TERMINOLOGIJA IR DABARTIS

Jonas KLIMAVIČIUS

СЛОВА НА ПЕРЕКРЁСТКЕ. I

1. Наследие и унаследованное; наследство и памятник, останки

Слово paveldas (pãvelda, pãveldu, pãvelde), вероятно, является неологизмом лексикографа Антанаса Лялиса — в его «Литовско-английском словаре» (Chicago, 1915) приведено: paveldas = pavaldas — inheritance (хотя в обратной части inheritance — paveldėjimas, paveldėjystė, а heritage — paveldėjimas; palaikas; tėvonija), а в его «Польско-литовском словаре» (V., 1919) dziedziczność — это paveldas. Вариант с чередованием гласных — pavaldas — возможно, вскоре оказался не вполне понятным, однако прилагательное pavaldus — héréditaire — erblich — наследственный ещё предлагали Стасис Шалкаускис в своей «Общей философской терминологии» (K., 1938) и Вилнюс Петерайтис в «Литовско-английском словаре» (München, 1948)—hereditary, inheritable; в биологическом значении Пятрас Авижонис употреблял pavaldumas. Эти слова не прижились, однако не прижилось и paveldumas M ir G 1982 10 28, а paveldus и вовсе нет. Всё немногочисленное, хотя и расширившееся употребление pãveldo, главным образом межвоенного периода, приводит академический LKŽ IX—1. «1. Совокупность врождённых свойств организма, полученных от родителей, предшественников; наследование»; 2. «наследство»; 3. «культурные или бытовые достижения прошлых поколений, которыми пользуются последующие поколения»: Идейное наследие DŽ. Величаво возвышалось слово paveldas и в обоих изданиях нормативного DŽ (1954 и 1972). В нём первое значение — как раз то, которое в большом словаре стоит последним: 1. «достижения материальной и духовной культуры, передаваемые последующим поколениям; наследие»: Идейное наследие. Второе — биологическое, причём в DŽ ещё и лысенковское, антигенетическое: 2. «совокупность врождённых свойств организма, полученных от родителей, предшественников и способных изменяться под воздействием условий внешней среды; наследование». Значение «наследство» в юридическом смысле здесь обоснованно не приведено. Однако pãveldas не стал ни понятием культуры, ни генетическим термином; следовательно, словарь фиксировал не действительное, устойчивое употребление, а устаревшие попытки употребления этого слова.

8

В употреблении было живым не книжное идейное наследие, а наследие — 3. «труды, памятники, явления прошлого»: Культурное наследие DŽ₂. Разумеется, наследие оценивалось по-разному, в том числе и отрицательно, например: Мрачное наследие прошлого исчезает день за днём LKŽ VII.

В годы Возрождения историк Римантас Вебра первым усомнился в понятии культурного и исторического наследия: «Понятие „наследие“ не содержит аспекта обязательности. И человек, и общество, получив наследство, могут выбирать, что взять из наследства для дальнейшей жизни, а что выбросить» («Vakar inės naujienos», 1989 10 2). Однако это якобы разрушение, пренебрежение опытом, волюнтаризм — «общество, оценивая прошлое, не может выбросить ничего на свалку истории. Оно может лишь ограничивать одни явления и процессы, подавлять их и добиваться их исчезновения, а другим, желательным, создавать наиболее благоприятные условия для развития. Следовательно, мы имеем дело не с наследием, а с наследованием! Поэтому и следовало бы опираться на понятия „историческое наследование“, „культурное наследование“ и т. п. Понятие „наследование“ помогло бы точнее сформировать историческое мышление, понимание того, что точно так же, как ребёнок наследует гены своих родителей, общество наследует гены прежних поколений <~>» (Там же). Почти то же было опубликовано через 5 дней и в «Literatūroje ir mene» (1989 10 7), только здесь приводятся наследование истории, наследование культуры. В «Vakar inės naujienos» есть и «Приписка редакции» (не сомневаюсь, что это замечания лингвиста Регины Венцкуте, куратора «Языкового уголка»). В ней кратко изложены две мысли: 1. Унаследовать можно не только гены, но и имущество, а с ним можно поступить по-разному: «что многое мы безвозвратно утратили, легкомысленно растранжирили, вряд ли слова в этом виноваты...» Совершенно верно, только к слову легкомысленно необходимо добавить и злонамеренно. Предельно ясно говорит Мартынас Пурвинас: «Но всё же проявился характерный классический взгляд; обычное тогда деление наследия на „наше“ и „не наше“, „борьба с пережитками совпала со стратегическими целями советской системы: построением нового мира путём отвержения старого наследия“» («Kultūros barai», 1992 7 — 8 64). 2. Лучше подошло бы не наследование, а наследие: «говоря „культурное наследие“, „историческое наследие“ или „наследие истории“, мы сильнее подчеркнули бы преемственность, передачу из поколения в поколение; поэтому это существительное действительно можно было бы считать более точным словом <~>».

Итак, наследие — это унаследованное наследство, но и оно может не иметь «аспекта обязательности». Следовательно, необходимость понятия культурного наследия не обоснована бесспорно.

Однако культурное наследие уже существует. Нечто подобное было и за 10 лет до R.

9

В статье Вебры. В словаре «Литовско-английский словарь» Б. Пиесарско и Б. Свецявичюса 1979 г. наследие – heritage, legacy: культурное наследие - - cultural heritage (хотя есть и культурное достояние – cultural heritage, наследие прошлого – the heritage of the past).

Конечно, проще всего наследие внедрить административным путем. Так и поступили, например: Совет по охране культурного наследия Литвы в Каунасе L ir M 1989 48 13, Инспекция культурного наследия A 1991 38 4, Центр культурного наследия Департамента охраны памятников L ir M 1992 3 12, отдел реконструкции наследия Департамента культурного наследия LA 1992 72 1. Быстрее всего распространилась формулировка охрана культурного наследия LA 1991 92 5. От культурного наследия остается только наследие: охрана наследия L ir M 1990 36 2, Šv 1990 19 26, LA 1990 85 4, попечительство над наследием A 1990 13 9, маркировка наследия LA 1990 120 4, проблема наследия A 1990 13 9; даже в административных названиях: Совет по попечительству над наследием A 1990 13 9, Совет по наследию A 1990 14 8. Возможно, по примеру Запада, ср.: Heritage Foundation (Фонд наследия) в Вашингтоне LA 1991 91 3. <-> Джон Мейджор принял отставку министра н а с л е д и я (h e r i t a g e) Дэвида Меллора LA 1992 189 2.

