LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVIII (1997)

Обзоры. Рецензии. Заметки

Мнения. Рецензии. Наблюдения

Обзоры. Рецензии. Заметки

О КЛАССИФИКАЦИИ ВОСТОЧНО-АУКШТАЙТСКОГО ДИАЛЕКТА

Хорошая классификация диалекта возможна только тогда, когда языковая территория тщательно исследована и известны все важнейшие изоглоссы. Однако практическая работа по изучению диалектов заставляет классифицировать (разделять) их, пусть и несовершенно, уже в самом начале исследования. До войны восточно-аукштайтский диалект был изучен несравненно хуже, чем западно- и южно-аукштайтские или жемайтский диалекты, поэтому разделить его на поддиалекты и ещё более мелкие единицы было трудно.

Проф. Антанас Салис, отчасти следуя Казимерасу Яунюсу, в межвоенный период предложил разделить восточных аукштайтов (он называл их aukštaičiais rytiečiais) на три поддиалекта: 1) пантинники, которые сохраняют без изменений ударные an, am, en, em, а безударные превращают в ɔn, ɔm, ɛn, ɛm; также безударные ą, ę превращают в ɔˀ; ɛˀ; 2) понтинники, которые упомянутые звуки превращают в ɔn, ɔm, ɛn, ɛm соответственно ɔˀ; ɛˀ (из ą, ę) не только в безударных, но и в ударных слогах, и 3) пунтинники, у которых вместо an, am, en, em, ą, ę имеются un, um, in, im, ū, ī. Однако при более тщательном изучении выяснилось, что в ареалах его пантинников, понтинников и периферийных пунтинников всё гораздо сложнее. Здесь местами встречаются иные изменения, ещё неизвестные А. Салису. Например, в окрестностях Krekenavą и Ramygalą ударные an, am, en, em сохраняются без изменений, но безударные превращаются в un, um, in, im, то есть здесь, по сути, представлен пунтиннический вариант пантинников, которого А. Салис не предусматривал. В окрестностях Panevėžys эти звуки в ударных слогах превращаются, как у понтинников, а в безударных — как у пунтинников; таким образом, здесь вновь своеобразный пунтиннический гибрид понтинников. В окрестностях Pasvalys и Saločiai, наоборот, в ударных слогах их произносят, как пунтинники, а в безударных — как понтинники; здесь уже понтиннический гибрид пунтинников. Кроме того, не везде изменение en, em аналогично изменению an, am: есть такие говоры, где án, ám превращаются в ɔn, ɔm, но én, ém сохраняются без изменений (Joniškėlis, Vaškai...), то есть это наполовину понтинники, наполовину пантинники. Более того, изменение безударных ẽn, ẽm во многих местах зависит от следующего слога: перед мягким согласным бывают ẽn, ẽm, а перед твёрдым — ˀɔn, ˀɔm. Разнообразие ещё увеличивают многочисленные различия в безударных слогах.

Изменение гласных ą, ę также во многих местах не соответствует положениям А. Салиса. Многие пантинники и понтинники ударное ą превращают в o независимо от акцентной интонации, а безударное произносят как ɔ; только на периферии, в окрестностях Krekenava, встречается ā (под ударением) соответственно a (в безударном слоге). В окрестностях Pasvalys произносится ū или ɔ в зависимости от

237

ударения (не интонации!). Вместо ę в середине слова многие произносят открытый e (под ударением — долгий, без ударения — краткий, интонация не учитывается), а в окончании — суженный ę (в окрестностях Krekenava — e). На востоке, около Pasvalys, произносится ī или ę в зависимости от ударения (не интонации).

