IŠ LIETUVIŲ KALBOTYROS ISTORIJOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XX (1980)

A. SABALIAUSKAS

К. БУГА — ЭТИМОЛОГ

Симону Даукантасу слово pyrāgas казалось произошедшим от слов pūrai «озимая пшеница» и rāgas (ведь люди пили из рогов, закусывая пшеничным хлебом); слово kalėdās он связывал со словом kálti (поскольку в конце года хозяин вбивает гвоздь в балку избы), Liepōja, по его мнению, произошло от глагола līpti (из моря сюда легко выбраться)¹. Для Миколаса Акелайтиса sūris, siauras, svīrnas были родственными словами. Слова vagā, angā, lāngas тоже казались ему однокоренными. В одну группу он объединял слова pjáuti, piemuo, píeva². «С помощью природы я сделал открытия, до сих пор неизвестные лингвистам. Если Бог даст, я обнародую их всему миру и укажу правила, по которым, изучая один язык, можно познать все живые и мёртвые», — писал в одном письме этот деятель нашей культуры середины XIX века³.

Такова наша «предыстория» этимологии. По правде говоря, она мало чем отличается от объяснений происхождения слов, зафиксированных в письменности латышского, польского, русского, немецкого и многих других народов.

Происхождение литовских слов пытались объяснять и такие наши писатели, деятели культуры и науки, как Йонас Басанавичюс, Винцас Пиетарис, Антанас Шмулкштис (Папаронис). Однако и они, не имея специального лингвистического образования, смогли добиться немногого сверх того, чего достигли упомянутые выше, выражаясь образным термином К. Буги, «домашние этимологи».

Первые известные литовские исследователи литовского языка также в основном были самоучками или людьми с довольно ограниченным специальным лингвистическим образованием. Они нередко интересовались и проблемами этимологии.

Воспитанник Казанского университета, позднее профессор классической филологии того же университета Андрюс Моркус Угянскис (1816—1870) готовил большой словарь литовского языка, в котором должны были быть и этимологические заметки⁴.

Окончивший классическое отделение Харьковского университета Йонас Юшка (1815—1886), поощрённый своим бывшим профессором Измаилом Срезневским, пытался написать «Словарь корней литовского языка» («Литовский корнеслов»). Как видно из писем Ю. Юшки и отправленных упомянутому русскому учёному пробных словарных статей, это

¹ Daukantas S. Raštai. V., 1976, t. 1, p. 421, 471, 547; Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1958, t. 1, p. 199 (toliau: Būga).

² Akielewicz M. Gramatyka języka litewskiego. Głosowania. Poznań, 1890, p. 48, 57, 65; Kruopas J. M. Akelaitis leksikografas. – LKK, 1970, t. 12, p. 167–168.

³ Janulaitis A. Mikalojus Akelaitis. V., 1969, p. 65.

⁴ Drotvinas V. Andrius Morkus Ugianskis. – Literatūra ir menas, 1970.X.10, p. 13; Drotvinas V. A. Ugianskio 100-sioms mirties metinėms. – Kalbotyra, 1971, t. 23(1), p. 110–112.

37

должен был стать сравнительным словарём литовского, латышского и древнепрусского языков с соответствиями в славянских языках. В архиве И. Срезневского недавно был обнаружен составленный Я. Юшка словарик соответствий литовского и санскритского языков («Словарь литовско-санскритских соответствий»)⁵.

Никаких рукописей словаря А. Угянскиса не сохранилось, поэтому трудно что-либо сказать о ценности его этимологических заметок. Однако вряд ли они могли выделяться на фоне попыток других литовских языковедов того времени в этой области. Упомянутые рукописи Я. Юшки также представляют собой лишь попытки, интересные историку литовского языкознания, но в остальном не имеющие серьёзной научной ценности.

Значительных успехов в отдельных областях литовского языкознания добились Фридрих Куршайтис и Антанас Баранаускас. Однако этимологией они почти не интересовались: их больше занимали другие вопросы литовского языка; кроме того, возможно, они чувствовали, что недостаточно подготовлены к этой области языкознания.

Некоторый интерес к проблемам этимологии проявлял и лингвист-самоучка Йонас Спудулис.