Однако... Даже сами специалисты по наследию не умеют правильно ставить ударение — на публике часто говорят паве́лдас, а то и вовсе все путают: паве́лдас – паве́лда. Интересно, как они ставят ударение в вполне понятном слове павелдининкай A 1990 14 8? А Владас Дрема говорит: «И кто только придумал такое слово. Павелдас — как кувелда! (Смеется.) Достояние. Достаточно исчерпывающее понятие» («Литература и искусство», 1990 12 01). Форму искажают, содержания понятия не придерживаются, например: «Уже вышел четвертый том „Истории литовского языка“; <->. <->. Наряду с хорошим географическим „Атласом“ языка это еще один кирпич в наследии исторической грамматики» («Литература и искусство», 1991 07 13, А. Й. Греймас).

Конечно, выражение культурное наследие употребляется и вне административной сферы, причем не шаблонно, например: Восток, который обычно имеют в виду, противопоставляя его Западу, — это наследие культур Ближнего Востока, непрерывно сменявших друг друга от древних шумеро-аккадов до современного ислама P 1990 10 110.

В целом новое употребление слова наследие чрезвычайно широко. Есть здесь и совсем неразумные вещи. Содержание понятия «наследие» конкретизируется, например: Усадьбы — культурное наследие эпохи феодализма LA 1990 85 4. Старый город — часть наследия, <-> A 1990 13 9; а порой приобретает неясный, абстрактный смысл, например: Теперь, когда политические узы ослабли, становится ясно, что кровное родство сохраняется лишь благодаря этому наследию

10

благодаря LA 1990 81 3; а также мифологизируется и поэтизируется, например: А знаешь, иссякло не чувство,/лишь цветочные лепестки осыпались —/не видел ты вчера травы у родного двора,/за оградой Стебейкеляй,//травы, что лечит и человека, и Отчизну,/что растет из святых наследий —/никто не возвысил, растоптали/у наших основ силы L ir M 1990 17 10, М. Карчяускас.

Объем значения термина наследие внезапно расширился и, возможно, стал шире, чем у прежнего слова достояние: теперь это природное, историческое, религиозное, хозяйственное и иное наследие: в настоящее время в Список всемирного наследия включены 322 объекта культурного и природного наследия, расположенные в 69 странах KB 1992 3 53; А какова судьба литовского наследия в Калининградской области LA 1992 147 15; Наше историческое и онтологическое наследие ŠA 1991 8 1; Наследие истории Литвы LA 1992 229 1; КНР издавна считает драгоценным наследием китайского народа; <-> M ir G 1990 1 14; национальное наследие LA 1993 139 12; этническое наследие KmT 1989 82 1; материалы о наследии сопротивления LA 1992 112 9; Независимость у Немана и Даугавы — прекрасный цветок нашего вечного идеала, наследие тысячелетней борьбы балтов Vlt 1992 9 7; военное наследие LA 1992 70 8; наследие религии LA 1992 51 3; христианское наследие Mt 1992 1 124; католическое наследие GK 1990 15 6; православное византийское наследие P 1990 10 111; Самые дорогие ценности нашего народа — такие, как свобода, стремление к ней, борьба за нее и решительная приверженность правде, — это наследие Церкви GK 1990 15 6; Старшие, сохранившие наследие веры, передают его молодежи LA 1993 68 5; преемственность хозяйственного наследия A 1990 44 12; реставрируемое хозяйственное наследие Vlt 1991 6 5; Наше правовое наследие; <-> — это паноптикум правовых анахронизмов LA 1992 13 7. Здесь ясно видно, что развитие значения слова наследие идет не по генетической, биологической линии мотивации, а по социальной, порой давая даже какой-нибудь «завещательный» побег, например: получил землю в порядке наследования LA 1992 116 6.

Характерно, что примеров такого наследия, которое, пожалуй, ближе всего к культурному наследию, меньше всего: научное наследие LA 1992 71 4; архитектурное наследие KB 1992 3 51, архитектурное и градостроительное наследие Русне LA 1991 75 7; наследие литовской поэзии Mt 1992 4 80, С. Геда; литература о наследии, книги о наследии KB 1992 1 3.

Вскоре стало ясно, что не так. Вначале это, возможно, неизбежно. Но действительно плохо, что за три года недостатки не уменьшились.

1. Разного рода наследия очень много, однако оно еще не заняло то место достояния, которое ему отвели основоположники слова наследие. Параллельное достояния пр-

11

Затягивание на второй или даже четвертый год наследия свидетельствует о чрезмерной медлительности. Например: Этническую культуру, как и культуру в целом, составляет историческое наследие, накопленное в рукописях, музеях, а также живая традиция LA 1991 209 9; культурное и природное наследие, но природное и историческое достояние, снова историческое и природное наследие Vlt 1993 5 6, Ч. Кудаба. До сих пор не менее широко употребляется и просто достояние: культурное достояние Литвы KB 1992 5 59; крестьяне — часть исторического народа, реально претендующая на политическое и культурное достояние исторической Литвы KB 1992 7—8 103. Где-то, возможно, слово «достояние» и сохранится. В «Основах концепции культуры Литвы» (В., 1990), где уже употребляется культурное наследие, музыкант О. Балакаускас и литературовед В. Дауйотите используют термин достояние (с. 65, 69). По-прежнему употребляются привычные выражения: из рукописного наследия KB 1992 7—8 100; литературное наследие P 1990 9 184; научное наследие LA 1990 85 4; архивное наследие КГБ LA 1992 153 4; даже наследие католицизма LA 1993 62 5.

