ПЕТЕРИС ВАНАГС

Латвийский университет, Стокгольмский университет

Идентификатор ORCID: orcid.org/0000-0003-0718-364X

Направления научных исследований: история балтийских языков, история латышского литературного языка, языковая политика.

DOI: doi.org/10.35321/all88-15

Далия Киселюнайте

ЯЗЫК КУРШИНИНКОВ КУРШСКОЙ КОСЫ: ЧАСТЬ I. ФОНЕТИКА И ФОНОЛОГИЯ

Вильнюс: Институт литовского языка, 2022, 219 с. DOI doi.org/10.35321/e-pub.41.kursininku-kalba-I-dalis ISBN 978-609-411-320-8 (общее), ISBN 978-609-411-321-5 (часть I)

Язык куршининков — это определённая балтийская идиома, на которой говорили на Куршской косе и прилегающих к ней территориях, возможно, с XV–XVI вв. до второй половины XX в. Это был язык переселенцев из латышской Куронии и их потомков, испытавший влияние соседних языков (немецкого и литовского) и исчезнувший вследствие изменившихся исторических и политических обстоятельств. Он фиксируется с XIX в., однако исследователи новейшего времени ещё успели записать речь его последних носителей. В последние десятилетия наибольшее внимание этой разновидности балтийских языков уделяла профессор Клайпедского университета Далия Киселюнайте, собирая обширный материал и публикуя многочисленные статьи на эту тему. Рецензируемая монография представляет собой обобщение её исследований и дальнейшее углубление в данную проблематику.

Монография состоит из Введения, двух основных разделов и Выводов. Её дополняют приложения — фрагменты языковых записей, которые цитируются и обсуждаются в книге. Первая часть книги «Происхождение, история, статус, социолингвистическая картина, документирование и исследования языка куршининков» (с. 15–74) — это широкое введение в тему общего характера. Автор, опираясь на обширную научную и теоретическую литературу по всем рассматриваемым вопросам, обсуждает происхождение языка, историю Куршской косы, изменения численности населения, поселение в регионе рыбаков, говоривших по-куршски (по-латышски), исторические события, вызвавшие новые волны иммиграции и другие

Recenzijos / Reviews

303

PĒTERIS VANAGS

социальные процессы. Д. Киселюнайте подробно рассматривает вопрос о статусе языка куршининков — как лучше определить эту идиому. По мнению автора, наиболее подходящими были бы термины gele k to, социолект и этнолект. Все предположения обоснованы серьёзными рассуждениями, однако это не исключает возможности определить идиому и как отдельный, хотя и более позднего происхождения, балтийский язык.

Далее в разделе рассматриваются существовавшее на косе в течение нескольких столетий двуязычие и проблематика престижа языка куршининков. Очень ценен также подраздел о документировании и исследовании языка куршининков. Здесь собран обширный материал со ссылками на источники. Упоминаются труды Адальберта Беззенбергера, Юрия Плакиса (Jurio Plāķio), Рихарда Пича, Вольфганга П. Шмида, Фридхельма Хинце и других исследователей. Упомянуты также исследователи и энтузиасты языка (Янис Кушкис (Jānis Kuškis), Лаймдотас Цеплитис (Laimdots Ceplītis), Аустрис Грасис, Илмарс Берновскис, Рихард Пич, сама автор монографии), которые во второй половине XX и начале XXI в. собрали довольно обширную коллекцию записей живого языка куршининков. Первая часть книги завершается рассуждениями о жизнеспособности языка куршининков и возможности его восстановления.

Вторая часть монографии «Фонетика и фонология языка куршининков» (с. 75–185) посвящена описанию фонетики идиомы. Она начинается с краткого обзора истории исследований фонетики и фонологии языка куршининков (с. 75–78). После этого введения систематически рассматриваются слог (с. 78–81), ударение — место ударения и интонации (с. 81–91), вокализм (с. 91–135) и консонантизм (с. 135–178). Каждый раздел состоит из нескольких или даже целого ряда подразделов. Выводы сделаны на основе обширного материала, записанного как самой автором, так и собранного из более старых записей или заметок. Каждая особенность языка куршининков сопоставляется с особенностями латышского языка, особенно куршских говоров, устанавливается возможное влияние других языков, а также инновации самой идиомы куршининков. К языковым явлениям делается попытка подойти как с синхронной, так и с диахронной точки зрения.