Первым нашим языковедом, которого особенно занимали вопросы этимологии, был Казимерас Яунюс. К. Яунюс также был отчасти лингвистом-самоучкой, однако уровнем лингвистического образования он превосходил всех предшествовавших ему наших языковедов. Помимо греческого и латинского языков, которыми он владел очень хорошо, К. Яунюс первым из литовских языковедов хорошо познакомился с основным в то время языком индоевропеистики — санскритом, а также с древнееврейским языком; самостоятельно изучал финский язык, глубоко исследовал латышский и древнепрусский языки. Однако, с другой стороны, К. Яунюс, учившийся в духовных учебных заведениях, не мог получить систематических теоретических знаний по основам лингвистики, которые уже преподавались тогда в лучших университетах России и Западной Европы. Яунюс, несмотря на большой талант самоучки, не сумел восполнить эти пробелы в образовании. Он создавал не подкреплённые фактическим материалом законы звуковых изменений и пытался выводить из одной исходной формы слова, близкие по значению, но довольно сильно различающиеся по фонетическому облику.

К. Яунюс пробудил интерес к проблемам этимологии и у своего молодого ученика Казимераса Бюги. Принципы этимологизирования К. Яунюса хорошо отразились и в первой крупной работе К. Бюги «Aistiškuose studijuose» (Петербург, 1908), написанной в 1905 г. Как видно из приведённых источников и соответствующего списка литературы, автор книги и, без сомнения, его учитель К. Яунюс были знакомы с важнейшими трудами того времени, посвящёнными проблемам этимологии индоевропейских языков. Однако, исследуя происхождение литовских слов, они заимствовали из этой литературы лишь отдельные, изолированные факты, совершенно не обращая внимания на применявшуюся там методику исследования и законы фонетики, которые к тому времени уже были в большей или меньшей степени установлены и соблюдались в этимологических работах. Чтобы составить более ясное представление об этимологиях К. Яунюса и ранних этимологиях К. Бюги, приведём несколько примеров из «Aistiškuose studijuose» (орфография упрощена).

⁵ Венедиктов Г. К. Материалы к истории литуанистики из архива И. И. Срезневского. — ЛКК, 1975, т. 16, р. 203—224.

38

Лит. arklys < *arv(a)-k(a)lij-: санскр. árvā «быстроногий (Renner)»⁶, др.-прус. arwaykis «молодая лошадь» (с. 51).

Лит. gurbas «крепкий» < *gu-rabā-: gu- «бык, вол, корова (βοῦς)» + raba- «крыша, дом (tectum)»: греч. ὀροφός «покрывающий (deckend)» (с. 52).

Лит. lopšys, lopišys < (š)lop-išys < *slop-išys: гот. slēps «сон (Schlaf)» (с. 52).

Лит. marti < (di)marti < *dam-arty «пришедшая в дом»: греч. δάμ-αρ(τ) «хозяйка (Hausfrau)» (с. 52–53).

Лит. brikas «двухместная повозка» < *dvi-br-ikā из *dvibra-s = греч. δίφρο «повозка (Wagen)» (с. 55).

Лит. meleta «зелёный дятел» < *mélē-ta «болтливый, говорящий (linguata)»: лат. mēle-liežuvis (lingua) < *mēlēm < *mēlām < nom. *mēlā < mālā: molata > mola ta «зелёный дятел» (с. 65).

Лит. tarnas < tar(u)nai < *teruna-s = осет. thūryn «мальчик (Knabe)»: санскр. taruna-s «молодой, нежный (jung, zart)», греч. τερίωνης «слабый, измождённый (schwach aufgerieben)», лат. tener «нежный, мягкий (zart, weich)» (с. 72)⁷.

Лит. kipšas < *kap(ro)-šō-: лат. caper «козёл» (с. 102).

Лит. kiškis < *kaškys: *qasqos «серый (grau)» = лат. cas-cu-s «седой, старый (altersgrau)»: лат. cānus «серый, пепельный, седой, старый (grau, aschgrau)» < *cas-no-s, англосакс. hasu «серо-бурый (graubraun)» (с. 102).

Вот как образно «объясняется» происхождение города Укмерге, и по сей день вызывающее множество споров.

U(r)k-mergė < *Urk(a)-mergė (диссимиляция двух r) = Vilka-mergė, древнелитовское Wilke-merge 1384 г. Scriptores rer. prus. II 694: vilka- из virka (: диссимиляция r–r > l–r) = urka- «насыпь», лат. virdze «куча (Haufe)», лат. Virkus–muiža+-mer-gė «окрестность (Grenzgebiet, Bezirk)», верхненем. marka «граница, пограничье (Grenze, Grenzgebiet)», гот. marka «граница (Grenze)», кимр. bro «окрестность, край (Bezirk, Land, Gegend)», лат. margo «край, кромка (Rand)»; Vilka-mergė — «город, имеющий в своих стенах насыпь или замок» (с. 178).

