ЭРИКА РИМКУТЕ

Университет Витаутаса Великого

Идентификатор ORCID: orcid.org/0000–0003–0858–8593

Направления научных исследований: корпусная лингвистика, компьютерная лингвистика, автоматический морфологический анализ, автоматический синтаксический анализ, культура речи, морфемика, устойчивые словосочетания.

DOI: doi.org/10.35321/all88–16

Рита МИЛЮНАЙТЕ

ВАРИАТИВНЫЕ И НОВЫЕ ЯВЛЕНИЯ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА: СИСТЕМАТИКА И НАПРАВЛЕНИЯ ИЗМЕНЕНИЙ

Вильнюс: Институт литовского языка, 2022, 721 с. DOI doi.org/10.35321/e-pub.42.lietuvių-kalbos-pokyčiai ISBN 978-609-411-322–2

В конце 2022 года Институт литовского языка выпустил монографию Риты Милюнайте Вариативные и новые явления литовского языка в начале XXI века: систематика и направления изменений. В этой рецензии будет рассмотрена данная книга.

Автор монографии последовательно продолжает исследования языковой вариативности. По словам Р. Милюнайте, «[и]сследования языковой вариативности охватывают многие теоретические и практические аспекты: тождество вариантов, их классификацию, функционирование в употреблении, взаимную конкуренцию, языковые изменения, отношение к языковым нормам, а также языковое планирование и другие подобные вопросы» (с. 9). Такое направление исследований заслуживает одобрения, поскольку сохраняется мысль, акцентируемая в различных работах Р. Милюнайте, о том, что язык следует изменять (кодифицировать) посредством вариантов, а теоретических и практических (или наполовину теоретических, наполовину практических) исследований вариативности, помимо работ самой Р. Милюнайте, немного, поэтому эта монография — весьма необходимое издание как для теоретиков, так и для практиков, интересующихся нормированием языка.

Recenzijos / Reviews

309

ERIKA RIMKUTĖ

Как утверждается в предисловии (с. 9), «[ч]итателям в этой книге предлагается системный взгляд на изменчивый слой современного публичного употребления литовского языка». Это одновременно и «попытка взглянуть на необъятные просторы употребления литовского языка и нащупать важнейшие ориентиры, которые позволили бы понять, как в начале XXI века функционирует и изменяется публично употребляемый литературный литовский язык и его нормы» (с. 9). На 11-й странице Р. Милюнайте ясно представляет сущность своей монографии, а вместе с тем её теоретическую и практическую ценность: «предложенная классификация может стать основой для того, чтобы сделать кодификацию литературного литовского языка более системной и целенаправленной, оценить тенденции употребления не отдельных языковых явлений, а более крупных системных их групп. Это позволяет с временной перспективы последовательнее переосмыслить содержание языковых рекомендаций и оценить их влияние на развитие норм литературного литовского языка, а если взглянуть ещё шире — поразмышлять о смысле и ценности самого литературного языка как разновидности в изменчивом современном мире».

Несколько слов о структуре монографии. Структура книги ясна и логична. Лучше понять структуру помогают помещённые в начале книги списки иллюстраций и таблиц (в монографии много составленных автором схем, таблиц, взятых из публичного употребления рекламных материалов, снимков экрана и т. п.; правда, качество некоторых из них не очень хорошее, изображение размыто, например на с. 179, 181, 185, 190, 387 и во многих других местах), а также чётко составленное информативное содержание. В предисловии (с. 10) сама автор представляет структуру и сущность книги следующим образом: «[м]онография задумана так, чтобы при рассмотрении феномена изменяющегося современного литературного языка идти от наиболее конкретных явлений употребления и их изменений к более общим вопросам — особенностям динамики литературного языка как одной из разновидностей национального языка, стремясь раскрыть связь и направления этих микро- и макроизменений».

Как и принято в научных работах, монография начинается с Введения, где представлены необходимые элементы: цель, объект, актуальность, новизна и т. п. В этой части также обсуждаются важнейшие термины: литературный язык, субстандарт, вариативность, языковая норма, кодификация; представлена методология исследования. Далее, в первой части монографии «Создание систематики вариативных и новых языковых явлений», представлены все нормирующие издания, созданные для литовского языка, и различные ресурсы (правда, не все общедоступны). Это можно считать одним из достоинств монографии, поскольку её можно рассматривать и как справочник по современным (а также относящимся к несколько более ранним годам) работам по нормированию литовского языка: в ней подробно объясняется, что и где можно найти, чем отличается одно издание от другого. Далее в этой части большое внимание уделяется Сводному перечню вариативных и новых языковых явлений (далее — Сводный перечень): объясняется, какие данные и каким образом классифицированы, очень подробно представлена структура Сводного перечня; эта часть монографии завершается акцентированием теоретической ценности Сводного перечня и возможностей его практического применения.

310

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

Вторая часть монографии довольно традиционна (это не означает, что она неинтересна или неценна): здесь в соответствии с привычными уровнями языка (лексикой, структурой слова, морфологией и синтаксисом) и принятой в нормирующих изданиях классификацией рассматриваются языковые нормы, их изменения, вариативность, тенденции употребления. В соответствующих подразделах этой части объясняется, почему и как варьируют языковые единицы; одни примеры представлены очень подробно, другие приведены как иллюстрации соответствующей подтемы, но следует похвалить авторку за то, что в этой книге немало удачно подобранных примеров, из которых можно понять, как изменяется язык, что вызывает неясности и ждёт дополнительных исследований.

Наиболее интересной (и, вероятно, можно сказать — наиболее ценной) оказалась третья часть книги «Динамика литературного языка и его явлений». Здесь можно найти объяснения того, в каком направлении развивается литературный литовский язык, что это обусловливает и чем эти тенденции сходны с развитием других литературных языков. Следует признать, что в работах по литовскому языкознанию не хватает научно обоснованного анализа изменений литературного языка и перспективы, основанной на опыте других языков. Этой части далее будет уделено большое внимание; будет приведено много цитат, чтобы те, кто, возможно, не найдёт времени прочитать всю рассматриваемую здесь монографию, смогли составить как можно более полное представление.