2. Во всех случаях, когда было культурное достояние, наследие, слово «наследие» по самой своей природе не подходит. Слишком категорично и явно неверно утверждать, что вообще ничего нельзя отбрасывать. Да и отбрасывать почти ничего не нужно: оно отпадает словно само собой. Ведь бывает культурный застой, упадок, даже вырождение — так зачем наследовать такое? Разве что оставить примеры для выставки диковин и человеческой глупости. На наших глазах из окружающей среды и сознания исчез целый пласт «культуры» соцреализма, множество «икон» советизма; не попав на вторсырье, они через рынки и иные обмены разошлись по коллекциям любителей диковин по всему миру. Наследием они не стали. Наследие существует, когда есть принятие достояния, наследник, подтверждение прав наследования, когда культурное достояние участвует в культурном обмене общества. Наследие приходит не для того, чтобы похоронить достояние, а лишь ограничить его объем: наследие — это не всё достояние, а лишь унаследованное достояние. Леонидас Жилявичюс правильно пишет в своей статье «Кто будет исследовать российские архивы?» с подзаголовком «Размышления о нашем наследии и достоянии»: «Я не языковед, однако полагаю, что, говоря о нашем культурном наследии, нельзя ограничиваться одним словом. Мы наследуем только то, что оставили нам родители, деды, прадеды. Но если унаследованные духовные или материальные ценности присвоили „друзья“ или соседи и мы можем лишь на них посмотреть, да и часто нам даже этого не позволяют, то, как мне кажется, следует называть их достоянием» («Литература и искусство», 1992 04 29). Он так и различает: генеральный каталог наследия Литвы и вывезенного достояния

12

газ. Наследство может находиться неизвестно где, быть ненайденным, пропавшим или уничтоженным. Наследие — унаследованное: не уничтоженное, не украденное, не сокрытое, хранимое, ценимое, имеющее хозяина и жизнь наследство. Значит, может быть и наследие наследства, а поскольку необходимо заботиться о том, чтобы оно не приходило в упадок и не погибало, можно говорить и о передаче наследия потомкам, о сохранении наследия или о судьбе наследия.

Самая большая безответственность — это изобилие всевозможного наследия, которое на деле является прискорбным достоянием; а если рассматривать его словно генетически, как предлагал Р. Вебра, то речь шла бы о вариативности, мутациях, вырождении: избавиться от наследия тотализма A 1991 50 3; неприглядное наследие тоталитаризма A 1991 20 2; подозрительность — наследие коммунистических времен A 1991 20 2; менталитет раздвоения мира — это наследие коммунизма, которое еще долго будет омрачать общественную жизнь Литвы LA 1991 75 2; наследие советской системы A 1991 39 3; бремя имперского наследия LA 1992 236 5; гнетущее наследие лет оккупации A 1991 53–54 3; нерадостное наследие советских лет D 1991 38 3; наследие Ялты LA 1991 87 6; дурное наследие LA 1992 36 3; деструктивное наследие общественной мысли Prsk 1991 8 498; В Литве сегодня инерционно застывшее наследие борется с теневым настоящим L ir M 1992 15 14. Не подходит и восстановление уничтоженного наследия A 1990 17 14. Здесь употребляется и достояние — тоталистическое, советской эпохи, социалистическое, коммунистическое, почему-то также посткоммунистическое, тяжелое и вязкое, но реже: преобладает слово наследие.

Вывод: введение термина «наследие» проходит не гладко, разграничение наследия и достояния непоследовательно и нерешительно, и неизвестно, когда это закончится.

Еще хуже обстоит дело с термином «памятник». Первой призвала к пересмотру Юрате Маркявичене: «<-> стоило бы отказаться от самого термина „памятник“ или хотя бы сузить сферу его употребления. Это слово недостаточно емкое — оно означает знак памяти, то есть обозначает лишь одну из функций наследия и указывает на возраст памятного объекта. Это позволяет объединить объекты наследия с современными сооружениями, которые, еще находясь в процессе создания, уже представляют „победу социализма“ в упомянутом Списке памятников» (Основы концепции культуры Литвы, с. 38).

Можно было бы признать одну истину, хотя здесь она не высказана: система несовершенна — собирательное понятие наследство, а его части — памятники. Последовательнее было бы: части — останки! Однако множественное число останки в литературном языке неожиданно для по меньшей мере половины его носителей стало многозначным или даже двусмысленным словом — 1. «вещи, оставленные умершим; наследство» DŽ, «оставленное умершим имуще-

13

мущество; наследство» DŽ,; 2. «останки умершего человека, труп» DŽ,; «тело умершего человека, останки тела» DŽ,. Первое значение (а также останок) — особенность западной Литвы, второе — преимущественно книжный советизм, но этого оказалось достаточно, чтобы в литературном языке вытеснить первое значение и связанное с ним значение «остатки древней культуры», известное по трудам С. Станявичюса и С. Даукантаса, столь подходящее к достоянию.

Старинная вещь — «старый музейный предмет» — больше связана с собиранием отдельных реликтов забытой старины и неожиданными находками и кажется еще более музейной, чем памятник; к тому же она совершенно не подходила к величию разрушения старого и создания нового.

Не прижились слова «останки», «останок», зато «памятник» вполне успешно подходит: памятники — «свидетели эволюции определенной цивилизации или отдельного исторического события» (Ю. Бучас, — Основы концепции культуры Литвы, с. 43). Наиболее привычное сейчас значение «памятное сооружение», известное уже по словарям П. Руигиса и Ф. Куршайтиса, не является единственным. Просто его продолжением и расширением служит значение «памятники прошлого»: памятники культуры, памятники каменного века, памятники старины, исторические памятники, памятники народной архитектуры, памятники природы, памятники языка, письменные памятники, памятники литературы, даже: написание одного и того же слова разными или удвоенными буквами считается фонетическим и семантическим памятником языка Ю. Юргинис, — Ливонские хроники, В., 1991, с. 21. И оба эти значения опираются на значение живой речи: 3. «то, что остается на память; то, что делают, оставляют или дарят на память». Дай памятник Скапишкис. Хоть на памятник [то есть в память] подари яблок Паланга. Родительский памятник — эти лапти Рауденай. Еще материнский памятник у меня есть — платок Видишкес (LKŽ IX).

