LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994)

LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI

Римгайла САЛИТЕ

ВСПОМИНАЯ ОТЦЕ^*

Прежде всего хотела бы поблагодарить Институт литовского языка за приглашение [принять участие в конференции, посвящённой памяти А. Саля. — Ред.]. Не думала, что когда-нибудь мы с Мамой окажемся в Литве по такому случаю. На различных американских конференциях мне доводилось слушать воспоминания членов семей о том или ином выдающемся человеке. Послушав их, я пришла к выводу: нужно говорить кратко и ограничиваться конкретными событиями. Так я и постараюсь поступить.

Наверное, я была плаксой, потому что самые ранние детские воспоминания об Отце таковы: я почему-то всё время реву, а Отец меня успокаивает. Усадив меня на колени, он поёт по-жемайтски: «Пемпел, пемпел, куда ты идёшь, зачем свою комнатушку удлиняешь?» И ещё покачивает меня в такт. Мне это очень нравилось, хотя я ничего не понимала ни тогда, ни сейчас.

Первый урок языка, как и поведения, я получила от Отца. Когда мне было около четырёх лет, Мама тяжело заболела, и Винцас Креве с женой переехали в наш дом, чтобы присматривать за мной. Отец велел называть Креве профессором. Госпожа Кревене, которая была нелитовкой, называла своего мужа Винкус. Слово профессор мне было трудно произнести, и я стала называть профессора Винкус. Отец объяснил мне, что так нельзя и невежливо, но я продолжала обращаться к профессору Винкус. Потеряв терпение, Отец всыпал мне по первое число.

Отец, конечно, уделял большое внимание моему литовскому языку. Если я начинала употреблять какие-нибудь вполне приемлемые, но нелитовского происхождения слова, например сюрприз, внук, или просто говорила по-английски hobby, cereals, shopping center, он тут же меня поправлял. Лишь много лет спустя я поняла, что не все американские литовцы употребляют слова staigmena, vaikaičiais, nikis, javiniai, pirkylka. Когда мы с двоюродной сестрой Дануте пошли в начальную школу, английский язык быстро вытеснил литовский. Мы играем и между собой болтаем по-английски, а Отец всё бегает и прислушивается, на каком языке мы говорим. Если по-английски, то он ругал нас особым выражением:

— Ну вот, опять обе «блюрбенают»!

Отец был сыном крестьянина. Работая профессором в Литве, он заботился о своём хозяйстве и много в нём трудился. Занимался пчеловодством. В Америке мы жили в пригороде Филадельфии-

^*Эти воспоминания Р. Салите, с некоторыми сокращениями и небольшой редактурой, впервые были опубликованы в «Науяме dienovidyje» (18—31 декабря 1992 г., № 52—53; 1—7 января 1993 г., № 1). — Ред.

39

в городе, в доме с небольшим участком земли, меньше четверти акра^**. Вернувшись из университета, Тятя каждый день сразу спешил в сад. За домом, с одной стороны, росли кусты малины, посередине — несколько яблонь, смородина и крыжовник. Рядом с домом росло пять розовых кустов; у самого дома — цветы и две большие красные плетистые розы. Перед домом было много деревьев. Тятя непременно хотел, чтобы они были разными и необычными. Росли мимоза и райская яблоня (он надеялся, что из маленьких яблочек получится варенье). Оба дерева постоянно сорили — одно летом, другое осенью, и Тяте попадало от Мамы. Варить варенье она, и без того загруженная работой, отказалась.

Летом розы атаковали японские жуки (Japanese beetles), которые обгладывали его любимые цветочки до последнего листочка. Он так ненавидел этих жуков, что брал их прямо пальцами и сжимал так, что их зеленые внутренности вылезали из-под твердого панциря. Вообще-то он был очень спокойным, совсем не вспыльчивым человеком. Но здесь в нем чувствовалась настоящая жажда мести. «Более чувствительным» людям, то есть мне, он велел собирать этих жуков и бросать в сосуд с водой и керосином. За каждого собранного жука он платил один цент.