Монография завершается обобщающими выводами, списками источников и литературы, подробным резюме на английском языке. И в самой работе, и в списке литературы видно, что автор опиралась на множество трудов зарубежных и литовских авторов. Можно утверждать, что автор хорошо знакома со своей областью исследований, поэтому в контексте других европейских языков может представить достаточно объективную картину литературного литовского языка.

Как и можно было ожидать, язык монографии ясный, логичный, правильный. Текст плавный, легко читается. Осталось незамеченным лишь несколько корректурных ошибок, например на с. 139 в следующем предложении: «Например, среди всех новых слов, заимствованных из английского языка и имеющих новые корни, в ND зафиксировано около 30%, значительно меньше (в порядке убывания) — из французского, итальянского, японского, русского, испанского и арабского языков (часть из них также несомненно попала через английский (выделено автором — Э. Р.) язык […]».

Далее о важнейших особенностях монографии; одновременно будут рассмотрены некоторые места монографии, требующие уточнения и допускающие обсуждение. В качестве важного достоинства этой монографии подчёркивается стремление системно описать языковые варианты (не случайно слово системность упоминается и в названии книги), поскольку нередко приходится сталкиваться с ситуациями, когда определённые языковые нормы не вполне соответствуют принципу системности, из-за чего их трудно практически применять и объяснять другим, как и почему их следует применять.

В обобщённом виде достоинство монографии можно представить, опираясь на сформулированную самой автором во Введении (с. 22) цель: «цель исследования — создать методологическую основу для количественного и качественного анализа наиболее характерных изменчивых явлений употребления литературного литовского языка, представить системный свод этих явлений»,

Recenzijos / Reviews

311

ERIKA RIMKUTĖ

определить важнейшие тенденции и направления изменений в употреблении литературного языка». Следует подчеркнуть, что автору удалось достичь поставленной цели. Таким образом, в издании акцентируются методология и системность. Структуре Сводного перечня и объяснению классификации представленных в нём явлений в монографии уделено много внимания.

Ценность рассматриваемого в монографии Свода лучше всего иллюстрирует следующий отрывок из рассматриваемой книги, с. 129: «Составление и пополнение Свода по сути представляет собой систематическую фиксацию функционирующих в современном употреблении типов ИНЯЗ¹ и конкретных способов их выражения. Это необходимое условие и отправная точка для дальнейших исследовательских работ по вариативности литературного языка. Иными словами, Свод необходим для изучения изменений и тенденций употребления. Не имея точки отсчёта, не зная, каково состояние употребления и кодификации, невозможно установить и сами изменения, труднее распознать новые явления. Таким образом, Свод ИНЯЗ — методологический инструмент для измерения изменений в употреблении и лучшего понимания их характера: является ли это новым изменением или трансформацией уже существующего явления, единичным или системным изменением.»

Следует подчеркнуть, что в монографии «выбран лингвистический, а не социолингвистический подход к языковой вариативности» (с. 24). С одной стороны, это традиционный подход к языковым нормам, с другой — как далее пишет сама автор (с. 24): «социолингвистический аспект в монографии также не полностью обходится: он важен для понимания общего контекста отношений общества и языка, который определяет динамику литературных языков». С этим утверждением можно согласиться, поскольку особенно в третьей части монографии можно найти и социолингвистический аспект анализа языка, то есть описание того, как развивается литературный язык в период постстандартизации.

Хотя, вероятно, автор не ставила перед собой такой цели, можно утверждать, что эта книга может использоваться и как учебный материал, поскольку в ней представлены важнейшие систематизированные определения, источники, актуальные для нормирования языка, многочисленные случаи нормирования разных языковых уровней, а также актуальные примеры.

С исторической точки зрения может пригодиться представленный Р. Милюнайте обзор нормирующих изданий. Особенно много внимания уделено рассмотрению Советов по практике языка (обоих изданий), но это можно понять, поскольку данное издание — книга, посвящённая нормам современного литовского языка (с восьмидесятых–девяностых годов прошлого века), на её основе подготовлено также много других изданий и рекомендаций; значительная часть действующих ныне языковых норм происходит из этого издания (конечно, есть и нормы, утверждённые значительно раньше, которые актуальны и сейчас). Издание представлено объективно, автор не избегает показывать и непоследовательности, однако с учётом обстоятельств его составления такие недостатки понятны.

В качестве ещё одного аргумента в пользу того, что Сводный перечень может использоваться и в учебных целях, можно привести следующую мысль Р. Милюнайте: «Составив Сводный перечень ИНЯЯ, я вижу наиболее вариативные области языковых явлений и понимаю, где литературная

^¹ В монографии этим сокращением обозначаются вариативные и новые языковые явления.

312

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

языковая норма не отличается прочностью. Эти данные можно использовать для обучения литературному языку, усиливая внедрение самих норм и раскрывая оттенки вариантов нормы, а не применяя устаревший метод исправления ошибок» (с. 27).

Вряд ли стоило приводить устаревшее языковое явление, например iš kalno в значении «заранее», очень нетипичные для современного языка диалектные случаи, например prie с творительным падежом (prie vokiečiais). Конечно, можно возразить против такого мнения автора рецензии и утверждать, что в Сводном перечне следует представить все до сих пор установленные ненормативные, вариативные случаи (следует подчеркнуть, что в тексте при более подробном рассмотрении некоторых случаев не уделяется внимания таким редким, нетипичным случаям). Но возникает вопрос: как долго в современных различных сводах и нормирующих изданиях будет упоминаться то, что в современном языке уже неактуально? Ведь такие случаи зафиксированы в изданных ранее публикациях; при необходимости их можно найти там, поэтому в новых работах не стоит их повторять.

