдельными королевствами Англии и Шотландии). В то же время ганзейцам приходилось сталкиваться и с неродственными языками: французским (северным, langue d’oïl) — на западе, русским (также северным) — на востоке. Французский язык, престижный язык высокой литературы и монарших дворов, уже имел в то время развитую систему изучения и распространения языка. Нижненемецкие купцы изучали родственные германские языки, отправляя своих сыновей в семьи, с которыми они были связаны торговыми отношениями в других ганзейских городах, чтобы те непосредственно осваивали местный язык. Аналогичным образом поступали и в других случаях, когда немецкие дворяне отправляли своих сыновей учиться при дворах, где говорили по-французски. Однако такая же практика применялась и в русских ганзейских городах — Новгороде и Пскове. И. Лемешкин цитирует тогдашние правовые нормы, регулировавшие отправку языковых учеников в Россию (например, юноша не мог быть старше двадцати лет), а также рукописные Rusiškąsias knygeles, которые составлялись и распространялись для этих целей (это были тематически организованные немецко-русские словари, иногда включавшие и разговорные тексты). Автор рассматривает все три сохранившиеся Rusiškąsias knygeles и раскрывает их структурное тождество и родство с обоими прусскими словарями.

В Пруссии, находившейся под властью Тевтонского ордена, балтийских горожан было много, кроме того, они были экономически сильны: иначе мы не могли бы объяснить, откуда появились те

Straipsniai / Articles

125

TOMÁŠ HOSKOVEC

десятки — действительно около двух сотен — прусских юношей, записавшихся в европейские университеты. Такие жители были привлекательны и для Ганзы, поэтому купцам стоило выучить прусский язык. Именно в этих условиях появляется место и для правового контекста Эльбингского словаря. В 1246 г. Эльбингу было предоставлено Любекское право, которое было невыгодно местному правящему Тевтонскому ордену, поскольку исключало Эльбингский порт и город из его юрисдикции и связывало их с международным торговым правом Ганзейского союза. Именно Любекское право также законодательно чётко регламентировало институт ученика языка. Во всём Codex Neumannianus первая и крупнейшая часть — Любекское право (с. 100); затем добавлены другие использовавшиеся в регионе польские (с. 70) и прусские (с. 20) своды законов и, наконец, немецко-прусский словарь (с. 17). Все составляющие свод части в последний раз были переписаны в середине XV в. Если учитывать, что Codex Neumannianus до 1823 г. находился во владении одной старинной купеческой семьи, можно предположить, что это вряд ли могла быть книга, которой руководствовался комтур ордена. Гораздо вероятнее, что это была принадлежавшая семье, связанной с Ганзейским союзом и занимавшейся международным бизнесом, наследуемая и хранившаяся в архиве реликвия далёкого прошлого.

Прусские книжечки, подобно Русским книжечкам из Новгорода и Пскова, начали появляться с XIII в. и, пока использовались по назначению, постоянно переписывались, каждый раз изменяясь и пополняясь. В языковом отношении русские книжечки были необходимы ещё долго. Об этом свидетельствуют три сохранившиеся копии всё ещё использовавшегося произведения, независимо друг от друга изготовленные в 1546–1607 годах. В то время прусские города, к сожалению, уже давно были германизированы или полонизированы. Прусский язык ещё сохранялся среди крестьян, то есть далеко от сферы интересов ганзейских купцов. Прусские словари дошли до нашего времени лишь как копии мёртвого лексикографического произведения: аккуратный немецкий купец середины XV в. заказывает переписать архивный документ, считавшийся семейным достоянием, а возможно, и семейной гордостью^⁸. Монах, документировавший революционные изменения первой половины XVI в., принёсшие религиозный, политический и экономический расцвет немецкого языка, чувствовал потребность показать, что местный прусский язык значительно отличается от немецкого, и, желая это обосновать, переписал кое-что из старинной «прусской книжечки», одного из имевшихся источников.

^{⁸ Kol} Прусская книжечка была полезна, она обладала конкурентным преимуществом, поэтому купеческая семья хранила её и не позволяла ей свободно переходить из рук в руки. Аналичным конкурентным преимуществом обладало и владение копиями сводов законов принадлежавших семье местностей, с которыми она торговала.

126

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

IV.

Последнее скопление интенциональных памятников прусского языка — книги, напечатанные в XVI в. И. Лемешкин справедливо отмечает, что книжная продукция Прусского герцогства того времени важна, попросту существенна для всех трёх балтийских языков — прусского, литовского и латышского. К сожалению, оценивая работу автора с последующим материалом, по-видимому, приходится признать, что Lithuanica aliter ещё не является книгой, которая одним взмахом включает открытия и этой области в новое своеобразное целое, однако именно такой книги-пролегомен (филологической, с подробной частью также о многоязычных прусских и литовско-польских изданиях) как раз от коллеги И. Лемешкина и можно ожидать⁹. Развитие появления балтийских изданий XIV–XVI вв. в книге Lithuanica aliter указано правильно (глава 1), но, к сожалению, лишь в общих чертах. Эвристический потенциал, то есть тот факт, что Прусское герцогство с самого начала обладало государственной монополией на книгопечатание, остаётся лишь намёком. Ю. Лемешкин в книге Lithuanica aliter ограничивается двумя отдельными и предметными вопросами (главы 6 и 7), которые по отношению к целому являются второстепенными, не вполне мотивируя, почему он их рассматривает. В упомянутых (последних) главах обсуждаются два печатных катехизиса, особенных среди балтийских изданий тем, что в них, вопреки практике того времени, не указана фамилия автора: изданный в 1545 г. в Кёнигсберге Прусский катехизис (в том же году вышло второе, исправленное издание) и также изданный в 1547 г. в Кёнигсберге Литовский катехизис. Основное внимание уделяется вопросу авторства.