При таком положении невозможно точно сформулировать, кто такие пантинники и кто понтинники. Разграничить их можно было бы только по произношению ударных слогов с начальным акутом ān, ām (именно этих двух!), но это имело бы теоретическое, а отнюдь не практическое значение. Ведь слов с ударными слогами с начальным акутом án, ám, которые понтинники действительно преобразуют в ón, óm, совсем немного, всего около десятка (чаще встречаются ántis, lángas, pántis, sámtis...), не считая производных с суффиксами. Гораздо чаще в области понтинников употребляются неизменённые (не преобразуемые) слоги с начальным акутом ān, ām, а именно вторичного происхождения (например, támsta, дат. ед. ч. tám, gerám, дат. мн. ч. vaikám, 1-е л. мн. ч. dírbam и др.), в заимствованиях и словах, пришедших из литературного языка (ángelas, bánkas, táŋkas и т. д.), в словах звукоподражательного происхождения (ámtelėti, bámbtelėti...) и др. Человек может говорить целый день и не употребить ни одного из тех немногих слов, в которых есть преобразуемые án, ām. Более того, для последовательности пришлось бы выделить ещё и п у о н т и н н и к о в, ср. произношение púontis ‘pantis’ в Йотайняй. Наконец, бессмысленность такой классификации показывает и то, что с её помощью можно классифицировать лишь северо-западный угол территории восточно-аукштайтского диалекта, тогда как вся остальная территория, в несколько раз большая и относящаяся к одним пунктинникам, остаётся в результате неразделённой.¹

В 1964 г., уточняя вместе с Алексасом Гирденисом классификацию диалектов, мы предложили разделить восточных аукштайтов по иному принципу: в западной части территории восточно-аукштайтского диалекта, расположенной приблизительно к западу от линии Папилис—Вабальнинкас—Каварскас—Гедрайчяй—Майшягала, где в безударных слогах не различаются долгие и краткие гласные (все они бывают только краткими), предложили выделить поддиалекты паневежисцев, которые сливают все краткие гласные окончаний в один редуцированный гласный (задний после твёрдого согласного, передний — после мягкого), и ширвинтишцев, у которых такого слияния нет. А к востоку от этой линии, где в безударных слогах сохраняется различие по долготе гласных, мы предложили выделить поддиалекты утенцев, аникщяйцев, купишкянцев и вильнюсцев по тем же критериям, что и в классификации А. Салиса, но дав поддиалектам другие названия — не прозвищного происхождения, а по главному городу соответствующей территории. Такое разделение восточно-аукштайтского диалекта, как и вся уточнённая классификация диалектов, со временем вошло в употребление и теперь, можно сказать, используется повсеместно.

Позднее, по мере углубления исследований древности и происхождения диалектных различительных особенностей и изучения истории диалектов литовского языка в целом, укрепилось мнение, что сформировавшиеся поддиалекты аникщяйцев и купишкянцев со временем разделили пополам более древнюю территорию утенцев (наиболее типичных восточных аукштайтов). Затем с запада надвинулась инновационная…

¹ Подробная критика классификации А. Салиса изложена в издании: Труды Академии наук Литовской ССР, серия А 3(31), 1969, 142–146.

238

Волна паневежских и ширвинтишских говоров со временем захлестнула западную часть «утенишских» говоров; лишь на севере, у купишкян, сохранился так называемый вабальнинкский говор, относимый к северным паневежским, но всё ещё сравнительно близкий к утенишским. Кроме того, выяснилось, что помимо вабальнинкского говора имеется ещё один реликт «утенишских» на правом берегу Швянтойи, между Каварском и Видишкяй (деревни Гелючяй и другие).²

Недавно Жанета Урбанавичюте-Маркявичене опубликовала весьма интересную статью³, в которой утверждается, что последний реликт «утенишских» в районе Гелючяй занимал более обширную территорию, а именно все деревни приходов Каварска и Видишкяй (очень важное замечание!), однако эту территорию, по её мнению, следует относить не к южным паневежским, а к ширвинтишским. Она поставила вопрос, стоило ли вообще отделять ширвинтишских от южных паневежских, ведь эти две восточноаукштайтские подгруппы диалектов очень близки. Говорят, что больше оснований отделить северных паневежских от южных и считать их отдельной восточноаукштайтской подгруппой диалекта. Однако теперь, мол, не стоит разрушать сложившуюся классификацию.

В связи с высказанными сомнениями и соображениями можно сказать следующее.