С незавидной ситуацией автор сталкивается, когда хочет рассмотреть явление, вызывающее множество споров, например слово sekantis, обсуждаемое на с. 187–190. Информации представлено действительно много: сопоставляются несколько словарей литовского языка, нормирующие издания, словарь русского языка. Из всей этой информации читателям ясно показано, что «очевидно: значения этого глагола sekti и причастия sekantis, –i, соответствующие значениям русского языка „наступающий, появляющийся непосредственно вслед за кем, чем–л., ближайший по очереди“ и „вот такой, именно такой, который следует далее“, не являются результатом естественного развития литовского языка» (с. 190). Также описано, что значение sekantis довольно непоследовательно было представлено в Словаре современного литовского языка и Советах по практике языка. И вся эта дискуссия завершается следующим выводом: «Чтобы яснее определить нормы вариантов значения слов этого типа, необходим чрезвычайно подробный анализ данных употребления, который позволил бы значительно уточнить словарные определения значений слов» (с. 190), однако, по-видимому, дискуссий по этому вопросу не мало, и сама автор на с. 187 перечисляет посвящённые этой теме работы: «Vosylytė 1978: 48–50; Jakaitienė 1986: 104; Adomėnas 1995: 3–4; Kniūkšta 2008: 236–244; Razauskas 2008: 224–235». Так, может быть, просто не хватает решения со стороны специалистов по нормированию языка (хотя время для этого давно пришло), что делать со значением sekantis «следующий, грядущий, будущий»? Это не упрёк Р. Милюнайте, поскольку само собой разумеется, что автор не обязана решать в этой монографии спорный случай; это лишь иллюстрация языкового явления, которое на протяжении многих лет не было ясно описано в нормирующих изданиях: пользователи языка, которые будут анализировать только нормирующие издания — например, языковые советы на портале https://ekalba.lt/ (а не эту монографию и не статьи, посвящённые данной теме), — не располагают ясной информацией о том, можно ли в современном языке употреблять sekantis в значении «следующий, грядущий, будущий» или нельзя.

Можно похвалить авторку за то, что подраздел о семантических кальках она завершает следующим обобщающим абзацем: «[к]ритерий семантической мотивации является одним из

Recenzijos / Reviews

313

ERIKA RIMKUTĖ

принципов кодификации — выражением системности. Чтобы применять его при решении вопросов нормы, необходимо опираться на точно исследованные и сопоставленные семантические структуры членов, образующих вариации. Однако, как было видно из некоторых примеров, источники литовской лексикографии не всегда надёжны в этом отношении. Кроме того, одного этого критерия недостаточно, поскольку он может вступать в противоречие с другими принципами и критериями (чистоты, дистинктивности, традиции нормирования и др.). Поэтому взаимодействие этих критериев каждый специалист по нормированию может понимать по-разному, и здесь возникает субъективность (обусловленная возрастом, языковым опытом, профессиональной подготовкой, отношением к инновациям и т. п.)» (с. 198). Таким образом, ясно, что у специалистов по нормированию языка было и в будущем будет всё больше работы по тому, как трактовать давно употребляемые и недавно распространяющиеся значения современных литовских слов, чаще всего возникающие под влиянием других языков.

В монографии приведены примеры новых фразеологизмов и риторических фраз (например, ir taip; ir ne; ir taškas; ne, negirdėjau). Конечно, хотелось бы, чтобы их было ещё больше, поскольку в нормирующих источниках (неважно, оцифрованных или нет) почти невозможно найти информацию о новых, особенно устойчивых языковых единицах. Остаётся пытаться найти такие данные в какой-нибудь статье, рецензии и т. п. Поэтому, как уже не раз отмечалось, эта монография очень полезна и как практический источник для работающих с литовским языком.

Для практиков языка ценен раздел «Явления структуры слова», поскольку, как известно, до сих пор не подготовлена Книга языковых советов, посвящённая структуре слова. Ненормативные явления структуры слова собраны в одном месте только в Списке языковых ошибок; их можно найти и в Сводном перечне, кроме того, автор приводит новые языковые факты, выявленные в Банке неологизмов или других источниках, например довольно подробно рассматривает тенденции употребления производных с суффиксом -ietis; тенденцию образовывать новые дериваты с неизменённым окончанием второго компонента и т. п.

В этой главе несколько удивило то, что по-прежнему актуальны главным образом пришедшие из русского языка жаргонные слова с суффиксами -(i)akas (например: mobiliakas, nauj akas), -ovas (например, stiliovas), -kė (например: labdarkė) и др. С другой стороны, очень удивляться не следует, поскольку, как утверждает Р. Милюнайте, язык, используемый в публичном употреблении, «становится более разговорным», поэтому употребляются такие слова, которые раньше встречались лишь в частной разговорной речи. Таким образом, можно сделать вывод, что «[о]бразование новых производных с жаргонными окончаниями в целом продолжается и показывает, что существовавшее в советское время влияние русского языка на литовский язык всё ещё ощущается» (с. 272).

В разделе о структуре слова рассматривается также ряд довольно новых или нетипичных средств словообразования: префиксоиды, суффиксоиды, мнимые морфемы

314

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

(отсечки — промежуточные части слова между аффиксами и корнями)^² и др. В книге представлены не все найденные дериваты, но из их многочисленного количества (главным образом из Банка неологизмов) можно сделать определённые обобщения о новых тенденциях словообразования. Этот раздел завершается важными обобщениями, представленными в подразделе 2.2.7 «Общие направления изменений, связанных со структурой слова».

Несколько больше информации ожидалось найти в подразделе 2.3, посвящённом морфологии. Конечно, здесь приведено больше данных, чем в опубликованных до сих пор нормирующих изданиях, немало примеров из средств массовой информации и других источников, однако подразделы, посвящённые конкретным грамматическим категориям, нередко завершаются такими предложениями:

«Итак, в случае абстрактных существительных в употреблении стёрлась граница между нормой и её нарушениями. Такая целесообразность употребления форм множественного числа показывает, что существует необходимость пересмотреть и уточнить кодификацию, отстающую от этих изменений, поскольку одна лишь абстрактность существительного больше не является надёжным критерием разграничения нормы и ненормы» (с. 343, о числе).