Таким образом, значение выражения «памятник культуры» может быть очень широким и не обязательно, как утверждает Ю. Маркявичене, ссылаясь на ЮНЕСКО, ограничиваться «отдельными ценными объектами», а не «комплексами», не «территориями» и т. п. (Основы концепции культуры Литвы, с. 38). Совершенно обоснованно рядом Ю. Бучас пишет: памятник аграрной культуры народа — исторически сложившийся сельский ландшафт (Там же, с. 42). Он тоже опирается на международный документ, однако тот утверждает обратное: «В принятой в Венеции в 1964 году международной хартии по охране памятников говорится, что понятие памятника культуры охватывает как отдельное произведение, так и комплексы городского или сельского типа, <~>» (Там же, с. 43). Так же это сформулировано и в проекте Закона Литовской Республики об охране культурных ценностей: Статья 24. Охрана и содержание территорий — памятников культуры D 1992 8 7.

14

Аргумент Ю. Маркевичене о том, что термин paminklas неудачен, поскольку кое-кто был ошеломлён тем, что к памятникам причисляли и не всегда достойные культуры предметы социальной современности, выдвигается как раз тогда, когда можно отказаться от этих «памятников». Так был бы ли это тогда аргументом? Другой её аргумент, почти противоположный: «этот термин подразумевает особый тип музейной охраны, который не мог и не применялся ни к ландшафтам, ни к городам» (Там же, с. 38). Спустя пару лет эта мысль получает дальнейшее развитие: «Итак, „памятнизация“ — неплохой способ отделить людей от их прошлого, сделать культурное наследие чужим. Ведь традиционная среда, превращённая в экспонат музея или паноптикума, может вызвать лишь любопытство, удивление или растрогать, как всё, что мертво. Однако она не способна пробудить любовь, которой нужна жизнь» («Literatūra ir menas», 1992 01 18). Это верно, однако людей от прошлого отделил и превратил в музейный экспонат отобранное и рассортированное наследие не термин paminklo, а то, что, как верно говорит сама Ю. Маркевичене, были «подрублены корни традиций» (Lietuvos kultūros koncepcijos metmenys, с. 38).

Разумеется, можно отказаться от paminklo, можно было бы найти, пожалуй, и другие причины, а также некоторые языковые аргументы: развитие значений слова paminklas не последовательное, цепное, а разветвлённое, противоречивое: в живой речи paminklas имеет и вовсе не «монументальные» значения — 4. «знак, след»: Tos trobos nugriuvo, nebė[r] nė paminklo Gruzdžiai (а также Salamiestis, Kupiškis, Žiobiškis); 5. «тот, в ком осталось совсем мало сходства с самим собой (о сильно исхудавшем, ослабевшем человеке, животном или невзрачной вещи)» Plateliai, Alsėdžiai, Šatės, Salantai (LKŽ IX).

Но что предлагается и пытаются употреблять вместо paminklų? Тысяча первая скука — бюрократические paveldo objektai LKKM 38, Ю. Маркевичене, kultūros paveldo medžiaginiai objektai L ir M 1992 3 8, Ю. Маркевичене. Более человечные, но столь же неудобные двухсловные paveldo vertybės LKKM 38, а также 42, 43, Ю. Бучас, только одни из них — paminklai, другие — нет: И всё это — ценности культурного наследия, большинство которых имеет статус памятника и охраняется государством Там же, 42; присвоение ценности наследия статуса памятника Там же, 43; остаётся и памятная ценность Там же, 43, 44, и уровней, типов, видов и групп культурного наследия <-> памятная ценность Там же, 45.

Даже спустя пару лет, когда при Союзе учёных Литвы уже существовала секция Paveldotyros, мы всё ещё сами не понимаем, «что называть наследием, что — наследуемым, что является объектом культуры, что признавать культурной ценностью, что

15

что обозначать как охрана памятников, а что — как охрана наследия? (Jurgis Bučas. Объект охраны наследия. Краткая история понятия памятника. — «Literatūra ir menas», 1992 02 22), хотя упоминается даже охрана прошлого [а название тезисов J.Markevičienė — Культурное наследие (защита среды обитания) LKKM 37]. И ценности наследия здесь не вполне ясны — то ли это целостная система, противопоставленная отдельным памятникам, то ли избранные объекты наследия: охранять следует не наследие вообще, а ценности наследия как целостную территориальную систему (наследие — то, что оставляет нам прошлое, наследие — то, что принадлежит нам по закону, ценности наследия — то, что мы отбираем из наследия и используем как культурное достояние (=достояние). Здесь и памятник культуры — исключительная, представительная, престижная культурная ценность, нечто большее, чем объект культуры, — не отвергается полностью; лишь утверждается, что «следует охранять гораздо больше и разнообразнее ценностей прошлого, чем предписывает современное понимание памятника».

Такой терминологической путаницы быть не должно, и выход очевиден. J. Markevičienė, написав о новообразованиях в L ir M 1992 3 8, могла последовательно прийти к этому выходу. На деле культурология и различные близкие к ней области последовательно используют целую систему терминов, заимствованную из языкознания: новообразование, заимствование, производное слово, например: VN 1988 295 2. Во-первых, став монархией, Литва сразу подчеркнула бы, что она — не новообразование и даже не государство начала XX века LA 1990 87 6. Мы пользуемся главным образом заимствованными концепциями (есть и прекрасные исключения), хотя, как выясняется, эти заимствования не всегда хорошего качества L ir M 1983 46 6. <--> Противопоставление любым одобренным в то время производным словам и моделям поведения связывалось с противостоянием социалистической идеологии KB 1988 9 32. <--> современность <--> как производное слово, означающее открытость и плюрализм KB 1993 2--3 106. Слово veldinys употреблялось в 1932 г. в «Русско-литовском словаре» J. Baronas как синоним слова наследие (наследство — родительское наследство, palakai, liktinė, veldinys, veldėmė, paveldas), а в «Общей философской терминологии» S. Šalkauskis 1938 г. — наряду с упомянутым прилагательным pavaldus вместо обычного paveldo (veldinys — héritage – Erbe, Erbschaft — наследство, причём не только в общем философском, но и вполне конкретном нефилософском значении: Наследственная болезнь — прискорбное наследие); в современной нормативной лексикографии приводится значение «унаследованное имущество, наследство», неизвестно из какого употребления (или только из словаря J. Baronas?) взятое, но не употребляемое в праве DŽ₁ (DŽ₂ – и «vel-

16

слово»), примерно два десятилетия назад как термин прочно закрепилось в языкознании (К. Буга употреблял veldėme, позднее другие — paveldėtinis žodis, paveldėtoji leksika).