Прежде всего — о причислении приходов Каварска и Видишкяй к ширвинтишским. Как и окрестности Вабальнинка, эти приходы представляют собой окраинные паневежские говоры (окрестности Вабальнинка — северные, эти приходы — южные паневежские), испытавшие влияние реликтных утенишских черт (в окрестностях Вабальнинка) либо их продолжения — современных ширвинтишских черт (в приходах Каварска и Видишкяй). Переходный характер говора Каварска—Видишкяй очевиден. Так, в Видишкяй говорят dárbus «работа», вин. п. мн. ч. šakùs «ветви», как и на всей территории южных паневежских (ср. ширвинтишские dárbas, šakàs), но šakà (ср. ширвинтишское šaką, южнопаневежское šakų), dirba (ширв. dírba, южнопан. dírbu), kója (ширв. kóje, южнопан. kóji) с сохранившимся «утенишским» рефлексом -a (в случае šakà — также и в ширвинтишском). При таком положении дел этот переходный говор можно было бы отнести как к южным паневежским, так и к ширвинтишским. Однако, поскольку в окончаниях направление развития было a → a → α → u (ų), этот говор, имеющий конечный результат u (пусть и не во всех формах), следует относить скорее к южным паневежским, чем к ширвинтишским, у которых такого u нет (там имеется лишь ступень α). Разумеется, здесь, как и в других случаях, когда мы сталкиваемся с переходными говорами, необходимо соглашение диалектологов.

Что касается вопроса, стоило ли отделять ширвинтишских от южных паневежских, то и в этом случае сомнение высказано обоснованно. Действительно, южные паневежские, особенно их переходные говоры, расположенные ближе к ширвинтишским, довольно близки к ширвинтишским. Однако их чётко различает судьба кратких гласных в окончаниях: южные паневежские слили эти гласные в один звук (после твёрдых согласных

² Z i n k e v i č i u s Z. Dėl rytų aukštaičių patarmių istorijos. – Baltistica 16(2), 1980, 138–139.

³ U r b a n a v i č i ū t ė - M a r k e v i č i e n ė Ž. Dar kartą apie rytų aukštaičių tarmių ribas. – Kalbotyra 43 (1), 1994, 85–87.

239

задний υ, после мягких — передний ę), тогда как у ширвинтишских такого слияния нет. Это обусловлено различной степенью развития a → α → υ в окончаниях: у паневежских имеется υ, а у ширвинтишских — пока лишь α. В переходном говоре Каварска—Видишкяй, как мы видели, процесс слияния ещё не завершился: в некоторых формах сохранились a и u, а после мягких согласных — различение e (ia) и i. Если объединить ширвинтишских и южных паневежских в одну подгруппу диалекта, трудно будет сформулировать её отличительный критерий. Все паневежские — южные и северные — объединяет с точки зрения фонологии очень важная черта: слияние кратких гласных в окончаниях.

Выделение северных паневежских в отдельную восточноаукштайтскую подгруппу диалекта, несмотря на их значительное отличие от южных паневежских, создало бы немало практических трудностей. Возьмём наиболее яркое различие между северными и южными паневежскими — переход кратких гласных в окончаниях в редуцированные и их исчезновение. Очень трудно, фактически невозможно определить, где звук уже стал редуцированным, а где он лишь сильно редуцирован. Спорят даже о том, где он исчез полностью, а где ещё сохранились некоторые следы. Очевидно, что такая черта, не образующая отчётливой изоглоссы, не может служить разграничительным критерием подгруппы диалекта; её можно считать лишь различием между частями этой подгруппы. То же можно сказать и о других важных различиях, многие из которых также не образуют чётко очерченных изоглосс (возможно, за исключением всеобщего оттягивания ударения, но оно характерно не для всех северных паневежских; исключение составляет Биржайский угол), например, отмеченных автором статьи более отчётливого произношения гласных в ударных слогах на территории северных паневежских (по сравнению с южными паневежскими), более выраженных у них интонаций и т. п. Кроме того, все разграничительные изоглоссы сильно рассеяны и не образуют чёткой границы.

С другой стороны, с диахронической точки зрения южные паневежские всё ещё, можно сказать, не вполне настоящие паневежские, если считать типичными северных паневежских. Ср. развитие кратких гласных в окончаниях на территории паневежских: a, u, e, i → υ, ę →. Поэтому сомнения автора статьи вполне понятны, особенно если рассматривать эти диалекты с точки зрения синхронии. Но при классификации диалектов нельзя не учитывать и диахронию (историю диалекта), игнорировать её.

Из всего сказанного становится ясно: изменив сложившееся деление восточноаукштайтского диалекта, мы ничего не выиграли бы, а лишь внесли бы путаницу. Кстати, и автор статьи пишет, что не стоит разрушать уже сложившуюся классификацию. Будем и впредь рассматривать говоры Каварска—Видишкяй и Вабальнинка как переходные говоры паневежской подгруппы диалекта. На стыке диалектных единиц изоглоссы не всегда образуют чёткие пучки и часто бывают сильно рассеяны (доходят даже до середины диалекта), поэтому выбор важнейших изоглосс, определяющих классификацию диалектов, — нелёгкое дело; нередко здесь помогает договорённость исследователей.