Катехизис 1547 г. Литовский катехизис называется катехизисом Мажвидаса после того, как Ян Safarewicz распознал в строке литовского предисловия акростих MARTĪNVS MASVĪDJVS, то есть имя исторического персонажа (Safarewicz 1939). После 1547 г. Мажвидас издал несколько печатных произведений, подписав их своим именем; книги, в которых он явно указан как автор, издавались и после его смерти. Ещё при жизни Мажвидас в 1559 г. «анонимно» издал ещё одну книгу — Forma chriẽstima, в которой он также подписался акростихом (его также обнаружил польский учёный XX в. — Ян Safarewicz (Safarewicz Jan) в 1946 г.).

И. Лемешкин не согласен с выводом Я. Safarewicza о том, что акростихи Мартинаса Мажвидаса несовершенны: начинаются не с первой строфы или содержат избыточные буквы. Поскольку он рассматривает М. Мажвидаса как полноценного европейски образованного гуманиста XVI в., знающего и соблюдающего культурные конвенции и нормы своего времени, поэтому интерпретирует также якобы неправильные, избыточные буквы. Графемы S и M, которые, по мнению Я. Safarewicza, «портят» 1559 г.

⁹ Такую книгу, монографию И. Лемешкина Baltistika в перспективе целостной филологии / Baltistika visuminės filologijos požiūriu / Baltistika v pojetí celostní filologie, Пражский лингвистический кружок планирует выпустить в своей традиционной серии Travaux du Cercle linguistique de Prague.

Straipsniai / Articles

127

TOMÁŠ HOSKOVEC

акростих, имеющийся в печатном издании, MARTINVS[S] MASWJDAS[M], и с с л е д о в а т е л ь интерпретирует как SignificaMus, то есть «[мы] обозначаем / выражаем», и показывает, что эта форма глагола — первое лицо множественного числа автора — в то время была широко распространённым в Европе жестом, которым автор благословлял своё произведение. В сущности, с этим можно согласиться, однако хотелось бы узнать, почему автор выбирает морфологически более сложный глагол significare, а не более простой signare (тогда комбинация акростиха S–M означала бы SignaMus), который в средневековой церковной латыни означал «совершать крестное знамение». Именно от signare произошли нем. segnen, чеш. žehnat, польск. żegnać и лит. žegnoti.

В акростихе 1547 г. И. Лемешкин интерпретирует «нефункциональные» инициалы первых двух строк B–I, за которыми следует имя MARTINVS MASVJDIVS, как академическое звание Baccalaureus Juris, которое, в свою очередь, удачно дополняет светское имя. В конце того же рассматриваемого катехизиса он усматривает ещё один акростих B–I–T–P, который интерпретирует как Baccalaureus Juris Titulum Posuit. Такое толкование он убедительно обосновывает распространённой в тогдашней Европе практикой. Можно согласиться с тем, что формула Baccalaureus Juris Titulum Posuit употребляется как прощание автора, однако непонятно, почему Лемешкин переводит её как «совершил крестное знамение; благословил» (с. 305, 362). По мнению автора рецензии, проще было бы переводить её просто как «подписался».

Все выявленные И. Лемешкиным акростихи последовательно интерпретируются в соответствии со структурой анализируемых произведений и убедительно обосновываются их функциональным тождеством во многих других европейских печатных изданиях того же периода. Однако остаётся проблема, которая пока не решена. В своих латинских письмах (а их у нас тринадцать) М. Мажвидас последовательно подписывается всеми полученными титулами, но никогда не использует Baccalaureus Juris. Более того, именно сразу после публикации Катехизиса 1547 г., то есть в 1548 и 1549 гг., М. Мажвидас подписывается по-латыни как другой бакалавр: Artium Baccalaureus. В более поздних письмах он уже использует более высокие титулы: «будущий пастырь Христовых овец», «служитель слова Божьего», «пастырь», «священник прихода». Как недавно окончивший университет выпускник, М. Мажвидас является всего лишь бакалавром философии, а как назначенный государственный чиновник лютеранского Прусского герцогства — священником, управляющим определённым приходом. Исполняя эти обязанности, он письменно обращается к герцогу как к высшему государственному чиновнику. Из характера писем ясно, что, если бы М. Мажвидас имел также степень бакалавра права, он бы ею воспользовался, однако этого не произошло. То, что М. Мажвидас украсил бы катехизис титулом, которого у него не было, просто немыслимо. Поэтому автору также следовало бы показать, что в Прусском герцогстве первой половины XVI в. — государстве, которое для всей Европы было лабораторией реформы Лютера и в котором, в отличие от латинской Европы, светская и церковная юрисдикции не были разделены, поэтому высший государственный кодекс назывался просто Kirchenordnung, — действительно означало изучение права и получение степени бакалавра права.

128

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

Его конъектуры baccalaureus in iure canonico или utriusque iuris baccalaureus (Lemeškin 2019: 333) в данном контексте скорее являются контраргументом.

