LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996)

LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI

Из архивов From Archives Aus Archiven

Юргис ГЕРУЛИС

Лейпциг

К ОЦЕНКЕ ПРУССКОГО ЭНХИРИДИОНА*

Общеизвестно и понятно, что язык прусского «Энхиридиона» оценивают весьма по-разному. Ведь невозможно с математической точностью доказать, в какой мере плохой язык этого текста передаёт разговорную речь того времени и в какой мере его неупорядоченный вид объясняется неспособностью Абеля Виллиса.

Лескин, Брюкнер, Бернекер, Эндзелин и другие сурово осуждали Виллиса. Беззенбергер, Траутманн и, возможно, ван Вейк занимают более сдержанную позицию, но по существу обе точки зрения не так уж различаются, как кажется поначалу при чтении работ. Упомянутые учёные, вероятно, подписались бы под тем, что говорит Беззенбергер в KZ** 41,67: «Чтобы... меня не поняли превратно, хочу окончательно разъяснить: я тоже считаю, что его прусский язык ужасен, а перевод часто выполнен крайне небрежно. Для меня же важно справедливо изложить упрёк, адресованный ему и его языку».

Как уже сказано, согласия нет лишь относительно степени суровости упрёка.

Иного мнения придерживается Эдуард Германн. В своей статье KZ 47, 147 и далее он заявляет, что Абель Виллис — хороший знаток прусского языка, который добросовестно и аккуратно выполнил свою работу. Иными словами, это, вероятно, означает, что Виллис справился со своей задачей не лучше и не хуже своих современников Мажвидаса и Вилентаса; на самом деле даже лучше, поскольку, как мне кажется, переводы Мажвидаса местами по меньшей мере плохи и без оригинала просто непонятны. Ведь как можно доказать ошибочность единственного выражения или единственной формы, которую Германн считает правильной, то есть якобы употреблявшейся повсеместно около 1560 года в окрестностях Пабетена (Pobethen)? Это легко сделать, например, на материале латышского катехизиса 1586 года, опираясь на живую речь. Даже если бы мне был известен этот край, я всё равно считал бы нецелесообразным подсчитывать и более или менее убедительно обосновывать, что в «Энхиридионе», по моему мнению, не является прусским, а следовательно, возникло по вине Виллиса. Ограничусь здесь несколькими существенными или чисто историческими замечаниями, собранными из источников, которые отчасти не так легко понять. К самому переводу я буду обращаться лишь время от времени.

* Перевод с: Georg Gerullis, Zur Beurteilung des altpreussischen Enchiridions. — Streitberg-Festgabe, Leipzig: Markert u. Petters Verlag, 1924, 96—104.

Составители этого тома LKK сердечно благодарят профессора Икуо Мурату (Токио), подарившего упомянутую книгу.

^** KZ = Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen. Begr. von A. Kuhn. Berlin, 1952 и далее. — Ред.

199

При рассмотрении достоинств или недостатков «Энхиридиона» в конечном счёте важны два вопроса: 1. хорошо ли Уиллис знал прусский язык?; 2. если он его знал, то является ли смешанный язык текста точным отражением прусского языка 1560 года или же результатом неспособности Уиллиса как переводчика?

Как известно, Абель Уиллис был пастором в Пабетене, в Самбии (Samland), недалеко от «Судувского угла» (Sudauischer Winkel). Впервые он упоминается там в 1554 году, однако, вероятно, работал в этом месте и раньше, поскольку его предшественник Михаэлис Уиллис покинул Пабетен в 1540 году, D. H. Arnoldt, Kurzgefaßte Nachrichten von allen seit der Reformation... in Ostpreußen gestandenen Predigern, 1777, p.29 (Samland). То обстоятельство, что у них обоих одна и та же фамилия, а кроме того, в 1527 году некоему Маттиасу Уиллису была пожалована мельница Кульмского права в Пабетене (Altpreuß. Monatschrift 11, 536), позволяет предположить, что Абель Уиллис происходил из местной немецкой семьи и, поскольку ему доверили перевод «Энхиридиона», вероятно, было известно, что он владел разговорным прусским языком. Далее я приведу документы, подтверждающие это.