Итак, собирательное понятие — культурное наследие, а отдельная единица — наследуемый элемент (в LKŽ IX встречается редкий вариант наслединуѕ). Наследуемый элемент гораздо лучше, чем несистемное заимствованное «то, что перенимается, усваивается»; заимствования христианства из других религий Д. Наследуемый элемент подошёл бы и для такого употребления слова наследование во множественном числе: Начав так читать поэзию и прозу, невольно поражаешься, сколько здесь этих наследований — принесённых из глубины времён в наши дни телеграмм о первичном мировоззрении, сколько пророчеств, архетипических образов ША 1992 16 7.

Общие выводы: преобразование этой группы терминов было начато недостаточно обдуманно, проводилось бессистемно, нескладно и вяло, осталось незавершённым едва ли не на полпути. Вряд ли обоснована вера в то, что словами, если считать их более точными, можно справиться с трудностями деятельности. Однако начатую работу следует, всё тщательно обдумав, решительно завершить.

2. Įdirbis и įdarbis; išdirbis и išdarbis; nuodarbis и др.

Неологизм įdarbis — калька с рус. /задел./; по форме он не совсем тождествен ему, поскольку лучше. Впервые įdarbis приведено в «Русско-литовском словаре экономических терминов» 1966 г. Хотя и в общем «Словаре русско-литовского языка» 1967 г. įdirbio ещё нет: задел — 1. экон. начатая продукция; 2. запас, излишек, избыток; 3.<->. В «Словаре русско-литовского языка» 1982 г. оно уже есть, но ещё с описательными синонимами: задел — įdirbis, pradėta produkcija; pradėtos produkcijos [pusgaminių] запас.

Рус. задел имеется уже в академическом словаре 1790 г., однако его употребление всё ещё не вполне устоялось: в 17-томном словаре 1955 г. даются значения 1. «продвинутая работа, позволяющая без перерывов совершенствовать последующие операции»; 2. «запас полуфабрикатов, заготовок», а в 4-томном словаре 1985 г. — 1. «начатая и продвинутая работа, которую необходимо продолжить»; 2. «то, что сделано в запас, а не для текущего производства». Однако в энциклопедических словарях терминов всё же чётко говорится, что это установленное к о л и ч е с т в о (норма) н е з а в е р ш ё н н о й продукции в производстве или п р о м е ж у т о ч н ы х работ в строительстве, необходимое для непрерывного и беспрепятственного выполнения дальнейших работ, а не какие-либо отложенные

2—880

17

atsargos (Политехнический словарь.М., 1989). Antra vertus, įsidėmėtina, kad 1955 m. 17-tomyje 3aдeл žymimas spec., o 1985 m. 4-tomyje – jau šnek. – tai jau daugiareikšmiškumui ir reikšmės neapibrėžtumui plati dirva.

И в литовской общей нормативной лексикографии įdirbis сразу толкуется не как спец. или экон. термин, а как «начатая, продвинутая вперёд и подлежащая дальнейшему продолжению работа» DŽ₂. Таким образом, здесь įdirbis — это вроде «начальной части продукции или работ», а не «незавершённая или промежуточная продукция». Именно так слово и употреблялось в то время, ещё очень редко: < > «отдаём в пользование не менее 20 процентов жилой площади, создавая надёжный задел» T 1985 136 2. В начале Возрождения įdirbis, главным образом благодаря усилиям одной деятельной экономистки, распространилось в переносном, неопределённом значении и вызвало реакцию лингвистов. Ведь раньше говорили «я уже сделал, у меня есть начало, зачин» (а хорошее начало — половина дела), и вот вдруг предприимчивые люди подхватывают расплывчатое įdirbį, часто лишь услышав уже терминологизированное слово, даже не зная, что это термин. Ничего хорошего в этом нет, нелепостей может и не быть много, но назойливость и неопределённость действительно были. Однако нет никаких оснований полагать, как это делает Vytautas Būda («Gimtoji kalba», 1990 8–9 26), что įdirbis здесь вытесняет patirtį, что patirtis должна вытеснить вторгшееся слово įdirbį. Ведь это совсем не одно и то же: опыта можно иметь сколько угодно, а задела — ни на грош. Įdirbis — уже результат труда.

Пик употребления наработки тем временем прошёл, наработка стала накапливаться медленнее, но возникла другая проблема — это слово нередко употребляют грамматически неправильно: наработка в политике, культуре TV 1993 01 27. Здесь значение, возможно, ближе к переносному значению слова вклад. Следует говорить наработка в политике, культуре или чей-либо вклад в политику, культуру.

Любителям словесного богатства и искателям словарных ресурсов, а также тем, кто предвидит опасность паронимии, стоит напомнить и о другом похожем слове, попавшем даже в DŽ₁ и DŽ₂, — įdarbis — «приём на работу»: «Сюда с мужьями сам приём на работу, а он, придя, зовёт собирать грибы» Кловайняй. «Она пришла в гости будто нарочно в самый разгар приёма на работу» Калтиненай. В LKŽ IV įdarbis также приводится из Гиркальниса и Гружяй. Несомненно, это слово связано с įdirbti 3. refl. «увлечься работой, углубиться в работу»: «Как взялась за работу, так даже есть не идёт» Бартнинкай. «Над этим вопросом, чтобы исследовать и понять его, изрядно потрудились» Яблонскис (LKŽ II₂).

Итак, įdarbis — сама работа, процесс, а įdirbis — её результат, количество. Несколько иначе от įdirbio отличается значение полного объёма у слова išdirbis: «объём выполненной работы, выработка; то, что выработано; готовая продукция». Отличается оно и от многозначного, ныне почти вышедшего из употребления, кроме диалектов и старых письменных источников,

18

слова išdarbis (išdarbė). В диалектах оно наиболее распространено и потенциально может быть актуально для литературного языка благодаря значению качества — 4. «способ изготовления, качество»: «У этих плетёных корзин плохое качество изготовления» Алксненай. «Оплата зависит от качества работы: лучше поработаешь — больше получишь, хуже поработаешь — меньше» Йонишкелис (LKŽ IV).