Было несколько яблонь, которые он особенно любил. Хотя земли было недостаточно, чтобы они хорошо росли, и климат не подходил (слишком теплый), Тятя, как северянин, все равно их посадил. Одна яблоня была карликовой, а другая — привитой, причем довольно сложно: на одной яблоне — три ствола, три сорта яблок. Он все время хлопотал вокруг них, бесконечно опрыскивал, но все заканчивалось печально: яблоки всегда были червивыми. Только повзрослев, я поняла, зачем ему была нужна эта яблоня трех сортов и этот переполненный, маленький огород. Ему, выросшему в деревне, всегда не хватало пространства. Он скучал по земле. Поработав в огороде, он чувствовал себя отдохнувшим и снова возвращался к рабочему столу.

Из малины Тятя делал свою малиновку. Заниматься пчеловодством в пригородах Филадельфии, как и в самом городе, было запрещено. Когда Тятя проводил лето у сестер Иисуса Распятого в Элмхёрсте, штат Пенсильвания, помню, с каким удовольствием он надевал пчеловодную «шапочку» с сеткой и шел проверять ульи вместе с сестрой Варварой, пчеловодом. Перчаток он не надевал; говорил, что пчелы его никогда не жалили. В Филадельфии медоварение отчасти заменяло пчеловодство. Учась в Лейпцигском университете, Тятя нашел в библиотеке разные старинные рецепты и по ним делал свой мед. В подвале стояли аппаратура и все необходимое: дрожжи и пряности из Германии, огромная деревянная бочка, сверху торчала изогнутая трубка, по которой можно было следить за процессом брожения. Он любил угощать гостей своим напитком, и, кажется, всем он нравился.

Мы с папой оба любили животных. В Литве у него были волкодавы, он разводил павлинов. Мама боялась этих павлинов, к тому же у нее была аллергия на животных. На ферме, когда она возвращалась, искупавшись в ручье, павлины преграждали ей дорогу и не пропускали. На всякого, кто пытался пройти, они взлетали, усаживались на голову, цеплялись за волосы и клевали. Перед свадьбой домработница Тяти предупредила Маму: «Панночка, он очень хороший человек. Только не позволяйте ему держать этих собак». Несмотря на предупреждения и аллергию Мамы, когда я росла, у нас всегда было какое-нибудь домашнее животное

^** Акр (англ. acre) — единица площади земли в США, равная 4046, 86 м². — Ред.

40

животное. Больше всех Тятя любил кота Мицюса. Они оба рано вставали, около шести. Мицюс спал наверху со мной. Стоило ему утром услышать, что внизу кто-то шуршит, как он бросался на кухню, запрыгивал Тяте на руки, клал лапки ему на грудь и тыкался мордочкой сначала в одно, а потом в другое ухо. Так они здоровались по утрам. А потом Мицюс спрыгивал вниз и просил завтрак.

Будучи профессором в Литве в годы независимости, Тятя неплохо зарабатывал, красиво одевался, заказывал костюмы у лучших каунасских портных. Как и многие эмигранты, он приехал в Америку ни с чем; начал жизнь заново в 44 года. В те времена американские профессора получали очень мало — меньше, чем фабричные рабочие. Так было до тех пор, пока русские не запустили первый спутник и американцы, почувствовав, что отстают, не начали повышать уровень высшего образования и одновременно расширять отделения славистики. Много лет Тяте приходилось подрабатывать в вечерней школе и летней школе. Само собой, в таких условиях об элегантности пришлось забыть, и так осталось на всю жизнь. С давних пор Тятя привык сам покупать себе одежду. Часто он заходил в магазин уцененных товаров S. Klein и выбирал себе костюм. Домой он возвращался очень довольный выгодной покупкой, а Мама не знала, что делать. Сбоку он себя не видел, а брюки были кривоваты. Но его это устраивало и, по правде говоря, американские профессора тоже выглядели примерно так. И все же Мама добивалась, чтобы Тятя покупал себе хорошие костюмы.