Несколько замечаний и мыслей, возникших при чтении весьма ценной монографии. При рассмотрении ударения (с. 81–82) упоминается, что иногда в глаголах с приставками встречается безударная приставка ne- (ni-), например, praes. 1. niʼat-secerūos ‘не помню’, praes. 3. nepalžīj ‘не помог’, praes. 3. niʼāzmaksa.i̯į ‘не заплатил’. Подобные факты указывали и более ранние исследователи; например, Адальберт Беззенбергер (1888: 42) приводит несколько примеров с ударным корнем и после других приставок, например, atnāku, salau­lāt. Возникает вопрос, не является ли это реликтом более древней и свободной системы латышского ударения, отражения которой заметны и в латышской поэзии XVII–XVIII вв. (ср. Ancītis 1936).

Интересный случай аналогического выравнивания, отсутствующего в литературном латышском языке, упомянут на странице 96. Как ранее описывал и Плакис (Plāķis 1927: 48, 64), в парадигме спряжения глагола артикуляция гласных корня /e/ и /æ/ выравнивается, «поэтому ē корня в praes. 2. sg. такое же, как в 1. sg. es bēgu, tu bēgi и т. п.»

304

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Далия Киселюнайте. Язык куршининков Куршской косы: часть I. Фонетика и фонология

Как и в нескольких говорах Южной Куронии, у куршининков употреблялось существительное pušis ‘парень, батрак’ (с. 100) с вторичным š в форме род. ед. и в формах множественного числа.

С утверждением автора, что «более древняя структура предлогов сохраняется в приставках: латышское uz в глаголах имеет дифтонгическую форму: fut. 2. sg. uõzdaba ‘береги’ (MS), partic. a. praet. m. N. sg. uõzauš s ‘выросший’ (EK_03), praet. 3. uõzlik ‘положил’ (EK_31)» (с. 101), полностью согласиться нельзя. В данном конкретном случае чередование, вероятнее всего, вторично (Endzelīns 1951: 688–689).

Сомнительно и такое утверждение автора: «Предлог aiz здесь монофтонгизируется до az, а в приставке, как и в южнокурляндских говорах, его форма имеет долгий гласный āz: praet. 3. āzmaksaī ‘заплатил’ (EK_28), az gāl’ da ‘за столом’» (с. 101). Здесь, вероятнее всего, не монофтонгизация, а сохранение более архаичной формы предлога (Endzelīns 1951: 636; Rudzīte 1964: 144).

Возможно, по недосмотру появилось такое предложение: «В речи современных информантов соответствия латышского литературного языка приставок pār- ‘направление действия через какой-либо предмет, насквозь, в течение определённого времени и т. п.’ и par- ‘направление возвратного движения’ также не всегда чётко различаются» (с. 105). В литературном латышском языке нет приставки par-, а есть только pār-, имеющая оба упомянутых оттенка значения.

На странице 110 автор утверждает: «Все случаи с анаптиксой показывают, что решающее значение, вероятно, имели сокращение первого компонента смешанных дифтонгов и перемещение ударения на согласный. Этот процесс мог начаться в земгальских говорах и в так называемом курляндском „земгальском углу“, откуда, как предполагал Endzelīnas, большая часть населения пришла в северную часть косы. Особенно закономерно первый компонент сокращался в дифтонгах с r, а затем и в других. В этом отношении оба члена оппозиции интонаций куршининков сблизились (прерывистая интонация утратила свои отличительные признаки сдвижной интонации, а непрерывная издавна сохраняла краткий первый компонент)». Однако Янис Endzelīnas объясняет процесс наоборот (Endzelīns 1951: 152): краткий гласный перед таутосиллабическим r — это сохранение древней краткости, характерное для языка древних земгалов, а не вторичное явление.

Говоря об истории окончаний 1-го и 2-го лица мн. ч. глаголов -am / -ām, -at / -āt (с. 126–127), утверждается, что «Endzelīnas пытается связать сокращение с сокращением форм Д.–И. мн. ч. существительных (в языке куршининков оно действительно имеет место) (Endzelīns 1951: 884), однако в говорах Куронии такая связь, по-видимому, не характерна для какой-либо географически более чётко очерченной области. Кроме того, ещё следовало бы объяснить, почему формы существительных с –ām в латышских говорах, согласно Endzelīnas, повлияли и на форму 2-го лица, которая фонетически не похожа?» По-видимому, мысль Endzelīnas в данном случае несколько иная: сначала он ищет фонетические параллели между употреблением окончаний –am / –ām в формах Д.–И. мн. ч. и 1-го лица мн. ч., а затем утверждает, что вследствие фонетического сокращения окончания 1-го лица мн. ч. возникло и аналогичное окончание 2-го лица мн. ч. –at с кратким гласным.