«Подробный сравнительный анализ выражения предложений, в которых обозначается действие в прошлом, актуальное в момент речи, должен показать, уходят ли составные формы из употребления или конкуренция с простыми формами сильна. Однако собрать количественно репрезентативную совокупность примеров, как и в других случаях употребления нелексикализованных грамматических форм, было бы трудно» (с. 352, о временах).

Подраздел 2.3.1.1.3 «Различные морфологические формы» (с. 374–375) чрезвычайно лаконичен. Как утверждает Р. Милюнайте, это немногочисленная группа, состоящая из единичных вариаций разных частей речи. Сюда относятся употребление собирательных числительных для обозначения не собирательного количества, каузативные глаголы (например: pasuti: pasi-siūdinti, apgyvendinti: apgyventi). Весь этот подраздел завершается следующим предложением: «В употреблении эти вариации функционируют, но из-за их редкости каких-либо более заметных изменений не обнаружено» (с. 375). Остаётся неясным, является ли это нормативным или ненормативным употреблением и какие рекомендации можно было бы дать при выборе той или иной формы.

Следует согласиться с Р. Милюнайте в том, что собрать примеры по морфологии гораздо труднее, чем по лексике, словообразованию или лексикализованным формам, но создаётся впечатление,

² Имеются спорные случаи интерпретации не вполне точных дериватов, например на с. 324 в таблице 30 слово atostogos представлено как заимствование — источник мнимых морфем. Можно согласиться, что это слово является словообразовательной основой для неологизмов darbotogos, ornitoslogos и т. п., но само слово вряд ли можно считать заимствованием. Правда, на с. 325 автор пишет следующее: «Не было бы странно, если бы с увеличением числа гибридов в литовском языке постепенно начали возникать и автохтонные мнимые морфемы. Например, по образцу распространённого калькированного (гибридного) слова darbotogos начали создавать или переводить новые слова. В ND зафиксированы ещё три (уже упомянутые): autostogos, ornitos togos, sportostogos [дата обращения: 2022–07–13]. Таким образом, можно сказать, что в литовском языке формируется отсечка -stogos». Следовательно, здесь atostogos не считается заимствованием.

Recenzijos / Reviews

315

ERIKA RIMKUTĖ

что за 20–30 лет почти не выявилось новых изменений морфологических норм. Конечно, можно порадоваться тому, что стержень литовского языка — морфологическая система — остаётся неизменным, не слишком затронутым другими языками. С другой стороны, не оставляет мысль, что сдвиги в этой области, возможно, не были зафиксированы или замечены.

Во всех подразделах, посвящённых рассмотрению норм определённого языкового уровня, в начале представлена обобщающая таблица Сводного перечня. В ней указываются источник нормы, возможные вариации, основание варьирования, конкретные примеры. Иными словами, сначала читателям представляется полная картина того, что и как может варьировать, а затем под такими таблицами приводится больше примеров, некоторые из них подробно комментируются. Текст в синтаксической части построен таким же образом. Тем, кто разбирается в нормах падежей и предлогов, вероятно, даже не нужно напоминать, как много существует правил, в которых рассматривается это употребление. Сомнительно, удачен ли выбор авторки сразу представить всю систематизированную информацию Сводного перечня о падежах и предлогах, а не разделить её по синтаксической функции или конкретному падежу / предлогу, поскольку таблица, посвящённая нормам падежей, простирается со страницы 393 по 454, а свод предлогов — со страницы 477 по 549. Несомненно, в таких таблицах содержится важная информация^³, но в монографии хочется видеть больше интерпретации, объяснений, комментариев к вариативным нормам, а не всю возможную раскладку. Вероятно, такие таблицы стоило поместить в конце монографии в качестве приложений или иначе структурировать текст.

В части монографии, посвящённой синтаксическим нормам, местами бросается в глаза большое количество примеров (их можно было бы привести и меньше, ведь всё равно невозможно представить все собранные случаи), однако рассмотрению некоторых более сложных случаев посвящён лишь небольшой абзац, например на с. 474–475 о грамматикализации, точнее, о послелогизации творительного и местного падежей; не приведено ни одного примера с более широким контекстом. Эти случаи в нормирующих изданиях рассмотрены менее подробно, чем, скажем, двойные падежи, поэтому их следовало бы проанализировать детальнее. С другой стороны, следует согласиться, что в некоторых случаях большое количество приведённых примеров помогает лучше понять кодифицированную и реальную норму, иллюстрирует сдвиги нормы. Как и в других разделах, здесь также очень ценны комментарии Р. Милюнайте

^³ Иногда такая информация довольно техническая — это понятно для обеспечения последовательной системы классификации, но для читателя она отчасти избыточна; ср. с. 402: здесь как две отдельные записи (поскольку одна относится к классификации «S kilm. 5.1.1», а другая — к «S kilm. 5.1.2») представлены случаи выражения цели: vykti vizito, lankytis vizito, хотя их употребление очень сходно, поэтому их можно было обобщить как один случай, приведя два примера (как сделано в другом месте, где различаются слова; ср. на той же странице правило «S kilm. 4.2 žr. S gal. 5.1» для обозначения места с некоторыми наречиями образа действия: приводится следующий основной пример: [Prasmego] kiaurai žemę: žemės. Ниже также указаны несколько слов, употребляемых аналогичным образом: įkypai, įstrižai, išilgai и др.).

316

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

комментарии к рассмотрению случаев, часто попадающих в серую зону и недостаточно освещённых в нормирующих изданиях.

В монографии учитываются новейшие языковые вызовы, например, обсуждаются аспекты гендерно чувствительного языка. На 337-й странице утверждается, что «Увеличение (избыточное употребление) форм женского рода стимулируется ошибочно понимаемой категорией рода литовского языка, зафиксированной ещё в конце XX в. в публичном употреблении вследствие распространения идеологий феминизма и гендеризма, стремлением сузить употребление форм мужского рода и не признавать выполняемую этими формами обобщающую функцию». Далее (с. 338) пишется, что часто такие формы выглядят неестественно, поскольку связаны «не с развитием языковой системы, а с пропагандируемой идеологической позицией».