Иное значение имеет диалектное žemės išdarbis — «аренда земли (сдача в аренду) с уплатой половины урожая, как за отработку»; противоположное nuodarbė — «сдача в аренду за плату или отработку» (в жемайтском nuodarbė – nūdarbė также означает «работа, плод труда». «Чьё это сундука?» Шимкайчай, LKŽ VII) и — наряду с nuodarbis (включая диалектные варианты) — «обработка земли, выполнение полевых работ». Nuodarbis также означает «успех в работе»; есть и прилагательное nuodarbūs 1. «благоприятный, подходящий для работы»: благоприятный для работы год, подходящее для работы лето; 2. «быстрый в работе, работающий как следует», а также соответствующее наречие nuodarbiai — «как следует, аккуратно, последовательно, до конца» — и письменная форма nuodarbiui, имеющая специальное, необходимое значение «за выполненную работу, сдельно». «Платит за выполненную работу» (LKŽ VII; nuodarbis, nuodarbūs и nuodarbiai есть также в DŽ₁, DŽ₂).

Здесь мы видим, насколько тесно связаны народная и научная терминология, какие возможности предоставляет живой диалектный язык и какие неожиданные, нужные терминологии возможности даёт литовскому языку столь характерное для него чередование гласных в корне.

3. Ни черно-белого, ни бесцветного изображения, ни цветного

Когда стала распространяться цветная фотография, то и плёнки были цветными. Хотя на самом деле плёнки не цветные, а лишь становятся такими после проявки. То же можно сказать и о фотобумаге. Цветной, -ая — плёнки, бумаги или фотографии, а также кинематографа, кинофильма, диапозитива, копии либо копирования, устройства для размножения — наиболее подходящим противоположным словом будет чёрно-белый, -ая, а не обычный, -ая. Чаще всего так и говорят, но нередко употребляют неподходящую простую форму: чёрно-белый (=чёрно-белый кино KV 1992 43 1, копирование: цветное (=цветное=) и чёрно-белое () LA 1992 251 6.

Почему-то иначе стало в век телевидения. LTE XI пишет правильно — цветное и черно-белое (монохромное) телевидение, но затем всё портится — цветной и, увы, телевизор для бесцветного изображения (монохромный). Если рассуждать примитивно-логически, то и цветной телевизор — вовсе не

19

цветной, а черно-белый телевизор очень долго журналисты навязчиво называли цветным — голубой экран (возможно, случайно употребили выражение синий экран VN 1984 225 3) [экран кинотеатра пытались отличать по-разному: большой и малый экраны L 1981 37 7, голубой (телевизионный) и большой (кинотеатральный) экран T 1983 294 4, большое кинозеркало и малые экраны видеофильмов KmT 1987 185 2, S. Valiulis, домашний экран KV 1977 33 1]. Еще больше запутало название кинескопа. FTŽ, где приводится цветное и черно-белое телевидение, к сожалению, пишет цветной кинескоп. В LTE V еще терпимо кинескоп цветного телевизора и совершенно неудачно кинескоп черно-белого телевизора. В PolŽ всё хорошо: цветное и черно-белое телевидение, цветной телевизор, цветной и черно-белый кинескоп. Совершенно последовательно и в NŪE: цветной и черно-белый телевизор (90, 92), цветной (91) и черно-белый (90) кинескоп [только ошибочно употребляются неуказательные формы: цветные обращаемые фотоплёнки, цветная негативная плёнка и черно-белые негативные и обращаемые фотоплёнки 412, цветная и черно-белая бумага 413, цветные и обычные фотографии 412]. Согласно простейшей языковой логике и здравому смыслу, кинескоп и аппарат называют по тому изображению, которое они показывают: цветной и черно-белый. Если языковое чутье не справляется с такой простой вещью, то не только эти слова, но и сама жизнь языка находится на очень мрачном перепутье. Если непонятно, что такое цветной телевизор или кинескоп, тогда многое будет мешать и озадачивать — жесткая и мягкая вода, жесткая и мягкая корова (а у восточных аукштайтов корова течет — поэтому ее и пускают на случку), лошадь с твердым ртом, свинья, которую трудно откармливать, твердые пшеницы для молотьбы, жирная земля, жирный анекдот, говорит жирно, жирные проценты, сухое вино (то есть терпкое, кислое — нем. herber Wein), сухой борщ (не приготовленный), сухой пост (и без молока), сухая месса (без причастия — см. Ф. Рабле. Гаргантюа и Пантагрюэль/Пер. Д. Урбас. В., 1970, с. 591, 826), сухой закон, сухой результат, сухой утопленник (“тот, кто сперва теряет сознание, а затем внезапно идет ко дну. Из-за спазмов голосовых связок вода не попадает им в легкие” NŪE 251), теплый цвет, холодное оружие, громкий зал, быстрая дорога, живое мясо, живой вес, убойный вес,... А не вытеснили ли медики, журналисты, переводчики почти совсем крепкий сон? Много ли найдется пользователей научной терминологии, которые скажут, что такое чуткий сон? [чуткий 9. «тревожный, чуткий, неглубокий (о сне)» LKŽ V]. А разве переступить или проспать корову, сенные вилы, глазные капли, крысиный яд совсем не похожи на пчелиный яд? А деревья взрываются?

В газетах — настоящий кавардак: телевизор для цветного и черно-белого изображения

20

ор T 1990 43 4, телевизоры для цветного и черно-белого изображения, «черно-белые» «Шилеляй» LR 1990 44 1, черно-белое изображение VŽ 1990 18 2, черно-белая фотография VN 1990 38 1, A 1990 35 8, L ir M 1990 30 3, R 1990 259 2, черно-белые фотографии LA 1992 243 3, черно-белые литографии SMD 1993 76, даже черно-белое и бесцветное кино TMkt 1978 62 4, черно-белое изображение Ašr 1990 10 30 (и стиль видеоклипов «black white» там же — вот в чем собака зарыта!).

Черно-белый — сущая чепуха. Это как темно-светлый, красно-синий... Животное, черное с белым, — пестрое (белое с черным — пестрое) (диал. kė́ršas), серое с белым — серо-пестрое, сизое (то есть светло-, темно- или голубовато-серое) с белым — сизо-пестрое, коричневое с белым — коричнево-пестрое, белое с примешанными темными волосками — сивое (перен. «седоватое») [рыжевато-сивое или сероватое, зеленоватое — сивка, ~и]. Птица или собака, черная с белым либо белая с черным, — пестрая, хотя значение слова пестрая шире — «разноцветная» (птица с точечным, мелким пестрым рисунком — рябая). Плохо, что теперь, пожалуй, только в песнях остаются пестрые голуби, а кинологи, особенно любители, всё пишут: мраморный дог, черно-белый русский спаниель, черно-белые щенки породы колли.

