LIETUVIŲ KALBOS GRAMATIKOS TYRINĖJIMAI

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

О ЖЕМАЙТСКИХ mun- и num-

B. VANAGIENĖ ir V. VITKAUSKAS

У жемайтов в косвенных падежах личного местоимения aš и в корне слова numas «дом» имеется гласный u (в диалекте o, ū).

Итак, парадигма единственного числа их местоимения aš такова:

1. северные (дуонининкские) говоры

Judrėnai

Mósėdis

Kretingà¹

aš

aš

aš

mō·nes

mō·nes

mō·nes

mōnẹi

mōnẹi

mō·n | mōnẹi

mōnẹ

mūni

mōni

mōnẹ·m

mōnẹ·m

mōnẹ·m

mōnie

mōnie

mōnie

2. южные (дуниннинкские) говоры

Куршенай

Вайнютас

Виду́кле

aš

aš

aš

mūnī·s

mōnes

mīnes

mūn

mō·n || mōnī·

muon²

mūnị

monẹ

muni

mūnịm

monẹ·m

mūnịm

mūnie

monie

mūnie

3. западные (доннинкские) говоры³

¹ J. Aleksandravičius, Местоимение в кретингском говоре, «Kalbotyra», т. 10, с. 121.

mūon < mūn, поскольку в говорах Видукле и Немакшчяй il, im, in, ir, ul, um, un, ur > соответствуют iel, iem, ien, ier, uol, uom, uon, uor.

³ В некоторых западных жямайтских говорах теперь употребляются формы с корнем mun- (см. «Грамматика литовского языка», т. 1, Vilnius, 1965, с. 647), однако, вероятнее всего, они пришли из религиозной литературы, написанной на западноаукштайтском диалекте, которая ранее была там распространена. О том, что в западных жямайтских говорах прежде употреблялись формы с mun-, свидетельствуют приводимые нами парадигмы каркленского и русненского говоров и отдельные примеры, записанные в других местах, ср.: atpjā'uk mūnē vėsa (duonos) kā'mpa; mūni sakī'k, uo as tēvi Rmč; ē'k so mūnē·m, pariodī·so Sg; āna mūni ozī·ika gerō Krg; mūni, mūna Sausg alviai, Шилутский район, mūn Šilininkai, Шилутский район и др. О том, что употребляемая церковью форма литературного языка может влиять на произношение отдельных диалектных слов, свидетельствует литературная форма слова diegs || diēvas || dievas, употребляемая в южных и многих северных жямайтских говорах наряду с sūdrų, dī·valau, dī·val·čau Krš, sōdėję, diēvola'č'au, pūondėnė Lk, Trš, dēivāla'u Jdr, Ms. О корне mun-, употреблявшемся и употребляемом в западных жямайтских говорах, см. J. Lebedys, V. Urbutis, Du žemaitiški XVIII a. vidurio tekstai, «Baltistica», IV (2), 1968, с. 301.

14*

211

Ива⁴ я? мён мёне̇? —

Русне я mùnės mùn || mùne mùnį mung·m —

Корневую гласную u имеют также у жямайтов: a) притяжательное местоимение māno, ср.: mūna Grd, Klm, Krš, Skdv, Šauk, Vdk, Žgč; mòna Каркле⁵, NmŠ, Pj, Rsn, Šv, Tn, Vn; mõ·na, mõ·na во всех северных жямайтских говорах и у южных жямайтов в окрестностях Лаукувы, Павандене, Ужвентиса и Варняй; b) формы с местоименным суффиксом manāsis, manōji, ср.: mònā·sis, mònūo-jė Rdn, Trš; mònā·ses Lk, Pvn, Užv; mònūoje Rsn; munūoji Krš, Šauk; c) различные другие производные от этого корня, ср.: mūniška «как я, по-моему» Krš; muniškis «мой» Ms, Pp, Rdn, Trš, Skd; mọnė·škes Jdr, Vvr; mọnėškes Pj, Tn, Vn; munā·tis: uojė tu munā·tis «ах ты мой» Krš; munė·li: jėtuš tu munė·li «ах ты мой» Krš.