Упоминается и о том, что на языковые изменения влияют результаты работы программ автоматического перевода или автоматической генерации языка. Кроме того, в разделе о структуре слов описаны тенденции нетипичного образования существительных женского или мужского рода (см. подраздел 2.2.3). На 474-й странице говорится о влиянии социальных сетей на употребление именительного падежа вместо звательного, то есть при обращении к человеку, имеющему аккаунт в социальной сети, его имя и (или) фамилия автоматически отображаются в именительном падеже.

То, что R. Miliūnaitė, обсуждая языковые нормы и варьирующиеся явления, охватывает широкий спектр, иллюстрирует, например, aštuonkoralo пример (см. с. 305–306). Это сложное слово образовано не вполне типично; по словам автора, оно могло возникнуть в результате автоматического перевода. Следовательно, при обсуждении тенденций образования неологизмов литовского языка иногда необходимо (и в будущем это потребуется ещё больше) учитывать даже такие технологические факторы. Как утверждает исследовательница, «[в] целом влияние машинного перевода на литовский язык почти не исследовано, поэтому перевод нетипичных сложных слов был бы интересной областью исследований. Данных много на разнотематических (кулинарных, спортивных, модных, научно-популярных и т. п.) интернет-порталах, которые автоматически переводятся на многие языки (обычно без даты публикации)». (с. 306).

В разделе о синтаксисе рассматриваются случаи, выявившиеся в употреблении довольно недавно и иногда даже не включённые в нормативные издания. Например, в подразделе 2.4.8 «Порядок слов» большое внимание уделено заголовкам СМИ и другим примерам, в которых порядок слов вызывает двусмысленность. Предложение / заголовок вроде бы правильны, поэтому не нарушают языковых норм, но из-за влияния других языков, плохо воспринимаемых синтаксических связей, нарушения актуального членения предложения затрудняют понимание текста. Ещё больше случаев, недостаточно подробно рассмотренных в нормативных изданиях, можно найти, например, в согласовании слов modelis, sopranas, žvaigždė с прилагательными (все эти слова обозначают известных людей, которыми могут быть как мужчины, так и женщины); в распространении форм полупричастия как более удобных в употреблении (поскольку их не нужно согласовывать с субъектом), чем причастия; в употреблении личных предложений вместо безличных и т. д. Эти явления, несомненно, требуют более подробных исследований, но

Recenzijos / Reviews

317

ERIKA RIMKUTĖ

В монографии R. Miliūnaitė можно найти ориентиры для тех языковых единиц, которым в будущем потребуется уделять больше внимания.

Как уже упоминалось, наиболее интересной оказалась третья часть монографии «Динамика литературного языка и его явлений», в которой анализируется, в каком направлении развивается литературный литовский язык и что определяет эти изменения. В этой части монографии «обсуждаются наиболее характерные изменения и инновации двух уровней публичного употребления — mikroly gmens и makroly gmens» (с. 614). Здесь говорится о том, что «процессы развития языков, прежде разделённые несколькими столетиями, когда в разных странах формировались литературные языки, теперь, стимулируемые демократизацией обществ и развитием интернета, начинают синхронизироваться»; о том, что на публичное употребление большое влияние оказывают внешние факторы (интернетизация, идеологии и др.). Поэтому «[и]зменяется традиционная лексика: предпринимаются сознательные попытки ограничить употребление некоторых слов, внедряется новая идеологически маркированная лексика. Предпринимаются целенаправленные попытки изменить и грамматику (например, употребление слов, имеющих грамматический род), создаются новые якобы „гендерно чувствительные“ грамматические формы и т. п.» (с. 614–615).

Особого внимания заслуживает подраздел 3.2 «Направления изменений структуры литературного литовского языка». В нём автор монографии ищет ответы на следующие вопросы: как изменяются границы варьирования литературного языка, какие языковые явления вызывают трудности у пользователей, как обосновывается оценка языковых явлений и как она меняется, как изменяются предлагаемые соответствия, какими примерами иллюстрируются рекомендации (см. с. 618–619).

Несколько важных выводов этого раздела, позволяющих понять современное состояние языка, отношение к литературному языку и предвидеть, как может складываться дальнейшее развитие литературного языка (с. 619–641):

• происходит заметное изменение кодификации — либерализация кодифицированных норм литературного языка;

• изменения в употреблении не возникают сами по себе, их стимулируют пользователи языка и сама изменяющаяся социальная действительность;

• публичное употребление литовского языка пополняется языковыми единицами разных уровней, приходящими из других языков; увеличивается количество заимствованных корневых и словообразовательных морфем (интернациональных приставок, суффиксоидов, префиксоидов), а также мнимых морфем, отделившихся от заимствованных или переведённых гибридных образований;

• в литовский текст вставляется всё больше английских цитат — как отдельных морфологически неадаптированных слов, так и целых выражений;

• начали возникать новые значения слов и изменения грамматики (особенно управления словами), которым в значительной степени способствуют переводы административных текстов (законодательных актов и т. п.) с английского языка;

• вариативность, интенсивно функционировавшая в течение некоторого времени, ослабевает (либо сама по себе, либо вследствие сознательного регулирования норм литературного языка), а спустя некоторое время

318

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

вновь оживает, например, переводная конструкция для обозначения временной границы šiai dienai и её варианты;

• в начале XXI в. языковые изменения частично утрачивают локализацию. Развитие интернета и социальные сети создают обширную, действующую достаточно синхронно языковую среду, в которой инновации, несмотря на языковые границы, распространяются несравнимо быстрее и шире, чем в доинтернетную эпоху;

• в лексике отражаются слова, обозначающие темы изменения климата и экологии; ещё один слой новой лексики XXI в. связан с идеологиями политической корректности, феминизма и гендеризма;

• активизировалась конкуренция варьирующихся явлений грамматики (морфологии, синтаксиса);

• и интернациональные, и исконные слова посредством переводов приобретают новые, часто свойственные английскому языку значения, которые (реже) не имеют никаких общих сем или (чаще) имеют по меньшей мере одну общую сему, но не имеют общих семем;