Но насколько хорошо Абель Уиллис знал прусский язык? Здесь часто упоминается письмо Абеля Уиллиса к Функу, в котором он жалуется, что у него отняли переводчика (Neue Preuß. Prov.-Blätter, andere Folge VII, 396 т.); всякий, кто рассудит объективно, придёт к той же мысли, что и Лескин, Die Declination im Slav.-Lit.u.Germ., p. 60., в примечании: «Этот текст, вероятно, не нуждается ни в каких комментариях: пастор совершенно не знал прусского языка или знал его очень плохо». Ведь тот, кто по воскресеньям пользуется услугами переводчика (в будни этот человек должен был обрабатывать собственную землю или землю своего помещика), конечно, сам не способен произносить проповеди и т. д. по-прусски. Однако мне непонятно, что ни Германн, ни Беззенбергер, ни Траутманн не возмущаются самим фактом существования переводчика! Ведь в данном случае письмо ничего не значит по сравнению с тем, чего не заметили обе стороны. Из упомянутого труда Арнольдта, op. cit., p. 30, выясняется, что из-за своих размеров приход Пабетена некоторое время имел наряду с пастором ещё и «диакона» (помощника священнослужителя), а под заголовком «Diaconi» Арнольдт сообщает: «Сначала у них был переводчик». Мы точно знаем, что Паулюс Зундер, диакон Абеля Уиллиса, исполняя свои служебные обязанности в синагоге, пользовался услугами переводчика, когда в 1558 году приехал пасторствовать в Санкт-Лоренц (Arnoldt op. cit., p. 27, 28), а из актов визитации 1569 года (Ostpreuß. Foliant 1277, Государственный архив Кёнигсберга) видно, что в то время в Пабетене переводчика не было (p. 68)¹. Только в том случае

¹ К. Н. Позднее в Ostpreuß. Foliant 1271, p. 187^r я нашёл эту запись, датированную временем после 1543 года (или 1541 года?): «П о б е т е н. Между пастором и мельником Мастером Матсом Бюбишем или Уиллом (qui domini Michaelis frater est) некоторое время существовала вражда... Ведь мельник хочет, чтобы сын господина Михаэля стал пастором церкви в Пабетене. Обвинял пастора в том, что... Также, что он проповедует не через переводчика». / Неужели Абель Уиллис проповедовал на плохом прусском? Тем не менее обходиться без переводчика считалось почётным. Это ясно подчёркивает епископ, op. cit., p. 189^v, рассказывая о визитации в Хайлигенкройце («Судувский угол»): «S. Crux. Parochus est diligens in Officio. Exacte Nouit Prutenice. Nec eget Interprete Oder eines Tolcken». / «S. C r u x. Пастор тщательно исполняет свои обязанности. Хорошо знает прусский. Не нуждается в переводчике». / Кроме того, поскольку этот пастор во время визитации в 1543 (1541?) году обратил на себя внимание визитатора знанием прусского языка, он был привлечён к переводу прусского катехизиса 1545 года. Это был, вероятно, Каспар Зундер, который, по словам Арнольдта, op. cit., p. 6, был первым известным по имени священнослужителем в Хайлигенкройце. Он умер

200

Переводчика могли нанять только в том случае, если преемник Абеля Уиллиса не знал прусского (p.43². Тот факт, что ему помогал бывший переводчик, «который, вероятно, лучше других знал этот язык» и «правил перевод», из-за сложности текста не позволяет сделать никаких выводов о недостаточном знании языка. Упрёк Германа в KZ 47, 149 также означает, что у герцога Альбрехта ведь было больше духовных лиц, говоривших по-прусски, и ему не нужно было выбирать кого-то, «кто не различал даже прусских падежей и чисел». Подбором переводчика занимался придворный проповедник Функ, к нему же Уиллис обращается как к своему «крёстному отцу». Функ пользовался величайшим благоволением герцога, однако находился в острейшей вражде с дворянством и почти всем духовенством. Лишь немногие священнослужители были осиандристами и одновременно сторонниками Функа. В Самбии их было всего трое, в том числе Абель Уиллис (Ch. Hartknoch, Preuß. Kirchen-Historia 1686, p. 366). В своём «Энхиридионе» Уиллис использовал также агенду 1558 года, отвергнутую многими как осиандристскую³. Когда враги свергли Функа и в 1566 году даже казнили его, Уиллиса бросили в тюрьму (Arnoldt op. cit., p. 29). В условиях фанатической ненависти, разделявшей в те годы осиандристов и противников осиандристов, невозможно было, чтобы Функ поручил эту задачу одному из своих врагов, а не единомышленнику; и это не говоря уже о том, что другой, возможно, отказался бы взять за основу агенду 1558 года, которую Функ и герцог Альбрехт старались провести. Об этих отвратительных религиозных спорах см. C. A. Hase, Herzog Albrecht von Preußen und sein Hofprediger, p. 205 тт.