Как вы знаете, Тятя преподавал в Пенсильванском университете с 1947 по 1972 год. На пенсию можно было выйти в 65 лет, но он этого не хотел. Ему нравилось преподавать, нравились студенты, и университет ценил его как специалиста. Он оставался преподавать почти до 70 лет. Сначала, когда отделение было небольшим, ему приходилось читать курсы на самые разные темы: болгарский язык, польский язык, старославянский язык, древнепрусский язык, балтийская и славянская фонология. Когда в семидесятые годы отделение расширилось, можно было читать больше лекций по своей специальности. Типичный список курсов на один год: история литовского языка, древнепрусский язык, сравнительное балтийское языкознание, история русского языка. Студенты любили Тятю, потому что он разнообразил лекции анекдотами и шутками, держался просто и часто приглашал студентов домой. Его бывший студент, профессор W. R. Schmalst iegas, вспоминает: «My permanent impression of him is that of a man with a smile on his face» («Я постоянно вспоминаю его с улыбкой на лице»).

Тятя сам любил рассказывать два случая. В какой-то момент, вероятно, в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, стало очень модно вязать во время лекций. Сначала Тятя не обращал на это внимания, но позднее заметил, что в аудитории появилось очень много вяжущих студенток, у которых руки были так заняты, что они не могли конспектировать. Нужно было спасать положение. В начале лекции Тятя как ни в чем не бывало объявил: «I would like to announce that only pregnant women are permitted to knit in the classroom» («Я хотел бы объявить, что вязать в аудитории разрешается только беременным женщинам»). Вязание тут же прекратилось.

Однажды, читая курс истории литовского языка, Тятя объяснял студентам старую форму «šit onais». Студенты были в основном американцами, поэтому он повторял слово по слогам, желая, чтобы они правильно его записали. Чем медленнее и отчетливее он произносил слово, тем больше студенты недоуменно переглядывались. А он все продолжал повторять, все громче: «šit — on — ais. Write

41

… произнести это правильно: «шит — он — айс». У открытых дверей уже начали останавливаться люди, а студенты не выдержали, и все покатились со смеху. Литовское слово в английском языке превращается в три словечка, означающие «справить нужду на льду».

Летом Папа часто ездил читать лекции на различные курсы литовского языка для учителей и студентов, которые зимой по субботам обучали детей литовскому языку.

С началом учебного года он очень тщательно готовился к лекциям, занимался со своими аспирантами, и на это уходил почти весь день. Я помню его сидящим за столом в своей комнате. Через некоторое время он начинал ходить по первому этажу, ничего не замечая; я слушала — он разговаривал сам с собой (как мне казалось). Позже я поняла, что, готовя, например, «Словарь литовского письменного языка»***, он любил громко повторять какое-нибудь слово и таким образом вникать в его этимологию, другие формы и так далее.

В шестидесятые и семидесятые годы в Бостоне издавалась «Литовская энциклопедия». Авторы различных статей часто звонили и спрашивали о специальных терминах. Такие разъяснения отнимали много времени. Еще одну немалую ежегодную работу — редактирование библиографии восточноевропейских языков и литератур для Modern Language Association — приходилось выполнять главным образом во время рождественских каникул. Папа мог приступать к работе только около десяти часов вечера и обычно работал до двух часов ночи. Из-за долгой напряженной работы расстраивался желудок, нарушалось пищеварение. Тогда он обвинял Маму в том, что она плохо готовит!

Стол и пол в кабинете Папы были завалены бумагами. Однажды один священник прислал рукопись написанной им книжки, чтобы Папа исправил язык. Рукопись затерялась среди газет на полу, и Мама, решив немного прибрать комнату, нечаянно выбросила ее вместе с газетами. Книжка называлась «Кто смотрит и не видит». После этого случая Папа запретил входить в свою комнату не только Маме, но и уборщице, и там всегда царил больший или меньший беспорядок — пусть и весьма высокого уровня. С другой стороны, конспектируя научные труды, готовя лекции и статьи, он очень аккуратно записывал всё в тонкие тетради, чтобы отдельные страницы не потерялись. Все эти материалы так и сохранились.