Как известно, К. Буга резко раскритиковал свои «Аистишки студияй», назвав их «неудачным, насквозь ошибочным сочинением».

В конце 1909 г. К. Буга за свой счет издал автокритику «Аистишки студияй», в которой опроверг созданные К. Яунюсом законы звукового развития и указал, что его труд «может послужить лишь материалом для совершенно других выводов»⁸.

Несмотря на строгую автокритику, «Аистишки студияй» К. Буги вошли в лингвистическую литературу; их сокращенное название часто встречается и в современных крупнейших трудах по балтистике. Непреходящая ценность этой книги заключается не только в фактическом материале, но и в интересных наблюдениях и сопоставлениях, сделанных в отдельных случаях.

⁶ В скобках указаны толкования значений, предложенные К. Бугой.

⁷ С такой этимологией лит. tarnas и теперь согласно большинство исследователей, однако приведенные здесь фонетические изменения литовского слова невозможно объяснить никакими законами.

⁸ Подробнее см.: Zinkevičius Z., Kabelka J. Kazimieras Būga. — В кн.: Būga K. Rinktiniai raštai. Вильнюс, 1958, т. 1, с. 31.

39

Antai Suomijos kalbininkas V. Kiparskis 1958 m. Maskvoje IV Tarptautiniame slavistų suvažiavime skaitytame labai įdomiame pranešime apie suomių ir slavų kalbų leksinių santykių chronologiją rašė: „Относительно этих трех слов (ies, kimalainen, hirsi.—A. S.) Калима занимает не совсем ясную позицию: сравнение hirsi ~ жердь он отклоняет только из-за отсутствия других одинаково древних заимствований… Известно, однако, что hirsi, как указал еще в 1920 (turi būti 1908. — A.S.) году литовский ученый Буга (Aistiški studijai I 29 и 189) и как недавно подтвердили некоторые другие ученые, легко может быть объяснено из балтийских языков, где имеется лит. žardis ’обнесенный забором из жердей участок поля, выгон для лошадей’ и латыш. žurds ’козлы или забор из суковатых жердей’, и где могло быть также *žirdis в приблизительно том же значении“⁹.

В 1911 г., то есть еще до окончания университета, К. Буга публикует большую статью «Baltica», в которой, помимо различных вопросов исторической фонетики, приводятся также несколько десятков этимологий слов литовского, латышского и древнепрусского языков¹⁰. В студенческие годы К. Буга написал еще две крупные статьи, посвященные главным образом проблемам этимологии, — «Славяно-балтийские этимологии»¹¹ и «Lituanica»¹².

Эти статьи уже и близко нельзя сравнить с «Аистишки студияй». Это работы серьезного ученого, не только превосходно знающего чрезвычайно обширный фактический материал балтийских языков и разнообразную этимологическую литературу, но и умеющего хорошо применять точную методику исследования. Правда, и в этих статьях кое-где, по-видимому, еще можно заметить следы некоторого влияния К. Яунюса, но это, возможно, и смелость самого К. Буги, столь необходимая этимологу. Например, стремясь связать слова близкого значения, он иногда слишком смело оперирует различными фонетическими изменениями. Ср.:

„kuilỹs, kūilio = лтш. kūilis ‘der Eber’: kūkis ‘боров’, kũkė ‘свинья’ Akielewicz Głosownia 114, kĩkut’ voc. ‘поросёнок’ Дусяты: kiaũ-lė ‘свинья’ из keu-пр. skew-re Voc. 865 ‘Sau’: лтш. cūka ‘свинья’ из *k’ū-kā с „мягким“ k из kiau-< keu-“ (Būga, I, 296—297).

Или вот без всяких оговорок сопоставляются литовские слова: kui-nas, kui-kė, ku-m-ėlė, kū-žis, kužiukas (с. 297). Лит. pūka «цветок», как исконное слово, сопоставляется с лат. puķe «цветок», лит. pokštė (слово из словаря Ф. Несельмана, должно быть puokštė — А. С.), санскр. pūš-pa- «цветок» (с. 300). Лит. karštas, как слово исконного происхождения, сопоставляется с лат. šķirsts «ящик, гроб», санскр. kartā- «яма, пещера, дыра (Grube, Loch)», которое, по мнению К. Буги, соответствовало бы пралитовской форме *kartas «корыто, лохань (корыто)», от которой произошло фин. kartta «лохань, корыто (der Trog)»: лит. pra-kartas «лохань, корыто; ясли»

⁹ Кипарский В. О хронологии славяно-финских лексических отношений. — Scando-Slavica, 1958, т. 4, р. 128.