В анонимном Прусском катехизисе 1545 г., структура текста которого очень проста, даже бедна, И. Лемешкин обращает внимание на то, что графическая рамка титульного листа, идентичная в обоих изданиях, с художественной точки зрения чрезвычайно сложна и изобилует астрономическими, а значит и астрологическими, символами. Этим книга резко отличается от других книг, изданных в то время в Пруссии. Говоря об астрономическом аспекте оформления издания, И. Лемешкин напоминает о том, что в 1543 г. был опубликован трактат De revolutionibus orbium cœlestium — произведение, потрясшее Европу задолго до своего выхода (о нём были опубликованы сообщения и его отрывки) и сразу получившее отклик в европейских университетах. Более того, автор упомянутого произведения Николай Коперник (1473–1543) был соседом Королевской Пруссии.

В Прусском катехизисе 1545 г., в отличие от Литовского катехизиса 1547 г., нет ни одной части, к которой можно было бы применить акростих. Поэтому автор сосредоточил основное внимание на символике 19-го и 87-го псалмов. Эти псалмы выделены уже в первой строке двухстраничного немецкого предисловия (действующего для обоих изданий), поэтому исследователь рассматривает смысл этих псалмов и их значение в теолого-политической аргументации Лютера. Поскольку псалмы явно приписаны конкретным и разным лицам (19-й псалом Давиду, 87-й — потомку Кораха), автор, учитывая свойственный тогдашнему европейскому гуманизму маньеризм аллегорий, делает следующий шаг — интерпретирует выделенные цифры нумерации псалмов как косвенно выраженное имя автора: Давид Коре̇, где Коре̇ (Core) означает курша (лат. Cori, Corres, нем. Correlant), то есть жителя Куршской косы. В предисловии Прусского катехизиса утверждается, что именно на этой территории прусский язык является наиболее чистым, поэтому оттуда происходит и язык издаваемой книги. Эта обоснованная гипотеза, в свою очередь, связывается с тем, что среди первых студентов, зачисленных в 1543 г. в недавно открытый Кёнигсбергский университет, под порядковым номером 12 значится некий Dauid Reiman, Pruthenus. Порядковые номера других пруссов — уже 100, 181, 257, однако непосредственно перед Рейманом, под номерами 10 и 11, записались ещё двое литовцев. Это первые три этнических балта, зачисленные в Кёнигсбергский университет. И. Лемешкин добавляет, что было бы интересно найти больше архивных данных о Давиде Реймане. То же можно сказать и о его литовских соучениках.

V.

С методологической точки зрения в книге Lithuanica aliter автор явно выступает за всеобщую филологию. Это современная форма и своеобразная форма функционального структурализма,

Straipsniai / Articles

129

TOMÁŠ HOSKOVEC

которую почти сто лет культивировал и развивал Пражский лингвистический кружок, — этап развития (Hoskovec 2010, 2012, 2012a, 2016, 2017, 2018, 2018a). Всеохватная филология — по-чешски celostní filologie, по-французски philologie englobante, по-немецки Ganzheitsphilologie, по-английски encompassing philology, по-итальянски filologia totale, по-русски целостная филология — последовательно семиологична: она работает с двусторонним знаком Фердинанда де Соссюра и подходит к нему дифференциально. В концепции Ф. де Соссюра знак не означает то, что находится за его пределами, а сам по себе является носителем и обладателем всевозможных ценностей. То, какую конкретную ценность знак приносит в каждом конкретном случае, всегда зависит от коммуникативной ситуации, в которой он употреблён. Ценность знака последовательно реляционна, то есть дифференциальна: мы воспринимаем и оцениваем, как изменяется общий смысл коммуникативной ситуации, когда вместо одного знака употребляется другой. Взаимное соответствие восприятия и оценки знаков — это не два различных процесса, а один неделимый процесс — может быть достигнуто только путём сопоставления знаков в постоянных полях определения (чеш. definiční obor, франц. ensemble définitoire, нем. Definitionsmenge, англ. defining domain), структура и функции которых зависят от социальных норм. Однако, с другой стороны, текст как творение самой своей структурой влияет и даже непосредственно определяет, в каких из множества возможных полей определения определённый знак в конкретном случае действительно будет оцениваться. Наконец, всеохватная филология является всеохватной потому, что последовательно движется от целого к частям: исходным знаком является весь текст (произведение), воспринимаемый как социальное явление, то есть культурно-историческое событие, обусловленное социальными нормами. Из этого целого выделяются части, которые сами по себе также являются знаками, а из меньших знаков можно выделить ещё меньшие знаки. Процесс выделения знаков всегда конечен, а разложение целостного знака на элементарные знаки не является целью интерпретации.

Древнейшие памятники балтийских языков как тексты-произведения также являются знаками. Основным полем определения, в котором И. Лемешкин их исследует, является жанр — первичное и детерминирующее поле. Исключительную важность жанра определяет его функциональная природа: именно жанр определяет, какие роли по отношению друг к другу выполняют создатель текста и реципиент и какой вообще может быть тема текста. Именно связь с жанром легитимирует то, что Lithuanica aliter ограничивается только интенциональными, то есть сознательно созданными памятниками языка. Неосознанно возникшие памятники языка — это небольшие языковые образования, перенесённые из текстов, в которых они первоначально функционировали в рамках определённого жанра, в другие тексты иного жанрового характера, где их первоначальная функция не учитывается, а иногда даже затушёвывается.