Только опираясь на прямые свидетельства, мы должны попытаться ответить на вопрос, хорошо или лишь плохо Уиллис знал прусский язык, но пока это невозможно. На данный момент установлено только, что Уиллис сам проводил богослужения на прусском.

Итак, единственным критерием всё же остаётся язык. Разумеется, он чрезвычайно запутан. Падежи, окончания, числа меняются почти как попало. Тот, кто, как и я, вырос в двуязычном краю, хорошо вспомнит не одного немецкого пастора, который по воскресеньям проповедует на подобном «литовском языке горшечников». Прихожане мало что понимают из этого лепета. (Да простится мне резкое выражение, но, к сожалению, порой оно уместно.) Понимали ли содержание лучше пруссы, посещавшие церковь? Моё языковое чутьё, которое, разумеется, совершенно субъективно, подсказывает мне, что они, особенно в этом «Энхиридионе», могли понять ещё меньше.

Разумеется, Германн также твёрдо убеждён в обратном. По его мнению, перевод, если не обращать внимания на мелочи, удался и для того времени был по-настоящему прусским. Чтобы это выглядело убедительно, он выдвигает различные утверждения о прусском языке той эпохи; некоторые из них уже высказывались другими, но не столь безоговорочно.

Давайте проверим по современным исследованиям, насколько он прав!

Пока что не только Германн, но и все мы говорим, что около 1560 года прусский язык был умирающим или почти вымершим языком. Это верно лишь применительно ко времени

1575 года.

² Из перечисленных в этом томе самбийских церквей в 1569 году только одной — в Юдиттене близ Кёнигсберга — не требовался переводчик. В Рудау (Rudau), Пабетене, Санкт-Лоренце такой переводчик должен был быть, если пастор не знал прусского; следовательно, тогдашние пасторы знали прусский. В Варгене (Wargen), Шакене (Schaken), Постникене (Postnicken) и Каймене (Caymen) переводчикам выплачивали жалованье.

³ В A fsl Ph XXXIX, 66 я упоминаю агенду, «вдохновлённую Озиандером», однако не замечаю, что Озиандер умер ещё в 1552 году.

201

в отношении, но не совсем так, как мы это себе представляем. В действительности не может быть сомнений, что около 1700 г. прусский язык, вообще говоря, уже умер (ср. Trautmann, Altpreuß. Sprachdenkmäler, т. VII). Однако и после 1700 г. он мог ещё несколько десятилетий сохраняться как домашний язык в каком-нибудь уединённом месте — подобно тому, как сегодня в одной или другой куршской (латышской) семье на Куршской косе по-латышски говорят только дома, а в остальном — по-литовски, или, mutatis mutandis, в некоторых обелорусившихся литовских деревнях бывшей Виленской губернии. Современники часто не замечают таких языковых остатков.

Прусский язык, вероятно, угас очень быстро, поскольку около 1625 г. он ещё был сравнительно широко распространён; таким образом, окончательно он исчезает спустя 75 лет! До сих пор доверяли словам из предисловия к Давидову Псалтырю 1625 г., согласно которым тогда по-прусски говорили лишь местами вдоль побережья Сембии: «старым прусским языком, который ещё употребляют в Пруссии, в Фишхаузене, Жоках и Лабиау, на побережье и у Куршского залива, некоторые люди». Однако господин доктор Кролльман из Кёнигсберга⁴ нашёл в домашнем архиве князей Дона запись, датируемую приблизительно 1620 г., в которой прусский бургграф Кристоф Дона (родившийся в 1583 г.) отмечает: в его детстве хозяйкам в доме, чтобы объясняться с прислугой, приходилось знать три языка — немецкий, польский и прусский. Его дядя, бургграф Фабиан Дона, рассказывал ему, что, когда Мельхиор, барон фон Рёдерн (ср. Allgem. Deutsche Biographie 29, 23), посетил Дона в Морунгене в 1581 г., она удивила его своим прусским языком. Поскольку он очень быстро учил языки, позднее он написал по-прусски несколько писем матери юного графа. Итак, в 1581 г. даже на западе ареала прусского языка, в Помезании (Pomesanien), прусский язык ещё сохранялся; и если в детстве графа, приблизительно около 1590 г., прусская прислуга ещё не была двуязычной, то около 1620 г. пруссаки, хотя и наряду с немецким, всё ещё пользовались своим старым языком. Это подтверждает и Arnoldt op. cit., с. 28, утверждая, что в Санкт-Лоренце, расположенном по прямой дороге в 7 км от Побетена, до 1602 г. проповеди приходилось произносить с переводчиком. Следовательно, пруссаки Сембии в целом стали двуязычными лишь после 1600 г., когда во время богослужений им уже не требовался переводчик. Нас не должны вводить в заблуждение фамилии жителей прусских деревень того времени (в ревизских регистрах). Почти все они христианские и немецкие, тогда как книги хозяйств и земельных участков Сембии за 1404 г. и более поздние акты написаны преимущественно по-прусски. Это следствие строго проведённого предписания епископа Сембии Михаэля (1425 г.) (H. F. Jacobson, Geschichte der Quellen des Kirchenrechts I, 1, с. 127, в приложении): «ut pueros suos per corum plebanos baptisatos nec in fluminibus nec aliis rebaptisent aut alia nomina imponant quam eis in baptismo sunt imposita». /«чтобы своих детей, крещённых их приходскими священниками, не перекрещивали ни в реках, ни в других местах и не давали им иных имён, кроме тех, которые были даны им при крещении»./