Формы как личного, так и притяжательного местоимения с корнем mun- встречаются и в письменных текстах жямайтских авторов XVIII–XIX вв.⁶, например: Tas tay ira muna oblubiencius, wiras muna, yr fargas Pannifies muna ŽCh 5; anfay muni sawa žyidu saw usłubawoie ŽCh 6; tu daugiaus m unes tayp geray ne szersy ney dabosy StnD (приписка к 17-й песне ветви I); Szenden dar žmona sako i sawą wiriszki mąno pats, wijtoie mąno wiriszkys Dauk B 83; tóret mąn pirmó pazadieti vissus pritarus atmesti DaukBi VII; Bene mąna dukrele? Bene mana jaunoiė? D 6; Nier mąn brotajtio žirgams balnoti D 84; Dalis žmoniu mąna wiskupistie giwenqntiu ValančŽV II 11; Saule! nedziowink tu mun upala Климентас, LCh 261.

Формы с корнем mun- давно привлекают внимание языковедов, и относительно происхождения корневой гласной высказывались различные мнения. Одни считают, что u здесь возникло из a, который, оказавшись между двумя носовыми согласными при гласных, по закону жямайтских говоров затемнился, то есть превратился в u (o, u); по мнению других, корень mun- следует связывать с похожими формами других языков (латышским mun «меня» в верхнелатышских говорах, др.-слав. мънѣ).

Сторонники первой точки зрения приводят следующие доводы:

К. Būga: «… жямайты превращают a между m и n или между n и m в гласный u. Слова namai, man, kamanos и kamanė жямайты произносят: numai, mùn или mùnie, kāmunos и kamunė „дикая пчела“⁷».

P. Skardžius: «… на месте предполагаемого жямайтского numo имеется лишь namas. Здесь между n и m a превратилось в u (точнее, в определённый звук между u и o), точно так же, как в словах kāmunos, mūnie из kamanos, mūnie⁸.»

V. Grinaveckis: «Второй компонент (дифтонгов am, an — B. V., V. V.) во многих говорах литовского языка отодвинул первый компонент назад, затемнил его, сделал менее открытым… Такое мнение подтверждается переходом a в o не

⁴ J. Gerullis ir Chr. Stang’as, Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, Kaunas, 1933, p. XIV–XV.

⁵ Там же, с. XV.

⁶ О формах с man- в сочинениях Мажвидаса см. J. Senkus, Pirmosios lietuviškos knygos tarmė, LKK, т. 1, с. 81.

⁷ K. Būga, Rinktiniai raštai, т. 2, Vilnius, 1959, с. 282.

⁸ «Родной язык», Каунас, 1937, с. 95 (приписка П. Скарждюса к статье Я. Лабокаса «Жемайтский дом»).

212

не только в этих дифтонгах, но и в других случаях в окружении m, n, например: nòmā ~ namāi, mònì ~ mànie…⁹

К. Кузавинис: «Форма жемайтского диалекта mùnie фонетически возникла из mànie¹⁰.

Придерживаясь этого мнения, в «Словаре литовского языка» жемайтское mun- также в основном транспонируется в man-¹¹.

П. Йоникас, не имея возможности фонетически транспонировать mun- из man- согласно законам описываемого им паграмантисского диалекта (в Паграманти am, an во всех случаях сохраняются без изменений), транспонирует формы mìnes, mùn, mùni, muni.m̄. в mùnes, mùn, mùni, munimi, добавляя примечание, что корень mun- «вероятнее всего, следует выводить из man-¹².

Подобным образом поступает и З. Зинкявичюс в «Литовской диалектологии», говоря, что «Вместо основы aukštaičių man- жемайты употребляют mun- (mùnes). Изменение может быть фонетическим, поскольку вместо слов kamãnė “дикая пчела”, kãmanos, nãmas жемайты употребляют kamunẽ, kãmunos, nùmas… Следовательно, a переходит в u в окружении носового согласного…»¹³

В тексте он везде приводит эти формы с гласным u, например: mùn (с. 301), mùnes (с. 297), mumũ (с. 403), numiẽ (с. 403), numiẽn (с. 405) и т. д.