Главный вклад И. Лемешкина состоит в том, что он последовательно и вместе с тем совершенно естественно рассматривает анализируемые памятники в контексте европейского исторического процесса. Жанры древнейших памятников балтийских языков являются жанрами европейского Средневековья или раннего Нового времени. Чтобы правильно и полно понять памятники балтийских языков, необходимо исследовать их в европейских полях определения и сопоставлять с памятниками датского, чешского,

130

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

французского и многих других языков. Для памятников балтийских языков важны сразу два европейских Средневековья: латинское (римское) и греческое (византийское). Их следует различать и воспринимать как самостоятельные, хотя и пересекающиеся и взаимодействующие, культурные пространства. Именно это и делает И. Лемешкин: его Lithuanica aliter (2019) в основном посвящена латинскому Средневековью, Sovijaus sakmė ir 1262 metų chronografas (2009) явно ориентирована на греческое Средневековье. Новейшая книга Pranciškaus Skorinos portretas (2020) свидетельствует о том, как после завершения этих Средневековий оба культурных мира смогли действовать сообща. Теперь рассмотрим подробнее методику, применяемую И. Лемешкиным.

Прусские колофоны. Колофон является неотъемлемым функциональным элементом каждой средневековой книги. Это относится и к более узкому жанру средневековой книги научного характера, которая, поскольку речь идёт о римском, а не византийском Средневековье, неизбежно написана на международном латинском языке¹⁰. Функциональная необходимость международного латинского языка в колофоне (и только в нём) может дополнительно подчёркиваться сознательным употреблением вернакулярного языка, особенно если он непонятен местным жителям. И. Лемешкин справедливо усматривает параллель между прусским колофоном в научной латинской книге, предназначенной для некоего влиятельного итальянца, и датским колофоном в не менее научной латинской книге, предназначенной для архиепископа Кёльна. Кроме того, написанная на вернакулярном языке часть колофона создаёт пространство для тематического контраста: научная латинская книга является исключительно философской, а колофон это подчёркивает, поскольку он легкомысленно пьянственный или весело эротичный¹¹. И. Лемешкин показывает, как прусский и французский колофоны одинаково просят вина. Возникает конкретный балтийский вопрос: что возьмёт прусс, получивший европейское образование, желая добавить в научной латинской книге что-либо весьма самобытное на родном языке? В отличие от француза или чеха, у которых уже была собственная светская вернакулярная поэзия, прусс располагает лишь народной поэзией. Последняя является частью полупаганского сельского мира (установка обрядовых деревьев, первый весенний выгон скота на пастбище) и лишь частично может быть перенесена в однозначно христианские города (песнопения на Рождество, а именно на праздник Трёх царей).

Прусские словари. Правильно отнеся их именно к европейскому жанру того времени — вспомогательным языковым средствам ганзейских купцов, — И. Лемешкин смог адекватно интерпретировать два письменных памятника, сохранившихся в списках, которые к моменту позднего переписывания уже не выполняли своей первоначальной функции. Новейший

¹⁰ Правда, на периферии латинской Европы, в Ирландии и Исландии, существуют научные книги, написанные на местном языке: они редки и имеют исключительно филологический (а не философский) характер.

¹¹ Это то же самое, что высечь на стене готической церкви фигурку с выставленным задом, испражняющуюся на землю, — для средневекового каменотёса, подчёркивающего сакральность церкви.

Straipsniai / Articles

131

TOMÁŠ HOSKOVEC

Интерпретация полезна также тем, что раскрывает средневековое культурное пространство, охватывающее и латинскую, и греческую Европу. В этом отношении Северогерманский Ганзейский союз напоминает Венецианскую республику.

Балтийские издания. К авторам первых балтийских печатных изданий И. Лемешкин, последовательно учитывая их предшественника Франциска Скорину, подходит как к создателям нового европейского жанра — печатной книги. В этой роли он трактует их очень серьёзно и ответственно, со всеми вытекающими последствиями. Он считает, что эти авторы уже тогда знали все тонкости нового, прогрессивного жанра и активно применяли их, в частности символику акростихов, чисел и типографских клише. Однако именно в этом отношении трактовка И. Лемешкина наиболее уязвима для критики: возможности жанра являются культурным достоянием широкого общества, но то, насколько жанровые средства используются в конкретном произведении, зависит от возможностей конкретного создателя или даже только от его воли. Символика 1545 г. Прусского катехизиса, как её когерентно изложил И. Лемешкин, возможна лишь в структурных отношениях специфического европейского жанра, однако нельзя утверждать (и И. Лемешкин в данном случае этого не делает), что она здесь действительно обязательна. Прочтение продолжающихся акростихов в 1547 г. Литовском катехизисе — как и в 1559 г. Форме крещёного — в основном последовательно и согласованно, поскольку находит обоснование в европейском жанре^¹², однако одновременно необходимо учитывать и сопоставлять его со всей информацией, которую мы знаем об авторе как об исторической личности.

В рассматриваемом случае разовьём сравнение с Франциском Скориной, примером которого руководствовался и сам автор. Доктор медицины П. Скорина всю жизнь был достаточно состоятельным и обеспеченным: мог позволить себе учиться в нескольких европейских университетах, познакомился с искусством Западной Европы (немецким, включая нидерландское и чешское) и Южной Европы (итальянским), приобрёл собственный печатный станок, нанимал для осуществления своего проекта свободных художников и ремесленников... Автор 1547 г. Литовского катехизиса, бакалавр М. Мажвидас, безусловно, был столь же ревностным христианином, как и П. Скорина, однако не располагал такими же материальными ресурсами, официальным образованием и социальными связями. Все эти факторы ограничивали его творчество. М. Мажвидас постоянно обращался к прусским властям с просьбами предоставить ему скромный источник дохода, чтобы он мог полностью посвятить себя религиозной и просветительской деятельности, однако прусское государство дало ему хозяйство, чтобы он сам вёл его и зарабатывал себе на жизнь, и отказалось впредь решать его проблему^¹³. Следует отметить, сколько М. Мажвидас, несмотря на сложные обстоятельства личной жизни, сумел сделать. Анонимный

^¹² И. Лемешкин опирается на классический словарь латинских сокращений Адриано Капелли (Cappelli 1928), созданный на основе книжной итальянской продукции.