А некоторые журналистские глаза уже превращают черно-белое в модный штамп: Однако мне по-своему очарователен этот черно-белый двор, словно с фотопластинки LR 1990 30 2 — может, графичный или просто пестрый, серый? «Черно-белое» понимание исторического периода с 1918 года T 1990 216 3 — может, одностороннее, категоричное, ненаучное, поверхностное? Столь же неправильное и модное выражение — ново-старый: <-> хорошо знакомый портрет нового старого правящего слоя посткоммунистических стран LA 1992 168 7. Хотя встречается и хотя бы правильное: Повеяло старой новой империей LA 1992 165 5. <-> возрождается угодничество перед старой новой властью LA 1992 253 4 [Они возникли из парадокса: (хорошее) новое — это забытое (хорошее) старое, который, кстати, часто семантически чудовищно искажают: новое — это хорошо забытое старое, новшество — хорошо забытая старина см. «Gimtoji kalba», 1991 10 12]. Столь же неправильны и актуальные выражения красно-коричневые (коричнево-красные) или бело-красный. Грамматически правильной эта семантическая и жизненная абракадабра была бы в виде красные коричневые (коричневые красные), белый красный, хотя это и очень необычно.

И в шахматах, шашках бело-черные клетки R 1990 93 6 должны быть белыми черными.

Так же бездумно и нелепо называют и флаги и флажки: голубо-желтый VN 1990 188 — 189 4, LR 1990 184 1, красно-черный

21

LR 1990 184 1, красно-синий LA 1991 252 6, бело-красный LA 1991 200 3, бело-синий KV 1992 51 3, бело-жёлтый LA 1992 204 3. Зарубим себе на носу, хотя и так яснее ясного: такими сочетаниями наречий с прилагательными выражаются оттенки, а не сочетания цветов. Таких оттенков, о которых здесь говорится при помощи этих сочетаний, быть не может.

Пишут и через дефис или тире: бело-красный флаг A 1991 415, бело-красный — белый флаг LA 1992 60 1, красный — белый — зелёный LA 1993 29 9. Так же обозначают сочетания цветов одежды или формы: Юбки <~>. Популярны такие сочетания цветов: чёрно-белый, сине-белый, зелёно-красный, смоляно-зелёный (=щавелевый или рассольный), фиолетово-зелёный и т. д. Rytų Lietuva, V., 1992, p. 167. Искусствоведы пишут и без дефисов: Безусловно, декоративная сила листа совершенно очевидна. Сочетание чёрного, белого и красного цветов само по себе фундаментально LA 1993 14 16.

В Конституции Литвы 1938 года сказано: Национальные цвета — жёлтый — зелёный — красный (цит. по: Lietuvos valstybės konstitucijos. V., 1989, p. 59). В нынешней Конституции Литовской Республики (V., 1993), к сожалению, необычно: Цвета государственного флага — ж ё л т ы й, з е л ё н ы й, к р а с н ы й (p. 13). Правила «Литовской орфографии и пунктуации» (V., 1992) (p. 54–58) разрешают здесь ставить дефис, хотя тематика примеров не систематизирована, односторонняя, недостаточная — в частности, нет сочетаний цветов флагов и прочего, различных смесей (например: мозаичный паркет из дуба, ясеня и красного дерева, яблочно-смородинно-клюквенный сок, липово-мятный чай). Писать без союзов и разделительных знаков уместно лишь фразеологические пары: утро вечер, днём и ночью, стар и млад, высокий отец.

Для справедливости следует сказать, что 60 лет назад, в самом первом номере «Gimtoji kalba» (1933 1 12), на вопрос, правильно ли русско-литовский словарь, отвечают утвердительно. Но аргумент слаб. Ссылаются на сочетание черно-красный, основное значение которого — «красный с чернотой» [то есть оттенок; о значении pro см. pro IV 1. «обозначая частичный признак предмета» LKŽ X; говорят также сквозь черноту пробивается красное, ~ое], в несвойственном, случайном значении «чёрного и красного цвета», а также на сложное слово черно-красный платок — «с чёрными и красными клетками». Это несвойственное употребление, всего лишь единичный случай употребления. В LKŽ IV черно-красный означает только «тёмно-красный». Сам отвечающий пишет как принято —с чёрными и красными клетками, а не черно-красными. И словарь уже давно называется русско-литовским, а не русски-литовским.

22

4. Важис — это не повозка

Что такое важис? Кажется, странный вопрос: чем ездят, везут, то и важис, то есть повозка. Так и спотыкаются, конечно, не на совсем уж ровном месте. Полбеды — разве можно всё знать, всё уметь. Вся беда в том, что забывают пословицу: не знаешь — не говори, спроси.

Итак, пишут, возможно, даже надеясь «укоротить» язык: Итак, кони возвращаются. <~>. Счастливый, получив во время отдыха возможность прокатиться с лошадью в санях или важисе, покататься верхом T 1976 75 4. <~> ранним утром важи, везущие в магазин кефир, уже выехали A 1990 39 8. Не секрет, что в любом коллективе есть трудолюбивые, честные и талантливые люди, которые «тянут весь важис» Там же 6. По этим -им (утренним важу!), по этим неуместным кавычкам я заключаю, что к языку относятся небрежно. Однако и поэт ошибается и вводит детей в заблуждение: Запрягши важис,/ Серая кобыла./ Сестрица Елените/ Отправилась в путь K. Kubilinskas. Mažųjų metai. V., 1972, p. 319. Ошибается переводчица: Ах, если бы увидел он важис претора высокий,/Катящийся по середине улицы, среди пыли, в одежде Юпитера,/гордо восседавшего Ювенала. Сатиры/ Пер. A. Bendorūtė. V., 1983, p. 77. Греция полна лжи: будто поперёк Геллеспонта/прямой мост из кораблей был, и по нему могли пронестись важи Там же 82.