Хр. Станг также указывает, что жемайтское mun- может происходить из man-¹⁴.

Утверждения сторонников второго мнения:

А. Мейе: «Балтийские и славянские языки выработали новую форму словообразования (дательного падежа — Б. В., В. В.), несомненно, под влиянием родительного падежа: др.-прус. mennei и, с иной вокализацией корня, лит. диал. mùnei, др.-слав. мънѣ»¹⁵.

Я. Эндзелин: «То же mun- (то есть такое же, как и в латышских верхнелатышских диалектах — Б. В., В. В.) во всех косвенных падежах личного местоимения и в притяжательном местоимении встречается в литовских (жемайтских) диалектах… И Готье (Gauthiot)… вероятно, справедливо сопоставил его со славянским mъn- в творительном падеже mъnojo и дательном падеже mъně…»¹⁶ Такое же мнение Я. Эндзелин высказал и позднее¹⁷. (Латышские лингвисты и сегодня, вслед за Я. Эндзелином, объясняют формы верхнелатышских диалектов с u, например: mu:n “мне”¹⁸).

⁹ Vl. Grinaveckis, Šiaurės vakarų dünininkų tarmių fonetinės ypatybės ir jų raida, Vilniaus Valstybinio Pedagoginio Instituto Mokslo darbai, t. 11, Vilnius, 1960, p. 77.

¹⁰ К. Кузавинс, Некоторые вопросы истории местоимений в литовском языке. Конференция по вопросам истории балтийских языков. Программа и тезисы докладов. Вильнюс, 1964, p. 13.

¹¹ Ср.: По кукованию, по покачиванию, кажется, моя (ориг. muna) доченька, кажется, моя (ориг. muna) молодая (StnD 23) LKŽ VI 792; Моя (ориг. mano) доченька поёт… (D 23) LKŽ VI 82; Сколько он меня (диал. mùni) закукал… (Krš) LKŽ VI 794; Он и быстрее — он, пожалуй, меня (диал. mùni) опередит (Klvž) LKŽ VI 49; Уже скрипят, трещат мои (диал. mùna) старые кости (Šauk) LKŽ VI 79; Да давно ли вывели литовца на меня (диал. mòne˙s)… (Plt) LKŽ VII 19; Мама, выпусти меня (диал. mùni) за дверь… (Dr) LKŽ VII 21, хотя иногда в последних томах пишут и иначе, например: Мог бы зайти ко мне (диал. mùni) (KlvrŽ) LKŽ VI 49; Уложил в грязь, чтобы меня (диал. mùni) помнили (Trk) LKŽ VI 155; Мельничка моя! (Lk) LKŽ VII 799; Вас остерегаются, а меня (диал. mune) в грязь смешивают (Krš) LKŽ VII 756; Ой, девушка моя, ой, молодая моя… (D 34) LKŽ VII 816.

¹² P. Jonikas, Pagramančio tarmė, Kaunas, 1939, p. 59.

¹³ Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1966, p. 299.

¹⁴ Chr. S. Stang, Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen, Oslo – Bergen – Tromsø, 1966, p. 251.

¹⁵ A. Meйe, Общеславянский язык, Москва, 1951, p. 365.

¹⁶ J. Endzelīns, Latviešu valodas gramatika, Rīga, 1951, p. 509.

¹⁷ J. Endzelīns, Senie slavu un baltu valodu sakari, „Latvijas PSR Zinātņu Akademijas Vēstis“, Rīga, 1952, Nr. 3, p. 40.

¹⁸ M. Rudzīte, Latviešu dialektoloģija, Rīga, 1964, p. 350.

213

Й. Отрембский: «Морфема mun- повторяется во всех формах косвенных падежей местоимения первого лица. Её древность доказывает древнерусская форма дательного падежа единственного числа мънѣ¹⁹.»

А. Валецкене: «В жемайтском диалекте все косвенные падежи единственного числа местоимения aš имеют основу mun-: munęs, mun, mune и т. д. … Жемайтское mun-, вероятнее всего, является древней основой, а не каким-либо фонетическим диалектным преобразованием из man-. mun встречается также в дательном падеже единственного числа в части восточнолатышских говоров»²⁰.