• наряду с этим продолжают существовать вариации значений слов, возникшие под влиянием русского языка, и всё это многообразие делает семантический слой литературного литовского языка нестабильным, а слова с более универсальным семантическим охватом, занимая место более конкретных слов, нивелируют средства лексического выражения, уничтожают семантические оттенки;

• универсализация средств выражения (а следовательно, и нивелирование значений, функций, оттенков) заметна также в словообразовании;

• на синтаксическом уровне продолжают существовать различные вариации употребления падежей и предлогов, возникшие под влиянием русского языка, по-прежнему нивелируются характерные для предложений литовского языка различия в выражении части и целого; нормы употребления полупричастия крайне нестабильны; придаточные члены заменяют обстоятельства, выраженные причастиями, деепричастиями и полупричастиями; не учитывается актуальное членение, и порядок слов в предложении приобретает черты, свойственные порядку слов английского предложения;

• публичное употребление становится более простонародным и происходит его жаргонизация: в публичное употребление проникают элементы субстандарта, и литературный язык, его свободные стили утрачивают однородность. Отчасти это происходит вследствие гибридизации разных жанров, поскольку СМИ часто цитируют или перепечатывают содержание авторов социальных сетей, написанное в свободном стиле;

• элементы нелитературных разновидностей распространяются как реальная норма и претендуют стать частью норм литературного языка, имеющих стилистическую (например, разговорную) коннотацию; особенно заметно проникновение сленга в свободный стиль литературного языка, из которого вытесняются традиционные средства выражения литературного языка;

• употребление в нейтральных текстах явлений, характерных для более свободных стилей (особенно для разговорной речи).

Recenzijos / Reviews

319

ERIKA RIMKUTĖ

Вероятно, на волнующий всех вопрос о том, в каком направлении развиваются литературные языки, R. Miliūnaitė отвечает достаточно оптимистично: литературные языки не исчезают, меняется лишь их облик. Важно, что «литературный язык заменяется такими языковыми (употребительными) стандартами, утверждение которых уже в большей степени зависит не от выбора властей и элит, а от мнений и решений неофициальных социальных групп» (с. 642).

В монографии утверждается, что XXI в. — период постстандартизации. Черты этого периода можно проиллюстрировать следующими мыслями из рассматриваемой книги: важные особенности этого периода — развенчание прежних авторитетов и возвышение новых влиятельных лиц. Для этого периода также характерны фрагментарность и исчезновение границ всего; особенно актуальными становятся потребности индивида и права человека. «В период позднего модерна, по мере индивидуализации общества, социальные силы, определявшие, что является языковым стандартом, полностью изменились. От правящего класса, деятелей политики, науки и религии — авторитетов — эти полномочия переходят к индивидам. Демократизация уничтожает власть верхов и стимулирует проявление социальных сил „снизу“, поэтому на публике появляется язык „низов“. Начинают сомневаться в значимости литературных языков, природа которых идеологична (отражает господство экономической, социальной и политической элиты языкового сообщества): в современном демократическом обществе, состоящем из разных языковых сообществ, больше нет места унифицированному (однородному) литературному языку, он больше не является идеалом […]. С другой стороны, хотя глобализация нивелирует народы, их культуры и языки, она одновременно вызывает и противоположные процессы, стимулирующие языковое многообразие и сохранение индивидуальности, языковой (как и вообще культурной) идентичности. Интернетизация изменяет привычные среды функционирования языков, трансформирует языки и создаёт новые их формы». (с. 643–644).

Итак, как видно из предыдущих утверждений, литературные языки меняются. Следующий вопрос, на который мы находим ответ в монографии R. Miliūnaitė, таков: все ли литературные языки изменяются одинаково. Вероятно, можно предположить, что изменения различны. По словам исследовательницы, «традиционные европейские литературные языки утрачивают стабильность — на уровне формы, функций и языковых установок. […] Однако существуют и различия, которые во многом зависят от исторического контекста. Например, в Исландии, Франции и Дании идеология литературного языка сильна, поэтому изменения происходят не в направлении ослабления этой идеологии, а на уровне употребления литературного языка (увеличения вариативности) […]. Процессы постстандартизации литературных языков стран Восточной Европы достигли их с некоторым опозданием и происходят не в таком большом масштабе. Причина этого — длительная политическая зависимость этих стран, из-за которой развитие демократизации было подавлено […].» (с. 644).

О изменениях литовского языка говорится и далее; на с. 647–648 утверждается, что «по мере распространения литературного языка через систему образования и СМИ уже сформировался новый промежуточный слой — субстандарт литовского языка, или bendroji lietuvių kalba. Каково его соотношение с литературным языком? Сегодня можно сказать, что письменный

320

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

литовский литературный язык функционирует там, где его создают и упорядочивают (редактируют) специально подготовленные люди. Если публично публикуется неотредактированный текст в свободном стиле (в СМИ, социальных сетях и т. п.), вероятность того, что это субстандарт, не уменьшается [...]». «Маркированные явления низшей разновидности в нейтральном публичном языке утрачивают маркированность, и вариативность становится средством создания такой особенности. В таких обстоятельствах нормы литературного литовского языка также становятся нестабильными, их вариативность увеличивается, и это является следствием давления реального употребления (по существу можно сказать — субстандарта), а иногда и стратегии кодификации».

В подразделе 3.3.3.3 «Динамика кодификации» важной показалась следующая мысль (с. 649): «Возможны два типа кодификации, зависящие от истории развития литературного языка и характера регулирования литературного языка (конкретнее — от (не)наличия государственной языковой политики). Один тип кодификации в наибольшей степени опирается на реальное употребление, и нормы литературного языка устанавливаются исключительно на основании того, что в нём функционирует. Второй тип кодификации ориентирован не только на употребление, но и на языковую систему и традицию нормирования. Последний тип особенно характерен для более молодых литературных языков, а значит, и для литературного литовского языка. [...] В теории и практике кодификации литературного литовского языка умеренная вариативность и стилистическое и функциональное распределение вариантов (только не всех уровней языка в равной степени) признаются возможностью изменения нормы, чтобы кодификация не отрывалась от употребления и потребностей пользователей литературного языка.»