Восточный аукштайт рассмеялся бы, удивился, а мы откроем DŽ: важис (2), важис (4) — «красивые праздничные сани с сиденьями». Вот так! Запомним: скрипучий важис. Обратимся к поэзии: Снежинки переплетаются. Колокольчики зовут./Как дым, бескрайние равнины!/Важелис поёт маргариткам/На изморозью покрытой равнине у опушки./Снежинки переплетаются. Колокольчики зовут A. Jasmantas. Poezija. V., 1992, p. 38.

Кстати, к словарной статье следовало добавить помету диал. — диалектизм или, точнее, вост. — слово восточных аукштайтов (ареал приблизителен, поскольку данных пока нет: в «Атласе литовского языка» нанесены на карту только названия рабочих саней, а том «Словаря литовского языка» на букву V ещё не издан). В литературном языке не закрепилось, употреблять рискованно — могут не понять, например: Кто будет шить покрывала, кто станет делать нарядные важи и повозки LA 1990 47 3. И в «Клупинелисе», и в Словаре к слову драбстине приведён единственный, но неудачный пример: На важисе ездят, грязью забрызгивают. Разве что в распутицу, ближе к весне. Нельзя доверять и газете, которая в ноябре пишет о поездке на важелисе.

Удивившись, теперь опомнимся: важис — «сани», но ведь они и снабжены подсанками! И в той местности, где «подсанки» называют полозьями (между

23

Йонишкис и Рокишкис, от Латвии до Розалима, Рагувы, Шимониса), на санях ездят. Итак, вполне закономерно — на санях!

А телега? Кому-то уже телега, а кому-то пока колёса; где-то колесо, где-то обод (очень последовательные латыши: «телега, колёса» — rati, «колесо» — rienis). Согласно данным «Атласа литовского языка», телега употребляется в междуречье Немана и Нериса (за исключением верховьев Меркиса и его левого берега), а также на левом берегу Немана; от устья Дубисы — и на правом берегу, узкой полосой до Клайпеды. На остальной территории преобладают колёса, но не сплошь: здесь встречаются крошечные вкрапления смешанного употребления телеги, а то и чистые островки. Впрочем, там телега означает не четырёхколёсную повозку, а её «кузов» (в этом значении есть и кузов саней) либо содержимое — груз (подобно тому как в Дубичяй содержимое колёс — rātine); а порожняя — это восточноаукштайтская повозка (повозки), но тоже не любая, а обычно особая, особенно рабочая, чаще всего навозная (для сена — колёса, в Марцинконисе — rātinos, красивая, лёгкая — колёсики). В краю «колёс» есть и другие названия, но, увы, они не литовские. Выражение «колёса телеги» тоже встречается в ареале слова «телега», но только во фразеологии.

Кому-то слово «колёса» может показаться странным? Пусть заглянет в LKŽ, том XI, и найдёт ещё более удивительное: единственное число ratas или ratelis, ratukas, račiukas означает… «велосипед».

И у телеги не по всей Литве есть ещё колесо, а также колёсико (редк. колёсико) — распространено гораздо уже, чем колёса, но южная граница проходит примерно так же (Кинтай-Шилуте-Юкнайчяй-Жемайчю-Науместис-Жвингяй-Велюона), а дальше поворачивает на север и сильно извивается (Сурвилишкис-Рамигала -Стейгвиляй-Пасвалис-Биржай- Немунелио Радвилишкис). В фольклоре встречается и смешение: Катятся колёса, катятся колёсики, катятся маленькие колёсики — Луоке (пластинка этнографического ансамбля «Patal kiau vakarone»). Крутится, как последний токарный круг колёс — не слышавшему, пожалуй, покажется странным? Токарный круг прялки, жмудского прядильного колеса, rātinis, rātino — тоже странно. А ведь и колесо прялки могло бы не понравиться даже какому-нибудь международному терминологическому кодексу. Однако для живого языка всё это родное, настоящее и прочное. Конечно, в словаре литературного языка при токарных кругах следовало бы поставить помету диал., а токарные круги в толковании слова «колесо» тоже не подходят. Можно радоваться, что колёсник определяется осторожнее — «мастер по изготовлению колёс и деревянных частей телеги». Кстати, и у саней…

Как же так получилось? Видимо, на санной повозке ездили (važiu, а также rogėmis, диал. ragėmis, rāgutėmis,...) — važiuota, на колёсной повозке (колёсами) — «риетета», «ридета», а на ободах — «текета». Со временем эта система изменилась, новая стала неоднородной. Но она прочно держится, и никому не позволено самовольно менять или смешивать языковые данные. Сани — это сани, и точка.

24

Укороченные имена

I. Словари, энциклопедии, книги

DŽ₁ — Словарь современного литовского языка. Вильнюс, 1954

DŽ₂ — Словарь современного литовского языка. Вильнюс, 1972

FTŽ₂ — Словарь физических терминов. Вильнюс, 1979

LKKM — Основы концепции культуры Литвы. Вильнюс, 1990

LKŽ — Словарь литовского языка. Вильнюс, т. 2, 1969; т. 4, 1957; т. 5, 1959; т. 7, 1966; т. 9, 1973; т. 10, 1976; т. 11, 1978

LTE — Литовская советская энциклопедия. Вильнюс, т. 5, 1979; т. 11, 1983

NŪE — Энциклопедия домашнего хозяйства. Вильнюс, 1987

PolŽ₂ — Политехнический словарь. Вильнюс, 1984

II. Периодическая печать

A — «Возрождение»

Ašr — «Рассветница»

D — «Полдень»

GK — «Родной край»

KB — «Культурные полосы»

KmT — «Комсомольская правда»

KV — «Речь Вильнюс»

LA — «Эхо Литвы»

L ir M — «Литература и искусство»

LR — «Утро Литвы»

M ir G — «Наука и жизнь»

Mt — «Годы»

P — «Победа»

Prsk — «Лесная поляна»

R — «Республика»

SMD — «7 meno dienos»

ŠA — «Šiaurės Atėnai»

T — «Tiesa»

TMkt — «Tarybinis mokytojas»

TV — Телевидение

Vlt — «Viltis»

VN — «Vakarinės naujienos»

VŽ — «Vilniaus žinios»

Цифры обозначают годы, номера и страницы (TV — дату)

25