И всё же уже во времена Willio можно было говорить об умирающем прусском языке столь же обоснованно, как примерно сегодня — о литовском языке в Восточной Пруссии, к югу от Немана. Но что именно Hermannas и другие подразумевают, говоря «умирающий», нельзя признать, пока не будут представлены доказательства.

Разумеется, в этот период языка могло происходить всё то, что обычно добродушный читатель считает грубейшими ошибками переводчика. Например, фраза «Поэтому мы должны бояться его гнева» в прусском переводе Абеля Willio звучит так: «Stesse paggan turrimai mes noūmas biāwi per tennēison nertien (Trautmann op. cit.

⁴ Пусть и здесь ещё раз прозвучит благодарность за любезное сообщение.

202

29,11). По-латыни это было бы так... debemus nos timere per eorum iracundiam. Или: «Хозяевам и хозяйкам» Steinmans (мн. ч., дат.) Buta Rikians (мн. ч., вин.) the Buttas waispattin (ед. ч., вин.). Особенно варьируется родительный падеж единственного числа женского рода местоимения stas «который». В переводе Willio оно может иметь следующие формы: steises, stesses, stēisei, steisei, steise, stessei, stesse, stēison, stēisan, steison.

Где такое бывает в живой речи!? Та же ситуация, несомненно, должна повторяться и сегодня в южной части Прусской Литвы, но там литовский язык умирает совсем иначе: после 1750 г. Донелайтис пишет свои песни на прекрасном литовском языке в Толминкемисе, где около 1850 г. литовского языка уже нет. Абель Willis переводит в 1550–1561 гг., то есть также примерно за 100 лет до исчезновения языка. К югу от Немана и сейчас можно найти деревни, где старики ещё бегло говорят по-литовски, разумеется, не смешивая форм, как Willis, но используя в словаре множество германизмов, даже в повседневных выражениях. Их дети ещё понимают родной язык, некоторые также свободно на нём говорят, однако делают это крайне неохотно. Внуки знают только немецкий.