Как утверждает автор, в кодификации литовского языка XXI в. стремились учитывать функциональные признаки и более последовательно обозначать их в языковых нормах, чтобы нормы были более вариативными, а значит, приемлемыми для большей части общества. Несмотря на такие благие намерения, в публичном употреблении увеличивается количество ненормативных вариантов, поэтому делается вывод, «что в литовском языке влияние кодификации на публичное употребление уменьшается. Пользователи публичного языка всё меньше учитывают её и всё больше склоняются ко второму типу кодификации, при этом некоторые специалисты по языку пытаются выдвинуть критерий употребления почти как единственный. Вариативное употребление XXI в. не может не влиять на саму систему литературного языка и кодификацию норм. В литературном языке узакониваются явления, которые ранее находились за его пределами (например, словообразовательные модели, символически представленные производными klasiokas, -ė; ansambl ietis, -ė и др.).» (с. 649). Таким образом, «увеличение вариативности и отрыв кодификации от языка, используемого большинством пользователей, — характерный признак дестандартизации современного литературного литовского языка» (с. 649).

Следует согласиться с мыслями, высказанными на 651-й странице, о влиянии идеологий на престиж и развитие языка. R. Miliūnaitė утверждает, что «либеральная языковая идеология, возникшая вместе с демократизацией общества, рассматривает традиционную литературную разновидность как навязанную большей части общества, а значит, дискриминирующую языковые меньшинства и маргинализированные группы, создающую угрозу свободе личности

Recenzijos / Reviews

321

ERIKA RIMKUTĖ

и индивидуальности [...].» В Литве эта модель действует с 2010 г. и стремится закрепить стихийно складывающийся субстандарт, который не формирует реальную норму, а перенимает её со всеми хаотично функционирующими проявлениями. «Обвиняя идеологию литературного языка в авторитаризме, сама либеральная языковая идеология ищет опорные точки своей власти среди политиков, представителей СМИ, новых формирователей общественного мнения (влиятельных лиц), а также в системе образования, то есть стремится воздействовать на те звенья общества, от которых в наибольшей степени зависят престиж и функционирование литературного языка, и внедрять критическое отношение к литературной разновидности. В Литве в качестве престижной языковой разновидности пытаются представить уже не традиционный литературный язык, а субстандартный столичный — виленский язык [...], однако это опирается на довольно противоречивые исследования языковых установок [...]; предпринимается попытка перестроить язык в убеждении, что он изменит действительность, и не осознаётся, что реальные социальные и психологические жизненные проблемы (насилие, неравенство и т. п.) невозможно решить без изменения самого мышления, поведения людей и их взаимоотношений» (с. 651–652).

В подразделе 3.3.4.1 обсуждается демократизация. Это опростонароднивание и огрубление литературного языка. На этапе демократизации признаётся, что престижная языковая разновидность — литературный язык — необходима, но меняется представление о том, каким должен быть этот литературный язык. «Обычно повышается статус прежней непрестижной разновидности» (с. 656), функции литературного языка сужаются. «Вследствие демократизации возникает противоречие между традиционными нормами, установленными авторитетами и обязательными для образовательных учреждений, и реальным употреблением [...]. Литва — не исключение. Исследования языковых установок показывают, что учителя, особенно преподаватели литовского языка и литературы, сталкиваются с двумя видами норм: кодифицированными, которым они должны обучать, и реальными, воздействующими на учеников главным образом за пределами школы. Увеличивающийся разрыв между кодифицированными и реальными нормами снижает мотивацию к обучению и усложняет процесс обучения. То же можно сказать и о профессиональных ведущих новостей и языковых редакторах, работающих в устных СМИ, которые лавируют между кодифицированными и реальными („простонародными“, то есть принадлежащими субстандарту) нормами.» (с. 657).

Одно из проявлений демократизации — рестандартизация, то есть заново происходящая стандартизация, напоминающая процесс создания литературного языка, только в данном случае литературный язык уже существует, а в обращение вводится новый набор норм или функций. «В случае рестандартизации языковые нормы не спускаются „сверху“, а обосновываются исследованием реального употребления и языкового поведения пользователей языка.» (с. 657). Иногда рестандартизацией называют промежуточное, переходное состояние от одного этапа развития литературного языка к другому, то есть временную вариативность, когда в употребление литературного языка проникают варианты «снизу», либо этап языкового планирования (то есть не стихийного развития, а сознательного регулирования языка), когда создаётся новая разновидность литературного языка, призванная преобразовать

322

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

не соответствующий более потребностям общества традиционный литературный язык и сознательными усилиями изменить формы, функции и языковое поведение (с. 658).

Далее в монографии обсуждается, утвердился ли в публичном употреблении Литвы какой-либо субстандарт. Как утверждает автор, если субстандарт не кодифицирован (или кодифицирован отрицательно), нет оснований считать его заменой литературного языка, но там, где тексты не редактируются, субстандарт распространяется, число его признаков увеличивается и в публичном употреблении (с. 662). В силу новизны литературного литовского языка те слои общества, которые должны быть распространителями его норм и эталона литературного языка, часто сами не осваивают его должным образом, поэтому не понимают кодифицированных норм и языка как системы. Можно утверждать, что некоторые носители языка по существу осваивают не литературный язык, а субстандарт (с. 663); пользователи языка не принимают часть кодифицированных норм, не понимают их, иногда даже высмеивают, называя искусственным языком, придуманным языковедами (с. 665).