Возможно, ошибочно утверждается, что «[В латышских говорах окончание форм ā-основы переходит в парадигму a-основы реже (gads > gadus ‘случается, встречается’), чем наоборот» (с. 128). Здесь явление следует объяснять противоположным образом — окончание a-основы

Recenzijos / Reviews

305

PĒTERIS VANAGS

редко переходит в парадигму ā-основы. Далее автор рассуждает об этом процессе: «Ещё следовало бы исследовать, принесена ли эта тенденция куршининками из Куронии или проявляется как определённое выравнивание системы [...].» В этом вопросе следует учесть и замечание Endzelynas (Endzelīns 1951: 905), что в Nyca, Gramzda, Vainiuode различие между –as и –ās сохранялось.

Говоря о распространении i и u (с. 134), автор в качестве примера приводит форму iemacėnate (= iemācināt) ‘обучить’. Такую суффиксацию указывал и Plaķis (Plāķis 1927: 65–66), например, māčēnu, kūrēnu. Следует отметить, что суффикс -en вместо -in широко употребляется в текстах XVI и XVII вв., в том числе у Георга Манселя, например, aitzenah t, dah wena, pafudenati¹. Таким образом, это может быть древним явлением и не обязательно фонетическим.

Подобным же образом производные с -enieks: zemēnieks ‘земляк, житель другого берега моря’ и др.» (с. 134) полностью соответствуют формам Западной Куронии (Endzelīns 1951: 362) и письменных памятников XVI–XVII вв. с –enieks, например, Mancelio Darbeneeki, Ghrāzeneeku, Muiteneekus².

Говоря о судьбе сочетаний ķi и ģi, упомянутые формы глаголов ia-основы es ląžuos, šūtsch u / šōutsch u, lūdschu, luhdʒcho, luhdʒchu, luhdʒchohs, brautfcho, peēsautfcho, patteitfchu, aiʒleedfchu, kleedfchu, šūhdfchu, Beidfchu, Brautfchu, Kleedfchu, Leedfchu, Schņahtfchu, Schņaudfchu, Šmeltfchu, trentšchu, beidfchu, kleedfų, fchņa udfų, šle hdfų, šneedfų, fteidfų, brauʒu

¹ См. подробнее http://senie.korpuss.lv/index.jsp?wordform=%25ena%25&source=Manc1631_Cat&source=Manc1631_LGL&source=Manc1631_LVM&source=Manc1631_Syr&source=Manc1637_Sal&source=Manc1638_L&source=Manc1638_PhL&source=Manc1638_Run&source=Manc1654_LP1&source=Manc1654_LP2&source=Manc1654_LP3&sort=asc&limit=50&cols=4.

² См. подробнее http://senie.korpuss.lv/index.jsp?wordform=%25eneek%25&source=Manc1631_Cat&source=Manc1631_LGL&source=Manc1631_LVM&source=Manc1631_Syr&source=Manc1637_Sal&source=Manc1638_L&source=Manc1638_PhL&source=Manc1638_Run&source=Manc1654_LP1&source=Manc1654_LP2&source=Manc1654_LP3&sort=asc&limit=50&cols=4.

³ См. подробнее http://senie.korpuss.lv/index.jsp?wordform=luhd%25&sort=A-Z&limit=50&page=2&cols=4&source=SENIE.

306

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVIII

Далия Киселюнайте. Язык куршининков Куршской косы: часть I. Фонетика и фонология

(tɕchu), brehzu (tɕchu), mautɕchu, pluhzu (tɕchu), rauzu (tɕchu), šmelku (tɕhu), tee-zu (tɕchu),trauzu (tɕchu), treezu (tɕchu), trenku (tɕchu) (Stender 1783: 111–115). Хотя в подлинности части этих форм можно сомневаться (ср. «Мне кажется сомнительным, действительно ли где-либо были известны такие формы настоящего времени, как beidžu, kliedžu и др. (вместо правильных beidzu, kliedzu и др. [...])», — как утверждает Я. Endzelynas (Endzelīns 1914: 909)), зафиксированный в ещё живом языке куршининков случай употребления подтверждает распространённость процесса аналогии в языке. Предки последних куршининков, возможно, принесли эту тенденцию ещё при переселении из старой Куронии.

На странице 175 написано, что «исчезнувший после согласного корня или суффикса ⟨?⟩, а –s в форме N. sg. превращается в –š (cel̨š ‘дорога’, kaimiņš ‘сосед’ и др.)». Это неверно, поскольку в этих словах после исчезновения гласного окончания из l / n и į возник палатальный согласный l / ņ, и именно после него произошло превращение в š.