^¹³ Точно такую же культурную политику прусское государство проводило и в отношении других своих интеллектуалов. Далее ещё будет показано, что лаборатория европейской лютеранской Реформации отличалась поистине необычайной культурной тупостью.

132

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

Автор 1545 г. Прусского катехизиса, вероятно, по своей судьбе был гораздо ближе к М. Мажвидасу, чем к П. Скорине. То, что П. Скорина мог себе позволить в Праге или Вильнюсе, в Кёнигсберге было немыслимо.

VI.

Балтистике неизбежно необходим труд, который сквозь призму всеобщей филологии оценил бы весь корпус балтийских печатных изданий XVI — начала XVII века. Рассмотрим, что здесь ждёт своей интерпретации.

Великое княжество Литовское. Следует начать с огромной латинской книжной продукции, утверждающей государственность. Первой литовской книгой является Agenda виленского каноника Мартина Радома, напечатанная в 1499 г. в Гданьске сразу в двух вариантах. Эта Agenda является литовской потому, что была создана в Литве для нужд Виленской епархии с целью упорядочить ритуальную практику на территории Литвы. Далее следуют несколько десятков латинских изданий, напечатанных главным образом в Кракове, но также и в Риме, которые литовские католики-гуманисты — литовские потому, что служили высшим представителям Литовского государства¹⁴, — написали, прославляя и политически поддерживая Литву на международной арене. Можно ли представить себе издания более литовские, чем эти? Per negationem это подтверждают два вскоре один за другим выпущенных в Кёнигсбергской типографии литовских протестантских издания, адресованных самой Литве: в 1543 г. Абраомас Кулвиетис обращается к польской королеве (и великой княгине литовской) с латинской Confessio fidei; а в 1547 г. анонимный Katechismus — ко всему Великому княжеству Литовскому.

Анонимность 1547 г. Литовского катехизиса обусловлена структурой и функцией книги, которая беспощадно и предельно строго обращается к государству — от высшего до низшего его слоя. Вступительные латинские двустишия велят могущественной империи: возьми это и руководствуйся этим, иначе тебя постигнут ужасные последствия. Если бы эти строки опубликовал конкретный человек, это равнялось бы объявлению войны. Латинское предисловие с столь же прямолинейной дерзостью обращается к литовскому духовенству: положение ужасно, а вы за него ответственны; если до сих пор вы этого не знали, теперь вы знаете это от меня, и теперь за бездействие виноваты будете только вы сами. Лишь после этого книга по-литовски обращается к литовскому народу и любезно, но революционно говорит ему: государство не способно позаботиться о вашем спасении, позаботьтесь о нём сами; я, книга, буду вашей первой помощницей. Сопоставим всё это с П. Скориной. Он также обращался к жителям Великого княжества, однако в отношении структур литовского государства и церкви дипломатично хранил молчание...

¹⁴ Они сами были разных национальностей: литовцы, поляки, испанцы, итальянцы, немцы...

Straipsniai / Articles

133

TOMÁŠ HOSKOVEC

Для второй половины XVI в. в Великом княжестве Литовском характерна деятельность центров, находившихся под покровительством местных магнатов: Бреста, Несвижа, Острога. Все эти центры были некатолическими: кальвинистскими, арианскими, православными. Там были изданы крупные произведения, среди которых и переводы Библии на руський или польский языки. Изменение соотношения руськой и польской религиозной печати позволяет хорошо проиллюстрировать, как с функциональной точки зрения менялись языки, употреблявшиеся в Литве. Только в 1575 и 1580 гг. в Вильнюсе появились первые постоянные типографии, обе католические. В первой из них, называвшейся иезуитской, спустя некоторое время была издана первая и уже тогда весьма запоздалая католическая реакция на протестантизм: в 1585 г. Catechismus catholicorum, написанный на латышском и только на латышском языке; в 1595 г. Kathechismas Даукши, написанный на литовском и только на литовском языке, который стал первой изданной в Литве книгой на литовском языке. Следует добавить, что в 1575 г. в Вильнюсе была основана и первая православная типография^⁵, в которой в 1588 г. на руськом языке было издано такое фундаментальное литовское произведение, как Третий Литовский Статут, а в 1598 г. — кальвинистский Польский и литовский катехизис.

В 1567–1629 гг. Рига также принадлежала государству Литвы и Польши; первая типография была основана там в 1588 г. В зависимости от власти и политических обстоятельств она служила католикам или лютеранам. Говоря о балтийских книгах, она примечательна тем, что в 1615 г. повторно, с многочисленными немецкими паратекстами, издала три протестантских латышских печатных издания — Enchiridion, Undeutsche Psalmen, Euangelia und Episteln, впервые изданные в 1586–1587 гг. в Кёнигсберге. С другой стороны, в 1622 г. в королевской Пруссии (не в герцогстве) было издано анонимное руководство на четырех языках — Agenda Parva — на латышском, эстонском, польском и немецком языках, предназначенное для католиков Ливонии. Другая типография на территории исторической Ливонии была открыта в Тарту лишь в 1631 г.^¹⁶. Более подробно описывать здесь исторические Terra Mariana мы не можем.