В обобщающих выводах на 671-й странице об изменениях литературного языка и утверждении субстандарта говорится следующее: «[в] публичном пространстве начинает звучать и „голос народа“ — пользователи языка, у которых в доинтернетную эпоху было не так много возможностей обратиться к широкой аудитории; условно их можно назвать публичными комментаторами жизни. С начала XXI в. они наводнили интернет-форумы, разделы комментариев к статьям, социальные сети и каналы видеоконтента. Обе эти группы общества объединяют незрелость, невежество, поверхностность, вульгарность, непристойность, публичная демонстрация интимности. Вместе с тем в публичное пространство выходит выражающий эти составляющие простонародный язык, язык „низов“, исчезает социальное ограничение публичной лексики». И всё же сомнительно, можно ли так обобщать языковые и личностные особенности всех людей, проявляющих себя в публичном пространстве (с тем, что таких людей много, следует согласиться), например, довольно часто публично представляет своё мнение Andrius Tapinas; он ясно выражает свою позицию, но, вероятно, ему не свойственен ни один из перечисленных в предыдущей цитате признаков.

На вопрос о том, что было бы, если бы в Литве какой-либо субстандарт всё же приравняли к стандартному языку, можно ответить следующим фрагментом из монографии R. Miliūnaitė: «если бы субстандарт (вместе с „виленским языком“) начали отождествлять с престижным литературным языком и попытались узаконить его как новую литературную разновидность, которая заменила бы традиционный литературный язык (случай рестандартизации). Такой субстандартизированный (рестандартизированный) литературный язык утратил бы системность, его невозможно было бы последовательно преподавать и изучать. С другой стороны, очевидно, что литературный язык может существовать и употребляться только в том случае, если изменяемая часть его нормы (в отличие от ядра норм) не будет десятилетиями консервироваться.» (с. 664).

Стоит упомянуть, что характерно для изменений литературного литовского языка и что отличает их от изменений некоторых других европейских литературных языков (подробнее см. с. 666–667). В начале XXI в. литературный литовский язык уже находится в периоде постстандартизации, но

Recenzijos / Reviews

323

ERIKA RIMKUTĖ

вступил в него ещё довольно молодым, будучи кодифицированным Jono Jablonskio в самом начале XX в. «Чуть более ста лет его кодификации и распространения норм ещё не были достаточным сроком для того, чтобы эти нормы прочно утвердились на всех уровнях в образованных слоях общества, поэтому динамика ещё не приобрела чёткого направления». «В отличие от части европейских языков, литовский язык веками существовал в условиях сильного давления других языков, постоянно подвергаясь воздействию языковых контактов. Нормы литературного литовского языка в течение 50 лет советской оккупации также не могли развиваться естественно, поскольку испытали сильное влияние русского языка. Поэтому и вариативность употребления литературного языка неоднородна: существуют чуждые элементы, выпадающие из системы и нормы литовского языка как целого. В конце XX — начале XXI в. литературный литовский язык ещё не избавился от последствий русификации, одновременно испытывает конвергенцию с новыми языковыми системами (во многих случаях с английским языком) и с другими разновидностями самого литовского языка (регионалектами и субстандартом).»

Автор утверждает, что из-за начавшихся сравнительно недавно и немногочисленных исследований развития литературного литовского языка и языковых установок в Литве пока было бы неосторожно без оговорок категоризировать характер динамики литературного литовского языка, хотя наблюдение за употреблением и исследования языковых установок показывают наличие изменений на уровне структуры, регулирования языка и языковых идеологий. «В современный период развития литературного литовского языка увеличивающийся разрыв между кодифицированной и реальной нормой можно объяснить формированием субстандарта — промежуточного слоя между регионалектами и литературным языком». В Литве стремятся искусственно ускорить изменения языковых идеологий: в публичном пространстве формируются отрицательные установки как по отношению к идеологии литературного языка и нормам традиционного литературного языка, так и по отношению к учреждениям его контроля и проводимой государством языковой политике.

Последний подраздел третьей части книги завершается довольно оптимистичным утверждением: «Исследователи изменений европейских литературных языков отмечают, что во многих случаях языковые установки общества свидетельствуют о несомненной необходимости самих литературных разновидностей. Общая тенденция изменений чаще проявляется не на уровне идеологии литературного языка, а на уровне структуры языка (употребления). Для литературного литовского языка особенно важна мысль о том, что в глобальном мировом сообществе возможности языков с небольшим числом говорящих выжить, развиваться и возродиться больше, если у этого языка есть литературная разновидность [...]. Поэтому даже в период постстандартизации функционирование и изменения литературного литовского языка не должны быть оставлены на самотёк.» (с. 668).

В заключительном слове монографии (с. 680) R. Miliūnaitė утверждает, что не следует ставить вопрос, нужен ли литературный язык (которому мы должны специально учиться), а следует спрашивать, какой литературный язык мы должны создавать, чтобы он был удобным и привлекательным объединяющим общество инструментом общения. Ответ на этот вопрос и автор монографии, и автор этой рецензии оставляют самим читателям.

324

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Rita Miliūnaitė. Įvairuojantys ir nauji lietuvių kalbos reiškiniai XXI a. pradžioje: sistematika ir pokyčių kryptys

Подводя итог, можно сказать, что эта монография — превосходная, ценная научная работа, необходимая пользователям языка: и теоретикам, и практикам. Хотя в нескольких местах рецензии написано, что хотелось бы получить больше информации, более чёткого представления языковых норм и лучшего объяснения вариативных языковых явлений, всё же эти замечания в основном адресованы составителям нормативных изданий (среди них, конечно, есть и автор рассматриваемой монографии), вероятно, для будущих дискуссий о том, как следует представлять языковые нормы, чтобы пользователям было удобно и понятно. Понятно, что в одном издании — хотя и таком объёмном (721 с.!) — нельзя рассчитывать получить все желаемые ответы. Тем более что у одних больше вопросов могут вызывать одни языковые нормы, а у других — другие. Высказанные здесь дискуссионные замечания, возможно, стимулируют определённые исследования, привлекут внимание нормализаторов к тому, какой информации не хватает пользователям литовского языка, достаточно ли ясно она описана и легко ли её найти.

Поступила 17 февраля 2023 г.

Э Р И К А Р И М К У Т Е

Университет Витаутаса Великого

ул. Влада Путвинскио, 23–216, LT-44243 Каунас, Литва

[email protected]

Recenzijos / Reviews

325