В 1967 году у Папы появились первые симптомы рака лимфатических желез. Его лечили облучением. Врач решил не рассказывать ему подробностей; Папа мало что понимал в подобных вещах и спокойно прожил еще пять лет. В 1972 году он собирался выйти на пенсию и планировал начать писать исторический словарь литовского языка. Он также собирался снова поехать в Литву. К сожалению, в мае рак вернулся, и ему пришлось лечь в больницу. Даже там он продолжал исправлять студенческие экзаменационные работы. После переливания крови он вернулся домой, но ненадолго: снова потребовалась кровь. Тогда он уже остался в больнице.

*** Будучи профессором Пенсильванского университета, А. Салис вместе с А. Сеннасом завершил издание пятитомного «Словаря литовского письменного языка» («Wörterbuch der litauischen Schriftsprache, Litauisch-Deutsch»), начатого в 1926 г. М. Нидерманном, Ф. Брендериом и А. Сеннасом. — Ред.

42

Дядя Алексас Вашкелис организовал съемку Папы. Мы привезли его домой на один день. Папа всё повторял, что чувствует себя хорошо, а после съемок вечером я отвезла его в больницу. Идя по коридору, он пошатнулся; я спросила, не чувствует ли он слабости. Он ответил, что нет, просто Мама велела ему надеть новые ботинки, и в них неудобно идти, но было ясно, что силы его покидают. Лежа в больнице, он не хотел, чтобы его кто-нибудь навещал. Говорил: пусть запомнят меня здоровым.

В больнице он по-прежнему отвечал на письма. Он продиктовал мне письмо профессору Юозасу Гирнюсу. Когда я принесла отпечатанный текст, он пробежал его глазами, покачал головой и рассмеялся: «Когда же Ты научишься писать сокращение года („г.“) отдельно от цифр?»

О себе он заговорил только один раз. Сказал, что жизнь как-то очень быстро пролетела. Ему хотелось бы еще многое сделать. Если бы не преподавание и Энциклопедия, он написал бы больше собственных работ, но об этом не жалеет.

Болезнь прогрессировала; было видно, что он слабеет всё больше и больше. В последние дни его мучила высокая температура, но боли не было. Папа попросил сварить холодный суп из щавеля с черникой. Мы отвезли ему эту последнюю еду. К вечеру мы попрощались; уходя, он улыбался нам и помахал одной рукой. Ночью, 31 июля, по телефону сообщили, что его сердце остановилось.

Готовя это сообщение, я достала портфель Папы, в котором лежали вещи, взятые им с собой, когда он в последний раз лег в больницу. Это был человек, не уделявший быту особого внимания. Сам портфель был черный, потертый, из искусственной кожи, даже не кожаный. Внутри — характерная смесь: ключи, газеты «Draugas» и «Gimtasis kraštas», журналы «U. S. News and World Report» и «Aidai», зубная щетка, письмо профессора К. Корсакса о пачке отправленных карточек из картотеки словаря и списков фамилий**** с такой припиской: «Многое из того, в чем Вы нас упрекаете, зависит от реальных условий и обстоятельств, которые должны быть хотя бы приблизительно известны и Вам из прессы и других источников информации. А если уж вступать в полемику, то и мы со своей стороны могли бы предъявить немало претензий — и по поводу необъективности, и по поводу иных критериев оценки наших работ в Вашей прессе… Но укрепило бы это наше научное сотрудничество? Надеюсь, Вы правильно меня поймете». Там же было письмо В. Шестока о запланированной лекции в лагере Всемирной литовской молодежи на тему «Литовский язык — ценность и долг», сообщения Eltos, бумага и конверты с бланком Пенсильванского университета, авторучка и карандаш, расческа, зеркальце, зеленый кожаный кошелек, потертый до коричневого цвета, изношенные очки с выцветшей оправой, «Новый Завет» архиепископа Ю. Сквирецкаса, «Novum Testamentum Graece et Latine» Эберхарда Нестле, «Вопросы литургической терминологии» священника С. Илы, обтрёпанная коричнево-черная полосатая «лягушка» — так он называл галстуки-бабочки. Длинные галстуки он не любил.

**** Имеются в виду картотека академического «Словаря литовского языка» и списки литовских фамилий. — Ред.

43