Неодинаково объясняется и гласный основы numas (nõ˙ms, nũms) «дом» в жемайтских диалектах — u.

Это слово употребляется на всей территории жемайтских диалектов и означает: 1. жилой дом: Yl, Pvn, Šlnt, Užv; 2. во мн. числе — родину, родной дом: Akm, Klk, Krš, Pp, Šauk, Trš, Vkš; 3. хлев: Pln, Rs, Vdk,; 4. переднюю: Dov, Klp, Krg, Plik, Prk²¹ Особенно распространены наречия: nọmēi «дома, домой» Dr, Jdr, Krtn, Lk, Ms, Pp, Sd, Trš, Vvr; nõmi˙ Lkv, Pj, Pvn, Užv, Varn, Vds; nūmi˙ Grd, Pgr, Rs, Skdv, Trg, Vdk, Vn; nọmē˙ Kaŕklē²², Rsn, Sg; nọmi˙n Kv, Pj, Šv; nọmē˙n Krg; ṇumē˙n Kin Sg, Šlu; ṇumuõ Klm, Nmk, Šauk, Vg.

Гласный основы u имеют и производные слова, например: numi.nis «домашний» Lk, Pp, Rdn, Sd, Trš; ṇumi˙nis Krš, Krtv, Skdv, Šauk; nọmē˙škes «домочадец» Jdr, Kv, Vvr; nu-mi˙škis Ms, Pp, Rdn, Trš; nọmē˙škes Pj, Šv, Vn, Žv; i˙nomi˙s «приёмный сын» Jdr, Pvn, Rdn, Trš, Vds; i˙nomā˙ute «жить на положении приёмного сына» Ms, Pp, Sd, Trš, Vn, Vvr, Žv; i˙numauti Krš, Krtv, Šauk; i˙nomēni˙nks «приёмный сын»: a[š] statā˙so dide bōta, kõr galē˙so kētures i˙nomēni˙nkos i˙silē˙tē˙s Prk; nõ˙mnēšis «носимый дома»: paskuõli˙n[k] kiõke nūors koskē˙le nõ˙mnēše Ms; nõ˙msā˙rks «хранитель, смотритель дома» Mžk; nõ˙msā˙rks Klk, Pp, Pvn, Rdn, Trš, Užv, Vds; ṇumsārks Krš, Krtv, Šauk; prýnumis «пристройка у входа» Kalotė²³.

Слово inumys, вероятно пришедшее из жемайтского диалекта, известно западноаукштайтским говорам в окрестностях Шакыны, Грузджяй и Шимкайчяй.

Форма inums употребляется в грамздском говоре латышского языка и встречается в произведениях некоторых писателей; в латышских письменных источниках также встречается форма inumnieks²⁴.

Основа num- встречается и в произведениях жемайтских писателей XVII—XIX вв.: Broley idant nuog wilka ne atrafumime|Laukie bandos draſkomos | n u m a n tekiekime Славочинский LCh 77; … nu n u m u iki n u m u wayksčio, galpadas prasidama ŽCh 25; … tynay nameluſu ubagiſzkuſy, kaypo ubagay, ubagiſzka kamarely n u n u w m o j e ŽCh 43; Palinkai tusztczius N u m u s, dyrbat nor apylſi Пошка LCh 269; Buwa garsas apłynkyw yr wysy žynoja Jog n u m u s to Žemaycze aytoras dabōja Станевичюс LCh 313; Sesu sesery wiszne wadyn todel jog jy ysztekiedama netrukus palaus buty n u m y s z k e

¹⁹ J. Otrebski, Gramatyka języka litewskiego, t. 3, Warszawa, 1956, p. 136.

²⁰ Грамматика литовского языка, т. 1 (гл. ред. К. Ульвидас), Вильнюс, 1965, с. 647 (автор раздела А. Валецкене); см. также: А. Валецкене, «О морфологическом строе литовского языка и его развитии», в кн.: «Морфологический строй литовского языка и его развитие», Вильнюс, 1964, с. 10; А. Валецкене, «О формировании и развитии систем склонения местоимений, не имеющих категории рода, в современном литовском языке», Baltistica, I (2), Вильнюс, 1966, с. 131.

