приблизительная дата ираноязычных контактов. С методологической точки зрения это очень важно, поскольку топонимика и археология, работая вместе, могут дать очень важные сведения о древнейшем периоде истории народов. В данном случае интересно то, что топонимика сыграла роль разведчика: следуя по его следам, исследователи других областей не только не ошиблись, но и подтвердили предварительные выводы топонимики.

A. Vanagas

ЧЕРТЫ ИСТОРИИ МОРФОЛОГИИ СЛАВЯНСКИХ ЯЗЫКОВ

П. С. Кузнецов, Очерки по морфологии праславянского языка, Москва, 1961, 144 р.

П. Кузнецов, известный специалист по славянским языкам, в своей книге рассматривает вопросы формирования праславянских систем склонения имени и спряжения глагола, затрагивает некоторые моменты развития этих систем в период существования праславянского языка. Автор анализирует языковые явления, связывая их между собой. Это позволяет ему довольно успешно проследить причины, вызвавшие рассматриваемые явления.

Формирование и развитие праславянской морфологической системы невозможно понять без балтийских языков. В книге П. Кузнецова анализ данных балтийских языков занимает очень важное место. Прабалтийская морфологическая система среди всех индоевропейских языков наиболее близка к славянской морфологической системе. По этой причине П. Кузнецов, возможно, несколько преувеличивая эту близость, употребляет термин «общий балто-славянский язык» (общеславянобалтийский язык). «Общий балто-славянский язык» (или праязык) не реконструирован ни в области фонетики, ни в области морфологии. Не удалось реконструировать его и автору рассматриваемой книги. Морфологические системы балтийских и славянских языков сходны, но не идентичны. Так, в системах склонения имени имеется немало окончаний, которые П. Кузнецов не считает происходящими из одного источника: ед. ч. род. п. лит. rank-os (где -os из *-as) и др.-слав. žen-y (где -y П. Кузнецов производит из *-om+-s); ед. ч. тв. п. лит. sūnu-mi (где -mi, вероятнее всего, из *-mī; на это указывает жемайтское -mi) и др.-слав. rabo-mъ (где -mъ из *-mi); мн. ч. род. п. лит. vilk-ų (где -ų из *-ōn) и др.-слав. rab-ъ (где -ъ из *-on, поскольку *-ōn в славянском дало бы -ą), мн. ч. тв. п. лит. vilk-ais (где -ais из *-ōis) и др.-слав. rab-y (-y из *-ōis фонетически возникнуть не могло). Перечисленные здесь различия флексий могут быть очень древними, унаследованными от индоевропейской языковой общности. В целом флексия имени в балтийских и славянских языках очень сходна, однако это сходство возникло не вследствие общих инновационных изменений в балтийских и славянских языках, а потому, что балтийские и славянские языки унаследовали его от индоевропейской языковой общности. Учитывая это, термин «общий балто-славянский язык» представляется необоснованным.

Читая книгу, видишь, что автор намерен найти общую основу для многих фактов и явлений морфологии балтийских и славянских языков, пусть и различающихся между собой. Так, П. Кузнецов утверждает (правда, очень осторожно), что «общий

¹ K. Būga, Rinktiniai raštai, I, Vilnius, 1958, p. 566 (išnaša).

16. Lietuvių kalbos gramatinė sandara

241

балто-славянский язык» унаследовал формант -s- не только для образования аориста, но и будущего времени (с. 132). Получается, что балтийские языки когда-то имели сигматический аорист, который впоследствии утратили. Однако этому утверждению противоречит тот факт, что в балтийских языках не обнаруживается никаких следов сигматического аориста. Балтийские языки, как и германские, вероятнее всего, никогда его не имели. В балтийских языках формант -s- используется для образования будущего времени, а в славянских — аориста, а позднее и имперфекта. Поскольку формант -s- в славянских языках стал показателем прошедших времен, следует полагать, что он уже не мог использоваться для образования форм будущего времени.

П. Кузнецов — один из тех исследователей, которые придерживаются гипотезы, что славянские языки, как и балтийские, имели сигматическое будущее время. По этой причине он посвящает проблеме сигматического будущего времени в славянских языках целую главу (с. 127—132). Однако формы с -s- в значении будущего времени нигде в славянских языках не засвидетельствованы. Единственное сигматическое образование, на основании которого делается вывод, что славянские языки имели будущее время с формантом -s-, — это причастия byšę (м. р.), byšęšti (и byšąšti; ж. р.), byšę (общ. р.). Однако они встречаются только в восточнославянских церковных письменных памятниках. Фонетическая структура этих причастий свидетельствует о том, что они, вероятнее всего, восходят к старославянскому языку (болгарско-македонским диалектам). Но в памятниках старославянского языка они не встречаются. Целесообразнее всего считать эти причастия формами дезидератива настоящего времени².