Hermannas утверждает, что около 1560 г. прусский язык был смешанным. Помимо немецкого на него влияли польский, литовский, латышский и судовский языки. Однако в Сембии влияния польского⁵ и литовского языков не было; последнее никогда не проникало на запад за Дейму (Deime), за исключением нескольких поселений политических беженцев или пленников из Великого княжества Литовского. Курши (уже латышизированные?) около 1550 г. жили в Сембии, особенно на побережье, но только Vagi, Non diu Uno in loco Manentes /Кочевники, недолго остающиеся на одном месте/ (Bezzenberger, Kur. Nehrung, с. 264/104/). Во всяком случае, в прусском языке Willio я не могу обнаружить ни литовского, ни латышского, а полонизмы — старые. Остаются только судовы. Почти 300 лет они жили неподалёку от Побетена, их можно было найти даже в Побетенском приходе (см. далее). Но послушаем, что пишет о них в 1535 г. бывший ректор Лейпцигской школы Святого Фомы, а в то время пастор в Кёнигсберге⁶: Prutenis et populus et regio Sudawen vocatur,... habetque supra XXXII vicos... /Пруссами называются и народ судовов, и их земля... и имеют они более 32 деревень.../ (A. Aurifaber, Succini historia /История янтаря/, Кёнигсберг, 1551, во 2-й главе указывает лишь 20.) Sunt autem indigenae, quorum pauci admodum germanicam linguam novēre, sed suam quandam linguam habent barbaram, qua etiam reliquum fere Prutenorum vulgus utitur. Pertinaciter semper studuit haec gens maiorum suorum vestitum, ritus et cultus servare, nec iunxerunt cum finitimis Prutenis matrimonia... Haec, inquam, et alia id genus multa pertinaciter servaverunt illi, donec cum vicinis Prutenis tandem ab annis viginti, instantibus praefectis, coniugia contrahere coacti sunt. Hinc etiam factum est, ut ab antiquis ritibus suis paulatim recesserint: aegre tamen adhuc a prisca sua idololatria et avitis superstitionibus abstinent, neque ex animo vel papae prius paruerunt, ut nunc evangelio assentiuntur plerique eorum, sed veteres suorum cultus tacitis suffragiis probare non desinunt. /Есть местные жители

⁵ Когда Praetorius пишет в Acta Borussica II, 82, что прусский язык в Сембии из-за «силезских и польских возчиков» стал confusum Chaos, Bezzenberger справедливо относит это замечание к связям с портами (Kur. Nehrung 266(106)). В самой Сембии «возчикам» места не было.

⁶ В издании Festschrift A. Bezzenberger, с. 44 и далее, я, к сожалению, по недосмотру упустил это замечание.

203

жители, лишь немногие из которых владели немецким языком, но говорили на каком-то своём варварском языке, которым пользуются почти и все остальные пруссы. Это племя всегда упорно стремилось сохранять одежду, религиозные обычаи и образ жизни предков, не вступало в браки с соседними пруссами... Утверждаю, что это и многое другое данное племя упорно сохраняло, пока наконец около двадцати лет назад префекты не заставили его вступать в браки с соседними пруссами. Так случилось, что оно постепенно отошло от своих древних обычаев, однако до сих пор с трудом отказывается от старого язычества и древних суеверий. Многие из них и прежде неохотно подчинялись папе, а теперь неискренне принимают Евангелие, но тайно не перестают соблюдать свои старые религиозные обычаи”. / (P. Tschackert, Urkundenbuch zur Reformationsgeschichte des Herzogthums Preussen II, 335 т.). Итак, за 10 лет до выхода в свет I и II прусских катехизисов лишь немногие ятвяги владеют немецким языком. В целом они настолько замкнуты, что властям пришлось насильно выдавать их замуж даже за пруссов; об этом говорится в предисловии к I и II катехизисам: Но ятвяги, хотя их язык несколько хуже, ведь понимают этот прусский язык, на котором напечатан катехизис, и, вероятно, также употребляют и понимают все слова.

Ir C. Hennenbergeris (Erclerung der Preüssischen grössern Landtaffel 1595, p. 445) pasakoja mums, kai gintarininkas Joh. Fuchsas († 1567) Merteno Windtmüllerio (1564 m. buvo Knypavos (Kneiphof) miesto tarybos narys) garbei liepė pakviesti 10 sūduvaičių šokėjų, nei viena iš jų nemokėjo vokiškai.

Из этих двух записей мы узнаём две вещи. Во-первых, язык ятвягов не мог испортить прусский язык. Сам он был лишь диалектом прусского языка. Относится ли это также к господину пастору из Heiligenkreutze, жившему среди ятвягов (Ostpreuss. Fol. 1271, p. 189^v): ”Exacte Nouit P r u t e n i c e. Nec eget Interprete Oder eines Tolcken”. / ”Прекрасно владел п р у с с к и м. Переводчик не нужен”. / Далее: по крайней мере, язык ятвягов никак не мог быть германизирован. Обе эти записи свидетельствуют об обратном. Но Пабеттен граничил с Ятвягией, и даже в самом приходе Пабеттена жили ятвяги. Когда в 1520 г., а затем ещё раз в 1531 г., шесть или восемь прусских деревень прихода Пабеттена устроили языческий праздник жертвоприношения⁷ (Lucas David, Preuß. Chronik ed. E. Hennig I, 117 т.т.; C. Hennenberger op. cit., p. 353), один ятвяг сыграл роль жреца, за что ему пришлось публично каяться в церкви Пабеттена на протяжении всего 1531 года (Ostpreuß. Foliant B 186, fol. 284^v). Приглашённый пастор из Лайгиттена (Legitten) должен был грозно отчитать грешников. Проповедь, разумеется, следовало произносить по-прусски.