²¹ Ср. J. Balčikonis, Priemenė ir sinonimai, Baltistica, II (2), Vilnius, 1966, p. 191.

²² J. Gerullis и Chr. Stang’as, указ. соч., с. XV.

²³ J. Balčikonis, указ. статья, с. 191.

²⁴ J. Endzelīns un E. Hauzenberga, Papildinājumi un labojumi K. Mühlenbacha Latviešu valodas vārdnīcai, t. 1, Rīgā, 1934—1938, p. 501.

214

Stn D 20 (приписка): Всю свою жизнь ещё и сегодня жемайты и литовцы называют домом первое и последнее своё жилище DaukB 30; Называли домом, от слова «дом», которое всегда в своём доме пребывает Dauk B 83; Как я вернусь? Как я доберусь? В садик к матушке, к старым домикам D 10; Их дома были низкими, но довольно широкими, в них беднота жила когда-то вместе со всякими домашними животными Valanč ŽV I 8.

Что касается происхождения гласного u в num-, помимо уже рассмотренного мнения о фонетическом изменении гласного a между носовыми согласными²⁵, также утверждается, что этот гласный мог возникнуть здесь в результате чередования гласных. Такого мнения придерживаются R. Trautman²⁶ и E. Frenkel²⁷. Склонен объяснять слово numai диалектной апофонией и R. Шмителяйнас²⁸.

«Словарь литовского языка» обычно транспонирует корень num- в nam-; только если иллюстративный пример приводится из старых жемайтских текстов, сохраняется num-²⁹.

Из указанных источников видно, что история изучения косвенных падежей местоимения первого лица и корня num- в жемайтских говорах тесно связана с рассмотрением судьбы гласного a между носовыми согласными. Поэтому прежде всего следует подробнее рассмотреть вопрос о том, всегда ли гласный a между m и n переходит в u. Если это закон, общий для всех жемайтских говоров, то корни mun-, num- фонетически возникли из более древних — man-, nam-.

В жемайтских говорах записано немного слов с гласным a между m и n, однако они свидетельствуют о следующем.

1. Слова kāmanos, kamānė в Жемайтии произносятся как kā˙manas, kā˙manie (kāmunie) только к западу от линии Мажейкяй — Тельшяй — Тверай — Кведарна³⁰ (см. ниже), то есть не на всей территории жемайтских говоров, как может показаться по некоторым приведённым цитатам, в этих словах гласный a между согласными m и n «переходит» в u. Восточная часть Жемайтии произносит эти слова с a, например: āpmest'r's, pagrā˙ž'įntas kā˙manas blęzgó˙nčes Vds; kamā˙nę i˙gė˙ls Pvn; ššperėis i kamamę.kę e golles pri šeimó˙nta (нагреваемая стенка печи) Rdn; kā˙manas gražė˙šnes — i svečės kō˙r važūji Trs; kamā˙nų bl-jāu iš tuola Krš (д. Рудену); a piršlė˙s važū˙si, ka su kamanūms arklī˙s Krš (д. Пажюжме); a tas kamani̇nis medūs Grd; kā˙manas jau švenčums, ne kuožna˙ di˙na˙ Grd; so kamanūoms arklī˙s pastati˙c ki˙mė Vn; kamā˙nes kė˙rpiese sugūlūses Skdv; sū kamanūms važū˙dava Skdv; sū kamanūoms pamā˙ue arklī˙s Пашиле (к западу от Кражяй). Колебания отмечены даже в ареале употребления форм kā˙manie, kā˙manas, например, в Тиркшляй говорят kā˙manas (иногда также kā˙manas), но всегда только kā˙manie³¹. Следовательно, слова kā˙manie, kā˙manas пока не доказывают безусловно, что man-, nam-

²⁵ О представителях этой точки зрения см. сноски 7, 8, 9, 10, 12, 13, 14. Кроме того, см. V. Pisani, Il tema baltico *nama- „Studi Baltici“, т. 4, 1934—1935, с. 52, вторая сноска.