Тезис автора о том, что когда-то существовал балто-славянский язык, порой предполагает такое толкование языковых явлений, которое вызывает сомнения. Так, опираясь на то, что лит. esù вытеснило старую атематическую форму, автор утверждает, что тематическая флексия обобщилась еще в «общем балто-славянском языке» (с. 89). Однако ее обобщение в литовском языке, по-видимому, началось довольно поздно, поскольку атематическая флексия еще достаточно хорошо сохранялась в старых литовских письменных памятниках³.

Стоит также остановиться на одном небольшом вопросе, касающемся флексии имени. Вопрос о происхождении окончаний родительного падежа единственного числа существительных с основой на o в балтийских и славянских языках (лит. vilk-o, др.-слав. rab-a)⁴ — один из тех, которым посвящено больше всего литературы и для которых предложено множество гипотез (см. с. 35—43). Интересно, что наиболее надежной П. Кузнецов считает точку зрения К. Капауса: форма родительного падежа единственного числа существительных с основой на o в балто-славянском языке сформировалась заново, когда к основе имени присоединилась постпозиция, которая позднее в балтийских и славянских языках функционировала как предлог и приставка, ср. лит. at-, др.-слав. ot(ъ)⁵. Возникновение гласного лит. -o и слав. -a в форме родительного падежа единственного числа П. Кузнецов объясняет следующим образом (с. 35): конечное o основы и o постпозиции (согласно мысли автора о том, что в ранний период балтийских и

² A. Мейе, Общеславянский язык, Москва, 1951, p. 193.

³ Chr. S. Stang, Das slavische und baltische Verbum, Oslo, 1942, p. 99—104: A. Sabaliauskas, Atematiniai lietuvių kalbos veiksmažodžiai, kn.: Kai kurie lietuvių kalbos gramatikos klausimai, Vilnius, 1957, p. 77—114.

⁴ Это окончание не является общебалтийским, поскольку прусский язык, по-видимому, сохранил древнее окончание -s, ср. прус. deiwas «бога» и хетт. antuhšas «человека».

⁵ C. Kappus, Der indogermanische Ablativ, Marburg, 1903, p. 14.

242

В периоды развития славянских языков существовала фонема o, которая (с этим следует согласиться) путем контракции дала ō, причем, будучи довольно открытой, она совпала с ā. Такое фонетическое объяснение вызывает много сомнений: непонятно, почему долгий гласный, возникший путем контракции (пусть даже из открытых o), должен был быть открытым. По-видимому, качество вновь возникшего долгого гласного не зависит от качества стягиваемых гласных: в старых литовских текстах два открытых гласных e и a дают долгий ō (ср. noteit iš ne-ateit).

Формы лит. vīlko и др.-слав. raba обычно связывают с другими аблативами индоевропейских языков (ср. др.-инд. vṛkāt, vṛkād) и потому считают древними формами аблатива единственного числа (с фонетически утраченным -d), приобретшими в балтийских и славянских языках значение родительного падежа единственного числа. Однако этому сопоставлению, как кажется на первый взгляд, противоречит фонетика: ведь в других индоевропейских языках здесь имеется ō (ср. др.-лат. Gnaivōd и греч. Foíkō «из дома», поэтому и др.-инд. -āt, -ād происходит из *-ōd), тогда как в литовском здесь имеется -o, происходящее, как полагают, из *-ā. Это фонетическое несоответствие и дает основание для возникновения самых разных объяснений и предположений.

Однако это фонетическое несоответствие, по-видимому, мнимое. В последние годы было высказано очень рациональное и достаточно легко подтверждаемое фактами предположение о том, что индоевропейское ō в литовском языке в ударной позиции превратилось в uo, а в безударной совпало с индоевропейским ā⁶. Формы родительного падежа единственного числа имен с основой на o в балтийских и славянских языках были баритонными не только в парадигме с неподвижным ударением на корне, но и в парадигме с подвижным ударением (ср. форму vīlko, относящуюся к парадигме с подвижным ударением). Поэтому лит. -o (латыш. -a), вероятнее всего, происходит из индоевропейского ō.

Если это утверждение окажется верным, то исчезнет основание сомневаться в том, что родительный падеж единственного числа имен с основой на o в балтийских и славянских языках генетически связан с древним аблативом.

Высказанные здесь замечания вызваны различием взглядов на рассматриваемые явления и поэтому, разумеется, никоим образом не свидетельствуют о том, что интерпретация П. Кузнецова ошибочна. В книге П. Кузнецова можно найти очень много рациональных мыслей. Автор книги довольно убедительно объясняет многие рассматриваемые явления, например, почему славянские языки утратили древний имперфект и образовали новый.

В целом книга П. Кузнецова представляет собой весьма ценную обзорную работу по истории морфологии славянских, а во многом и балтийских языков.

S. Karaliūnas

⁶ И. Казлаускас, К развитию общебалтийской системы гласных, ВЯ, 1962, № 4, р. 24; В. Мажюлис, Заметки по прусскому вокализму, кн.: Вопросы теории и истории языка (Сборник в честь Б. А. Ларина), Ленинград, 1965, р. 195—196; Remarques sur le vocalisme du vieux prussien, „Acta Baltico-Slavica“ t. 2, Białystok, 1965, p. 53—59.

16*

243