При таких обстоятельствах разве вероятно, что за 30 лет язык тех же людей настолько пришёл в упадок, что Германн характеризует его как смешанный язык?

Насколько он был германизирован, а в словаре, вероятно, это проявилось в значительной мере, на него могла повлиять только немецкая нижненемецкая речь. Но в Энхиридионе преобладает немецкий язык Лютера! Загадка этого перевода разрешается сама собой, если мы согласимся с тем, что первым приходит на ум каждому объективному читателю этого текста

⁷ Также в приходе Гирмау (Germau), то есть даже в «углу ятвягов», ещё в 1546 г. около 40 пруссов были наказаны за участие в таком жертвоприношении (Preuß. Chronik. des Joh. Freyberg fol. 113^r, рукопись городской библиотеки Кёнигсберга). В 1571 г. подобный случай произошёл в Тапиау (Tapiau) (Töppen, Neue Preuß. Prov. Bl. /1846/ II, 227).

204

чувствует: переводчик недостаточно хорошо владел прусским для такой работы. Охотно добавлю, что он мог бегло объясняться — примерно так, как немецкий помещик из Прибалтики понимает латышский. Но этого недостаточно, чтобы говорить грамматически правильно или изложить что-либо письменно, особенно когда текст настолько запутан. Здесь даже хороший переводчик не мог бы многого сделать, поскольку не понимал смысла трудных мест. Виллис или его переводчик хорошо улавливал лишь интонацию. Пруссы из Пабеттена, вероятно, произносили слова очень чётко. Но как согласовать это с «искажённым» языком?

Разумеется, тем, кто считает перевод Виллиса плохим, не следует полагать, что всё, что не совпадает с литовским или латышским языком, ошибочно и непрусское. Кроме того, в прусском языке слишком много ярких особенностей, отсутствующих в литовском и латышском. Тем досаднее, что Энхиридион Виллиса остаётся столь многозначным: ведь вряд ли удастся удовлетворительно выяснить по плохой работе Виллиса, что является чисто прусской особенностью, отличающейся от литовского и латышского языков, а что следует приписать исключительно собственно немецкому, то есть влиянию немецкой нижненемецкой речи.

Перевод Nijolė Čepienė*

ПИСЬМО ЮРГИСА ГЕРУЛИСА ЙОНАСУ ЯБЛОНСКИСУ

В библиотеке Института литовской литературы и фольклора (F 52—199) хранится письмо Ю. Герулиса Й. Яблонскису от 29 ноября 1922 г. Письмо интересно мнением Ю. Герулиса по вопросам литовского литературного языка и орфографии, а также его собственным языком. Язык и пунктуация публикуемого письма не исправлялись (исправлена лишь пара явных опечаток).

A. Sabaliauskas

29. XI. 22

Глубокоуважаемый господин,

širdingai dėkui už prisiuntimą ”Lietuvių kalbos gramatikos”. Ar nebūtų gerai Tamstos knygas ir kelias kitas kaip Būgos ”Kalbą ir Senovę” ir t.t., ir Vokietijoje parduoti? Švyturys bei Leidimo Komisija galėtų pas Vinterį Heidelberge tokioms knygoms ”komisioną” įtaisyti. Neužtenka geras knygas rašyti, reikia ir propagandos! Rods ne dėl autorių garbės bet dėl Lietuvos tai reikės daryti. Svietas tur patirti, jog Lietuvoje gana rimto darbo randama, tiktai jo nežinojo. Tokie diletantai kaip ans Basanavičius mums gėdą daro! (Žinau jog B. už Lietuvą tvirčiau dirbo neg šimta kitų, bet pasaulė jo raštus apie Thrakus skaito ir juokiasi iš tokio ”Litauischer Sprachforscher”.) Dėl rašybos aš Būgai, kaip jisai mano namuose viešėjo, aštriai prisakiau, su Tamsta susidėjus trumpą rašybos vadovėlį išleisti. Mano nuomonė tokia: rašybos vadovėlis ir netobūlas daug geresnis už tokį, kurs rods be nuotarties¹

* Цитаты с латинского перевел Казис Эйгминас.

205