²⁶ R. Trautmann, Baltisch-slavisches Wörterbuch, Göttingen, 1923, p. 123.

²⁷ E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg-Göttingen, 1962, p. 482.

²⁸ R. Schmittlein, Études sur la nationalité des Aestii, Baden, 1948, p. 90.

²⁹ Гуси кричат: «гулбины», а домашние (диал. nómė.nės): «тар, тар, тар, клер, клер, клер» (Šts) LKŽ VI 53; Мать оставила дома (диал. nómę) недоумевающую, а сама пошла на рынок (Grg) LKŽ VI 79; Не сами домочадцы (диал. nómėškė) знают, какова была причина её попадания туда (Brs) LKŽ VI 163; Сама из дома, пошатываясь, принесла младенца (S. Dauk) LKŽ VI 20; Все помощники, шумно переговариваясь, разошлись по домам (M. Valanč) LKŽ VI 27.

³⁰ Не удалось выяснить, как эти слова произносят жители Клайпедского края. Среди более ранних записей в картотеке LKŽ есть карточка из Довилай, где записана форма kāmanos, однако трудно сказать, диалектная это форма или приближённая к литературной.

³¹ Сведения A. Girdenis.

215

1. Границы жемайтских говоров; 2. mun-, num- граница произношения; 3. kāmunos, kamunė область произношения; 4. am, an > om (um), on (un) граница; 5. inumyš за пределами Жемайтии.

во всех жемайтских говорах переходит в mun-, num-. Скорее, это другие суффиксальные варианты слов западных жемайтских говоров kamunė, kãmunos (ср. также форму kã·menas, бытующую в Моседисе, наряду с kã·monas).

2. Название широко известных болот северной Жемайтии произносится как kamã·nas ~ Kamãnos: põ·rus (название ручья) prasę·ded ęs kamã·nu, ės tū· pė·lku Vkš (деревня Пурвенай); Akm, Krš, Lc, Lž, Mžk, Pp, Trš, Vgr, название сохранившегося там маленького озера — ka-mã·nu ẽžė·rs ~ озеро Каману в Akm, Klk, Vgr, Vkš, а деревня неподалёку от этих болот называется pãkamanė ~ Pãkamānai.

3. Глагол manýti, имеющий множество значений и производных, во всех жемайтских говорах произносится с корневым a³², например: manī·k tã·msta, mõ·ms i· gã·lva dėjiuos Vds; gė-rã· manã·us pri· mali·na Pj; ons jau manėjis sė·rktę, vọ dã·r isigõ·ndęs Šts; ašọ lãbã· manī·ta, nē·kė·ntọ leĩžọnušeu Rdn; vi·nã· buoba· su vaikū· bũ·rũ sunīkū manī·ti·s Krš; neapmanã·u kọu bedarī·tę: pięstę ẽ·tọ·nt er pǫ·snaktę ãtė·s Šts; i·šmanã·u Kv; neẽšmaniem kọu badarī·tę Brs; kã·p ãnė· tė·rp šėves kã·lb, mėš neišmanė·m Prk; ọ·nc pri tūo dã·rba nieka nepã·rmana Vvr; nepã·rmanau kan. tu cė sakãi· Ll; pėrmjã·u buobas, nu·manī·k, lī·sa pī·na cėlendrọ·ka pri·selė·da — i·viedra e nė·šã·s Lkv; kad ãnī· pã·tes nenu·šemã·na, kọ·r aš ãĩ·sọ praši·tę Pvn; kàs par ešmanī·tuoje: paiī·mso dė·rža — ešlakstī·s vėšė nēkė· Rdn. Исключение составляют лишь формы, услышанные в деревне Скоманты в окрестностях Швекшны: kõ· to monã· tã·b dẽ·rbdã·ms; monī·te gãlė kã·p niore, tęķ ti·lieķ; mõna mõnī·mo, cẽ nēgerã·. Судя по формам швекшненского говора, например дательным падежам единственного и множественного числа anõm, gerõ·m, senõ·m, gražõ·m, laukõ·ms, vakõ·ms, vi·rõ·ms, arklė·ms, и упомянутый manýti произносится, вероятно, как новообразование (могшее возникнуть по аналогии с другими словами, возможно, даже с корнем местоимения mun-).