В упомянутой статье (и в других работах последнего времени) я обычно говорю о развитии диалектных черт, а не о классификации диалектов, как иногда может подумать читатель. Отсюда возникло неточное утверждение Ж. Урбанавичюте-Маркявичене, будто я отнёс говор Гелючяй к утенишским (с. 85). Я этого не делал. Я считаю его лишь близким к утенишским (как и окрестности Вабальнинка).

240

говор, напоминающий ширвинтишкский (с. 139). Кстати, слово uteniškiai я и написал в кавычках, имея в виду старую территорию этого диалекта до разделения пополам.

В статье Жанеты Урбанавичюте-Маркевичене высказаны и другие мысли, актуальные для диалектологов, с которыми нельзя не согласиться. Интересны её рассуждения о диалектной принадлежности города Укмерге: она рассматривает его как объект соприкосновения ширвинтишкского и южнопаневежского говоров. Я всегда придерживался такого взгляда⁴: Укмерге я никогда безоговорочно не относил ни к паневежским, ни к ширвинтишкским (автор, по-видимому, склонна причислять его к ширвинтишкским). Город находится в месте соприкосновения трёх подговоров восточноаукштайтского диалекта (с северо-востока приближаются аникщчяйцы), но не принадлежит ни к одному из них. Речь жителей города смешанная, в ней можно заметить элементы всех трёх подговоров. Как и во всех городах, на неё сильно влияет литературный язык. Из-за того, что Укмерге находится на пересечении диалектных территорий, я не мог использовать название города для обозначения подговора (за это укмергцы порой меня упрекают), хотя этот город — моя родина.

Интересны рассуждения автора о так называемых «руотининкай», у которых произносится rōtas, даже ruōtas ‘колесо’. О таком произношении она пишет: «Причина, вероятно, заключается в системе двух количественных ступеней гласных. Ведь здесь вокализм в основном такой же, как у ширвинтишкцев, за исключением „ротининкавания“. Если бы сохранялись r̄tas, ǵēras, как у других аникщчяйцев, ɔ, ę должны были бы удлиниться, а a, e совпали бы с o, ė. И вместо lapas, и вместо lopas в ударной позиции мы имели бы lōpas, а в безударной — lapėlis. Совпадение гласных o и ė с a и e было бы крайне неудобным, вокализм стал бы очень недифференцированным. Нужно иметь в виду, что в этих говорах в безударной позиции и так уже совпадают a, o и uo, e, ė и ie. Совпадения ещё двух пар гласных было бы уже явно слишком много. Поэтому ɔ, ę подверглись дифтонгизации» (с. 86). С этим выводом можно было бы согласиться. Однако следует отметить, что в самом южном углу аникщчяйского говора — в юго-западной части прихода Людуоки в сторону Укмерге (деревни Нуотекай, Юодаусияй, Йогвилай и др.) — «не произносят руотининкай» (здесь произносится rōtas), хотя вокализм там ещё ближе к ширвинтишкскому, чем у тех, кто «произносит руотининкай» (там есть тенденция к «жадининкаванию»). Следует также вспомнить и «пуонтининкавание» (Йотайняй). Необходимо тщательно исследовать вокализм всех говоров с точки зрения фонологии.

Заслуживают внимания мысли автора о своеобразной монофтонгизации au, ai, ei в говорах аникщчяйцев и ширвинтишкцев этого края в слогах с циркумфлексом и в безударных слогах, особенно в абсолютном конце слова (произносится matū ‘я вижу’, miškī ‘леса’, gáudi ‘ты ловил’); эту монофтонгизацию она связывает с полным переносом ударения на второй компонент дифтонга.

Нельзя не согласиться с автором, подчёркивающей значение границ приходов для установления изофон. Это было замечено давно. Границы приходов старые и отличаются устойчивостью. Иное дело — границы районов или окрестностей: они сравнительно новые и, кроме того, постоянно меняются. Диалектологи могут не обращать внимания на последние, однако игнорировать границы приходов нельзя.

Zigmas Zinkevičius

⁴ См. Z i n k e v i č i u s Z. Диалект Укмергского района. – Mūsų kalba 4, 1978, 28–31.

241