В примечании 276 (с. 177) автор пишет: «Насколько мне доводилось слышать, жители Швентойи регулярно употребляют m. N. sg. mačs, G. sg. maĝą и т. д.» Если именительный действительно произносится так, это было бы вторичным морфологическим произношением, поскольку результат фонетического процесса виден в цитируемом на той же странице тексте куршининков taç maç.

В последней главе книги (с. 179–185) автор обобщает и характеризует особенности фонетики языка куршининков, распределяя их на несколько групп: признаки куршских ливских говоров латышского языка, особенности среднего диалекта, признаки, общие для обеих групп говоров, инновации языка куршининков, влияние немецкого и литовского языков. Анализ языковых данных поддерживает гипотезу о двух исторически различных группах куршининков с севера и юга Куронии, языковые особенности которых позднее начали смешиваться вследствие внутренней миграции. Поэтому в зафиксированном языке наблюдаются как признаки ливских, так и диалектные признаки южнокурляндского земгальского угла. Возникли и местные языковые инновации. Однако, вероятно, не следует считать таковыми «praes. 1. plūcu ‘наш’, slēžu ‘закрываю, запираю’ и др.» (с. 184), поскольку, как уже упоминалось, такие формы известны и по древним письменным памятникам XVII–XVIII вв.; кроме того, это не фонетический, а морфонологический процесс. Возможно, также «выпадение согласного j перед s, вызвавшее прогрессивную ассимиляцию (s > š), в языке куршининков затронуло и определённую форму мужского рода в именительном падеже: jāunais ‘молодой’, pirm̄ais ‘первый’ и др.» (с. 184) не является специфической инновацией куршининков, поскольку такие формы широко известны и в говорах Южной Куронии, например, Rucava, Nyca, Barta и др. (Endzelīns 1951: 200).

Более широкие общие выводы (с. 186–189) дополняются списками информантов и использованной литературы (с. 190–200). Небольшое замечание: описания статей J. Endzelīnas, возможно, следовало представить единообразно. Сейчас две цитируются из сборника Darbu izlase, а две другие — из журнала Filologu biedrības raksti, хотя все четыре имеются как в первичном, так и во вторичном источнике.

Текст монографии дополняют и весьма ценные приложения — все фрагменты записей, цитируемые и обсуждаемые в монографии, позволяющие услышать звучание ещё живого языка.

Монография Далии Киселюнайте посвящена действительно уже исчезнувшей разновидности балтийских языков — языку куршининков; это весомый вклад в балтистику, необходимый многим

Recenzijos / Reviews

307

PĒTERIS VANAGS

другим исследователям, полезный не только лингвистам, но и историкам, этнологам и другим специалистам. Теперь с нетерпением ожидается обещанная вторая часть монографии — описание грамматики.

LITERATŪRA

Adolphi Heinrich 1685: Erster Versuch Einer kurtz-verfas­seten Anleitung Zur Lettischen Sprache, Mitau: George Radetzky.

Ancītis Krišjānis 1936: Pārstatītais akcents nevācu dzejā. – Ceļi 7, Rīga: Ramave, 116–125.

Bezzenberger Adalbert 1888: Ueber die Sprache der preußischen Letten, Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht.

Endzelīns Jānis 1905: Zur Erweichung der Gutturale im Lettischen. – Beiträge zur Kunde der indogermanischen Sprachen 29, 178–195 (= Endzelīns Jānis 1974: Darbu iz­lase 1, Rīga: Zinātne, 290–306).

Endzelīns Jānis 1914: Vecā Stendera Latviešu gramatika un vārdnīca. – Druva 9, 907–911 (= Endzelīns Jānis 1974: Darbu izlase 2, Rīga: Zinātne, 548–553).

Endzelīns Jānis 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība.

Plāķis Juris 1927: Kursenieku valoda. – Latvijas Universitātes raksti 16, 33–124.

Rudzīte Marta 1964: Latviešu dialektoloģija, Rīga: Liesma.

Stender Gotthard Friedrich 1783: Lettische Grammatik, Mitau: Johann Fried. Steffenhagen.

Įteikta 2023 m. kovo 2 d.

PĒTERIS VANAGS Latvistikas un baltistikas nodaļa Humanitāro zinātņu fakultāte Latvijas Universitāte Visvalža iela 4a, Rīga, LV–1050 [email protected]

Institutionen för slaviska och baltiska språk, finska, nederländska och tyska Stockholms universitet Universitetsvägen 10 E, Stockholm, SE–106 91 [email protected]

308

Acta Linguistica Lithuanica LXXXVII