4. В формах причастий прошедшего времени страдательного залога и их производных гласный a всегда сохраняется, например: trẽnamũ·n vãisto tòrọ Pvn; marė· nama gõ·ĩ Jdr; je važõ·nama, važõuk Trš; ãnios pėnamė va·nėkã· Pj; tõrõ trės pė·namos, trī·s pė·nclã· žvī·g Užv; rõgė· pjã·uname Pkl; vagõ·rklã· ė·r ī· daigė·namis Plng; ãnà bõ·va nu sē·na gã·rbenama Ms; sũ·nkė· i· gã·unamės Vvr; penamuoji kã·ulė Yl и т. д.

Все эти случаи не позволяют согласиться с категорическими утверждениями, что корни mun- и num- фонетически произошли от man-, nam-. Кроме того, следует напомнить, что ареал mun-, num- значительно шире ареала перехода дифтонгов am, an в ọm (am), ọṇ(un), так что можно было бы предположить, что a в этих корнях переходит в ọ (u) независимо от упомянутого перехода дифтонгов, но это уже неубедительно.

Установив, что переход a в u в окружении носовых согласных происходит не вполне закономерно, корень mun- косвенных падежей жемайтского личного местоимения «я» можно смелее сопоставить с формой дательного падежа единственного числа в латышских говорах mun, древнеславянским мѫнѣ и, как указывает С. Каралюнас³³, даже с местоимениями анатолийских языков: хеттским am (m)uk «меня, я, мне», ликийскими emu и amu, лидийским amu «я, мне».

Жемайтское numas. не имеет соответствий в родственных языках. Однако, учитывая обусловленность перехода гласного a в u между носовыми согласными, мы склонны считать более приемлемым мнение, что жемайтское num- имеет другой корневой гласный.

³² Ср. также в более старых письменных источниках: Dwy paskutynnes atgrąžas tayp reyk yszmaniti StnD 17 (приписка); Wysados wyneyp teyszmana Пабрежа; wislab parmanyset DaukBi VII; nelabs žmonių pramanimas DaukBi IX и др.

³³ С. Каралюнас, Древнейшие отношения балтийских и славянских языков (диссертация на соискание степени кандидата филологических наук, машинопись), Вильнюс, 1966, с. 288; C. Каралюнас, Древнейшие отношения балтийских и славянских языков (автореферат), Вильнюс, 1967, с. 11.

217

ПО ПОВОДУ ЖЕМАЙТСКИХ тип- и пит-

Б. ВАНАГЕНЕ, В. ВИТКАУСКАС

Резюме

Косвенные падежи личного местоимения aš „я“ и слово namas „дом, изба“ жямайты произносят с корневым гласным u (вместо аукштайтского a), напр., mòṇèi (mòm), mò nì, mùn „мне“; nộ·ms, núms „дом“.

С мнением, что гласный и в тип-, пит- фонетически происходит от гласного а, вряд ли можно согласиться, так как не во всех жямайтских говорах а между двумя носовыми согласными „превращается“ в и. А именно: а) слова kàmanos „узда“ и katànė „шмель“ с u, т.е. kamunos и katunė, произносятся только к западу от линии Мажяйкяй – Тяльшяй – Твярай – Кведарна; б) северные жямайты свои топонимы Kamanos „название болота“, Kamanu ežeras „озеро Каману“, Pakamaniai „название деревни“ произносят с а: kamà·nas, kamà·ni ežė·rs, pàkamanė; в) слово manyti „1. думать, полагать; 2. намереваться, предполагать“ почти все жямайты произносят с корневым а и др. Кроме того, ареал тип-, пит- гораздо обширнее ареала жямайтских дифтонгических сочетаний от, оп (ит, ип) < am, an. Поэтому жямайтское местоимение тип-, скорее всего, следует связывать с диалектной формой дательного п. ед. ч. латышского языка тип- и ст. слав. мьнѣ. В слове namas может быть другой корневой гласный.