¹⁰ Буга К. К. Baltica. — РФВ, 1911, 65, с. 302—326; 1911, 66, с. 218—255; atskiru leidiniu — Варшава, 1911; Būga, t 1, p. 273—322.

¹¹ Буга К. К. Славяно-балтийские этимологии. — РФВ, 1912, 67, с. 232—250; Būga, t. 1, p. 323—338.

¹² Буга К. К. Lituanica. — Известия Отделения русского языка и словесности Императорской академии наук, 1912, 17 (1), с. 1—49; atskiru leidiniu — СПб., 1912; Būga, t. 1, p. 339—383.

40

(Būga, I, 308). Заимствование из белорусского языка aršūs К. Буга, считая его исконным словом, связывает с греч. ἔρχομαι «иду», санскр. rèčhāti «попадаю, достигаю (trifft, erreicht)» (Būga, I, 355).

От части подобных этимологий впоследствии отказался сам К. Буга.

Значительная часть опубликованных в этих статьях этимологий К. Буги выдержала испытание временем и сегодня приводится в этимологической литературе как убедительные сопоставления; особенно это касается материала балтийских и славянских языков. Среди таких этимологий, например, можно назвать:

Лит. aukšlė «такая рыба»; рус. уклея (Būga, I, 274). Эту этимологию Буга затрагивал и в более поздних работах (Būga, I, 490; II, 643). Как не вызывающая сомнений, она вошла в основные труды по этимологии балтийских и славянских языков (Trautmann, 18; Fraenkel, 26; Machek, 668; Фасмер, IV, 156).

Лит. būrýs «ливень или снежный вихрь, вообще порыв ненастья» А. Брюкнер и Э. Бернекер считали заимствованием из славянских языков (ср. рус. буря и др.). К. Буга достаточно убедительно доказал, что лит. lietaũs būrýs неотделимо от žmonių (pauǩščių, avių) būrýs, а из выражения lietaũs būrýs возникло и новое значение слова būrýs (Būga, I, 306).

Лит. glusnùs «послушный, покорный» К. Буга связывал со слав. глухъ «глухой», сопоставляя по семантике с жемайтским klūsas «тугоухий»: лит. klausýti (Būga, I, 306 – 307). Эта этимология К. Буги приводится в словаре Р. Траутмана (Trautmann, 91) и в словаре М. Фасмера (Фасмер, I, 417).

Лит. godóti «думать, мечтать», которое Э. Бернекер считал славизмом, К. Буга доказал, что это исконное слово (Būga, I, 307). В исконном происхождении этого слова не сомневаются и позднейшие этимологи (Fraenkel, 159 – 160; Фасмер, I, 381).

Пожалуй, впервые в этимологической литературе К. Буга подробно рассмотрел соотношение лит. lópa «лапа» со слав. лапа (ср. рус. лапа) (Būga, I, 312 – 313; ср. также Fraenkel, 339 – 340; Trautmann, 160; Фасмер, II, 458).

Очень удачно К. Буга объясняет происхождение лит. umedė, связывая первый компонент названия этого гриба с лит. ūmas «зелёный, влажный, несушёный», ūmùs, а второй — с лит. ėsti, указывая на семантическую параллель рус. сыроежка «umedė» (Būga, I, 382 – 383; ср. также Fraenkel, 1162; Фасмер III, 819).

Лит. žiáunos К. Буга, по-видимому, первым сопоставил с болг. ჟуна «губа, рот» (Būga, I, 383; ср. также Trautmann, 372; Fraenkel, 1302 – 1303; Фасмер, II, 39 – 40).

Очень обстоятельно и убедительно рассматривается происхождение лит. žlùgtas «замоченная для стирки одежда, бельё; чан для белья» (: лит. žlùgti, žlūginti, žlūgsóti «быть мокрым», žliūgė «такое растение семейства гвоздичных» и др.). Здесь Буга также обратил внимание на то, что белорус. жлукто «чан для белья; много пьющий и обжора (много пьющий и обжора)», польск. żłukto «чан для белья» — заимствования из литовского языка (Būga, I, 320 – 321; ср. также Fraenkel, 1318; Фасмер, II, 58).