Герцогство Пруссия выделяется тем, что его продукция очень подробно и последовательно документирована исторически. Кроме того, с 1554 г. в Пруссии действовала книжная монополия: был только один типограф, печатавший для государства. Государство Пруссия, ставшее лабораторией европейских реформ Лютера, говоря по правде, нельзя ослепляться его культурной щедростью. В историю литовского языка глубоко врезался тот факт, что замечательные культурные замыслы литовских интеллектуалов, которые активные литовцы успешно осуществляли в герцогстве Пруссия, не принесли никакой пользы и не оказали никакого воздействия, поскольку прусское государство ими не заинтересовалось и не выделило денег

^¹⁵ Типография П. Скорины в Вильнюсе (1522–1525 гг.) была лишь эпизодом и примером неудачного предприятия.

^¹⁶ С точки зрения балтийских стран Ливония отнюдь не была отсталой: первая типография в Финляндии была основана еще позднее, в Турку, в 1642 г.; обе типографии — и в Тарту, и в Турку — были созданы по инициативе шведского короля, только что основавшего в этих городах университеты.

134

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

для их издания¹⁷. Только из-за безразличия государства не была издана Библия Ю. Бреткуна (1590), полный перевод Священного Писания объемом 1900 страниц, рукопись которого была просмотрена и утверждена к изданию специальной церковной комиссией; не была издана ни оригинальная коллективная постилла литовских духовных лиц — Вольфенбюттельская постилла (завершенная в 1573 г.), ни авторитетный перевод Бреткуна постиллы Корвина (Postilla Corvinii in Euangelia Dominicalia, переведенная в 1589 г.). Ни одно из этих произведений в рассматриваемый период не дошло до читателей, что является непоправимым ущербом, нанесенным литовскому языку. Оценивая ретроспективно, нам остается радоваться хотя бы тому, что и Библия Бреткуна, и Вольфенбюттельская постилла сохранились в рукописях, однако литовский перевод Корвиновой постиллы исчез (у нас есть лишь письмо от 14 октября 1589 г., в котором Ю. Бреткун просит у князя денег на ее издание). Трудно предположить, сколько еще литовских текстов было создано и утрачено в то время, поскольку прусское государство в период своего Просвещения преградило путь к их существованию.

Корпус прусских печатных изданий важно анализировать также с функциональной точки зрения языков. В нем представлены немецкий, польский, прусский, латинский и литовский языки; латышского языка здесь нет¹⁸. Известно, что прусский герцог приглашал литовских и польских интеллектуалов в свою страну, намереваясь с их помощью распространять лютеранство в Литве и Польше — соседних католических странах, с которыми его формально связывали вассальные отношения. Литовский катехизис 1547 г., как он описан выше, является образцовым средством такого экспорта. Когда выяснилось, что лютеранская реформация в Литве потерпела неудачу, герцог привлек своих литовских интеллектуалов для евангелизации местных пруссов в деревнях.

Если обратиться к церковным ордонансам, Kirchenordnungen, которые, как известно, были высшими государственными законами (их источником и предшественником была лютеровская формула 1523 г. Formula missæ et communionis), видна следующая последовательность регламентных волн:

(1) в 1525 г. только на немецком языке; (2) в 1544 г. на немецком, польском и латинском языках; (3) в 1558 г. на немецком, в 1559 г. на литовском¹⁹, а в 1560 г. на польском языках; (4) в 1568 г. на немецком и в 1571 г. на польском языках.

¹⁷ Даже Иммануил Кант (1724–1804), выдающийся деятель герцогства Пруссия, все свои Критики (1781–1790) вынужден был издавать за границей — в Риге и Лиепае; лишь в конце жизни свои последние книги, моральные и религиозные трактаты, он смог издать в Кёнигсберге (1793–1798) (Hoskovec 2002).

¹⁸ Три латышских печатных издания были выпущены в Пруссии в 1586–1587 гг. как технический иностранный заказ: все инициировал и оплатил герцог Курляндии, который, чтобы ускорить работу, также прислал в Кёнигсберг редактора и корректора; второе издание тех же книг вышло уже в Риге (1615 г.).

¹⁹ Это второе анонимное произведение Мажвидаса Forma chrikštima.

Straipsniai / Articles

135

TOMÁŠ HOSKOVEC

Первая волна, провозгласившая секуляризацию Тевтонского ордена и начало Реформации Лютера, была чисто немецкой. Латинский язык появился лишь со второй волной — наряду с немецким и польским языками, но не с другими. Литовский язык появился вместе с немецким и польским языками в третью волну, но в четвёртую — уже нет. С последней — только немецкий и польский языки.

Что это означает? По-настоящему полноценными местными языками были только немецкий и польский, никаких других. О прусском языке Прусское государство никогда политически не задумывалось. Местные жители, говорившие по-прусски, всегда были объектом государственного управления, а не субъектом; им должно было быть достаточно элементарного катехизиса. Литовский язык был новичком в Пруссии. Неожиданное употребление латинского языка (это был язык предназначенных для вывоза печатных изданий) во второй волне прусских регламентов (об экспорте этого жанра не было и речи) легче всего объяснить тем, что он предназначался именно для только что приглашённых и прибывших в Пруссию литовцев, не владевших ни немецким, ни польским языком. А то, что после третьей волны регламентов литовский язык больше не употреблялся, показывает, что тем временем его значение в Пруссии снизилось до уровня политически незначимого языка, использовавшегося для нужд пастырского окормления населения²⁰. По существу можно утверждать, что литовский язык функционально заменил в Пруссии прусский язык, который к тому времени лишился образованных и политически полноправных пользователей (их прежнее существование столь удачно раскрыл автор в монографии Lithuanica aliter).

Об этом также свидетельствует уникальная паратекстовая структура перевода Enchiridiona Лютера, изданного в Пруссии в 1561 году. Книга начинается дважды: на странице 17 напечатан подробный титульный лист, за ним (страницы 19–24) — обычное авторское предисловие, почтительно посвящённое князю; однако после первого титульного листа (страница 1) в качестве первой части книги по порядку мы читаем длинный пролог самого князя (страницы 3–16). Уже один этот факт не имеет аналогов ни в одном другом прусском печатном издании. Но ещё больше удивляет назначение княжеского пролога. Князь (страницы 14–15) настоятельно призывает своих духовных лиц (на самом деле это были его чиновники, отвечавшие за местное управление) искать умных прусских мальчиков, способных к учёбе, и убеждать их родителей позволить мальчикам учиться, чтобы однажды они стали духовными лицами, которые управляли бы своими приходами на прусском языке, без переводчиков. Князь обязуется лично материально поддерживать мальчиков во время их учёбы и выплачивать им стипендию. Благодаря этому прологу прусское Enchiridion 1561 года является просто европейской уникалией... Дальнейшая структура прусских печатных изданий свидетельствует о том, что призыв князя не встретил отклика, и потому Прусское государство решило использовать для пастырского окормления местных балтов литовский язык.

²⁰ Некому было купить издание литовского регламента 1559 года, поэтому несколько столетий оно пролежало в Кёнигсбергском замке в фонде государственных учреждений.

136

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lithuanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

VII.

В заключение следует ответить на вопрос, поставленный в начале статьи: почему книга, в которой в широком европейском контексте рассматривается культурное и историческое пространство Пруссии, названа автором Lithuanica aliter? Потому что изучать только прусский язык — смехотворно мало, а изучать литовский язык, ограничиваясь самим языком, вообще невозможно. Историческое пространство Пруссии во многих отношениях имело исключительно важное значение для развития и функционирования литовского языка, и только с этой точки зрения можно надлежащим образом понять, как он развивался и функционировал в своей родной Великом княжестве. Историческое формирование литовского языка необычно тем, что параллельно происходило в рамках двух государственных традиций. Историческое формирование латышского языка по существу определялось тем, что до 1918 года латышской государственности никогда не существовало. Европейскую государственность как культурную и историческую целостность можно понять и описать только в общеевропейском контексте. Целостная филологическая лютуанистика не может быть иной, кроме как охватывающей всю Европу.

LITERATŪRA

BBE – Billėmai bhe ersinnimai I–II, tęstinė serija, Vilnius: Vaga (nuo 2015 m.), Lietuvių kalbos institutas (nuo 2019 m.).

Blažienė Grasil̇da 2000: Die baltischen Ortsnamen im Samland, Stuttgart: Steiner.

Blažienė Grasil̇da 2005: Baltische Ortsnamen in Ostpreußen, Stuttgart: Steiner.

Blažienė Grasil̇da 2010: Prūsų vardyno tyrimo problemos. – Florilegium Lithuanum: in honorem eximii professoris atque academici Lithuanı domini Eugenii Jovaiša anniversarii sexagesimi causa dictum, sud. G. Blažienė, S. Grigaravičiūtė, A. Ragauskas, Vilnius: Vilniaus pedagoginis universitetas, 173–185.

Blažienė Grasil̇da 2015: Kalbos lemtis ir likimas. NERIMAS 3: Išsaugoti Lietuvos valstybę, Vilnius: Lietuvos mokslų akademija, 19–49.

Bezzenberger Adalbert 1874: Besprechung von Nesselmann 1873. – Göttingische gelehrte Anzeigen 39, 1221–1250.

Cappelli Adriano 1928: Lexicon abbreviaturarum = Wörterbuch lateinischer und italienischer Abkürzungen, Leipzig: Weber.

Hoskovec Tomáš 2002: „Přátelský přípisek“ Immanuela Kanta k litevskému slovníku. – Filosofický časopis 50, 125–146.

Straipsniai / Articles

137

TOMÁŠ HOSKOVEC

Hoskovec Tomáš 2010: Celostní filologie jako program (na příkladu baltistiky). – Časopis pro moderní filologii XCII (1–2), 10–17.

Hoskovec Tomáš 2012: Poetika a filologie. – Poetický Cikháj v Brně 2010, Brno: Tribun EU, 13–27.

Hoskovec Tomáš 2012a: La linguistique textuelle et le programme de philologie englobante. – Verbum XXXII (2), 193–218.

Hoskovec Tomáš 2016: K zásadám nových pražských thesí. – Cesty rozumění, ed. by M. Konečná, Brno: Institut pro hermeneutiku, 154–161.

Hoskovec Tomáš 2017: Thèses de Prague 2016. – Texto! Textes & Cultures XXII, Nr. 1, 1–17.

Hoskovec Tomáš 2018: … und wenn die Sprache einmal gebührend abgegrenzt wird? – Texto! Textes et cultures XXIII, Nr. 2, 1–11.

Hoskovec Tomáš 2018a: Jazyk, ideální slovníkové heslo. – Litikon III, Nr. 2, 331–344.

Lemeškin Il’ja 2009: Sovijaus sakmė ir 1262 m. chronografas: pagal Archyvinį, Varšuvos, Vilniaus ir I. J. Zabelino nuorašus, Vilnius: Lietuvių literatūros ir tautosakos institutas.

Lemeškin Il’ja 2019: Lithuanica aliter, Vilnius: Lietuvos kalbos institutas (Billēmāi bhe ersin̄in̄rai II).

Lemeškin Il’ja 2020. Портрет Франциска Скорины. К 550-летию со дня рождения книгоиздателя (1470–2020) / Pranciškaus Skorinos portretas. 550-ąsias gimimo metines minint (1470–2020) / Portrait de Francisk Skorina. En commémorant le 550e anniversaire de sa naissance (1470–2020). Travaux du Cercle linguistique de Prague nouvelle série, vol. 10, Vilnius–Prague: Institut national de langue lituanienne; Cercle linguistique de Prague.

Mažiulis Vytautas 1981: Prūsų kalbos paminklai 2, Vilnius: Mintis.

Mikalauskaitė Elzbieta 1938: Priešreformacinių laikų prusiško Tėve Mūsų nuotrupa. – Archivum Philologicum 7, 102–106.

Nesselmann Georg Heinrich Ferdinand 1873: Thesaurus Linguae Prussicae. Der preussische Vocabellvorrath, soweit derselbe bis jetzt ermittelt worden ist, nebst Zugabe einer Sammlung urkundlich beglaubigter Localnamen, gesichtet und zusammengestellt, Berlin: Harrwitz und Grossmann.

Safarewicz Jan 1939: Un acrostiche de Mažvydas. – Prace Filologiczne 18, 7–8.

Safarewicz Jan 1946: Dwa drobiazgi litewskie. 1. Kilka uwag o wersyfikacji litewskiej, 2. Nie znamy akrostich Mažwida. – Inter Arma: zbiór prac ofiarowanych Prof.

138

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV

Lituanica aliter: visuminės filologijos pritaikymas lituanistikoje

Kazimierzowi Nitschowi w siedemdziesiątą rocznicą urodzin (1 II. 1944) przez przyjaciół, kolegów i uczniów, Kraków: Studium Słowiańskiego Uniwersytetu Jagiellońskiego, 59–65.

Schmalstieg William R. 2015: Studies in Old Prussian, Vilnius: Vaga.

Trautmann Reinhold 1910: Die altpreußischen Sprachdenkmäler. Einleitung, Texte, Grammatik, Wörterbuch, Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht.

Lituanica aliter: Encompassing Philology as to be applied to Baltic Studies

SUMMARY

This contribution pays a tribute to the genre of review as it was cultivated one hundred and even more years ago: a scholar reflected thoroughly and very personally on a (set of) question(s) that had been treated by his fellow-scholar in a recently published book. That was an excellent way of vivid scientific communication, and a very intensive one (notice that Bezzenberger’s 1874 review of Nesselmann’s 1873 publication is over 30 pages long). Those old reviews prove useful up to now: he who wants to understand Ferdinand de Saussure’s structural phonology, but has neither enough time nor energy to read through Saussure’s extremely complicated Mémoire sur le système primitif des voyelles dans les langues indo-européennes (1879), may still gain supreme advantage from reading Saussure’s review of Johannes Schmidt’s long ago duly forgotten Kritik der Sonantentheorie (1895), published in 1897 in Indogermanische Forschungen; he who wants to learn what Saussure’s non-structuralist disciple Antoine Meillet, who only wrote books on particular languages, thought about this or that general linguistic issue, will still get best informed by the numerous detailed reviews Meillet, a patriarch of French linguistics, published in Bulletin de la Société de linguistique de Paris. By his present contribution, the author renders homage to Pavel Trost (1907–1987), eminent Baltist among others, member of the Prague Linguistic Circle, and an “encompassing philologist” par excellence, even if avant la lettre, who never wrote a book, but expended his amazing wisdom on hundreds of brief notes, published all of them as personal reactions to various scientific ideas that had been formulated throughout the world.

Reviewing Il’ja Lemeškin’s book Lituanica aliter (Lemeškin 2019), the author explains the programme of encompassing philology (Ganzheitsphilologie, philologie englobante), i.e. the contemporary phase of functional structuralism, which has been elaborated in the contemporary Prague Linguistic Circle. In essence, encompassing philology is a semiology of both oral and written texts. Any text, taken as a whole, is considered one particular cultural-historical event, which is subject to social norms. Any text, taken as a whole, is

Straipsniai / Articles

139

TOMÁŠ HOSKOVEC

considered one global linguistic sign (in Saussurian sense), which subsequently may be structured into smaller (always Saussurian) signs. Whatever the size of a linguistic sign is, its value can only be determined by differentiating the sign from other signs within a particular defining set (Definitionsmenge, ensemble définitoire). For a text, the essential defining set is its genre: consequently, the earliest traces of Baltic languages are to be analysed within their peculiar genre of colophon, when being confronted with all even potentially related colophons (written in Latin, German, French, Danish, etc.) that are available for the respective periods and environments; similarly, the medieval vocabularies of Baltic languages are to be viewed within the utterly utilitarian genre of Hanseatic lexicography; and finally, the politically coloured prefaces to the oldest Baltic prints are to be perceived through the relevant genre of paratexts in other European prints. Having explained all of that, the author outlines both the inner dynamism and the inherent heuristics of the historical corpora of Baltic texts that have been preserved from the 16^th and the first half of the 17^th century: those monuments should always be approached within a broad cultural-historical framework which encompasses other relevant European events; Baltic philology should never be restricted to the genetically Baltic languages only.

Įteikta 2021 m. birželio 10 d.

TOMÁŠ HOSKOVEC

Pražský linguistický kroužek – Cercle linguistique de Prague

Španielova 1326/35, CZ–16300 Praha, Čehija

[email protected]

140

Acta Linguistica Lithuanica LXXXV