Статья о лит. taūras — слав. туро́ отличается обилием фактического материала — как лингвистического, так и исторического (Būga, I, 375 – 378).

Интересна попытка К. Буги объяснить происхождение лит. laĩvas. Он пытался связать это слово с лит. lovýs, luõtas (Būga, I, 309 – 311). Правда, происхождение лит. laĩvas и теперь окончательно не выяснено (возможно, это заимствование из прибалтийско-финских языков), однако связь лит. laĩvas и lovýs вполне возможна как с точки зрения значения, так и фонетики.

41

Ещё в студенческие годы К. Буга написал весьма ценную работу о литовских личных именах¹³, в которой также часто затрагиваются проблемы этимологии.

Важной этимологической работой К. Буги стало исследование «Славяно-балтийские этимологии»¹⁴, опубликованное в 1913—1916 гг. в журнале «Русский филологический вестник». В этом исследовании К. Буга приводит этимологии слов, общих для балтийских и славянских языков (всего 325). Часть этих этимологий представляет собой дополнения и исправления к «Этимологическому словарю славянских языков» Э. Бернекера («Slavisches etymologisches Wörterbuch». Heidelberg, 1908—1913).

Из наиболее интересных этимологий К. Буги, приводимых здесь, можно упомянуть:

Для славянского слова duda (ср. рус. диал. dyda ‘дуда’ и др.) К. Буга указал точное литовское соответствие *dauda, ср. уменьшительную форму daudýtė ‘дудочка’: лит. dudénti ‘стучать, негромко греметь, говорить’ (Būga, I, 327, 437; ср. также Fraenkel, 84; Trautmann, 46—47; Фасмер, I, 550).

Лит. dailė ‘искусство’, dailùs К. Буга связал со слав. dělo (рус. дело ‘дело, предмет, предприятие’ и др.). Эта этимология вызывает много споров и по сей день. Слависты с ней не согласны (ср. Būga, I, 436—437; Фасмер, I, 496—497; Sławski, I, 190; Trautmann, 48). В последнее время к этой этимологии К. Буги вновь обратился Б. Йегер¹⁵.

В этой работе выдвигается предположение о родстве лит. piētūs со слав. pirō (ср. рус. пуп ‘пир’ и др.), piti (ср. рус. пить ‘пить’ и др.). Это также весьма спорная, но возможная этимология (Būga, I, 473; Fraenkel, 587—588).

Для слав. razь (ср. рус. раз ‘раз’ и др.) К. Буга указал точное литовское соответствие rūožas (Būga, I, 476; ср. также Trautmann, 245; Фасмер, III, 432—433).

Подробно рассматривается соотношение лит. slaugýti, слав. sluga (ср. рус. слуга и др.) и слав. slu žiti (ср. рус. служить и др.) (Būga, I, 484; ср. также Trautmann, 268; Фасмер, III, 676). На связь этих слов К. Буга обращал внимание уже и в своей более ранней работе (Būga, I, 316—317).

В старых письменных источниках для слав. stryjb (ср. польск. stryj ‘дядя (брат отца)’ и др.) К. Буга нашёл точное соответствие в лит. strùjus ‘дед’ (Būga, I, 486; ср. также Trautmann, 290; Фасмер, III, 780; Трубачев, 79—81).

Объясняется происхождение лит. talkà (: telkti), указываются соответствия этого слова в славянских языках (Būga, I, 488; ср. также Fraenkel, 1053—1954; Trautmann, 322; Фасмер, IV, 73).

Говоря о соотношении лит. vénteris ‘такая сеть для ловли рыбы’ с соответствующими славянскими названиями того же корня (рус. вятерь, польск. wiecierz и др.), К. Буга, по-видимому, первым высказал предположение, что славянские слова могут быть заимствованы из балтийских языков (Būga, I, 491; ср. также Fraenkel, 1223—1224; Фасмер, I, 292, 376).

Многие идеи К. Буги, выдвинутые в этом исследовании, нашли отклик в последующей этимологической литературе; особенно часто на них ссылаются Э. Френкель, Р. Траутманн,

¹³ Būga K. Apie lietuvių asmens vardus. — Lietuvių tauta, 1911, t. 2, p. 1—50; atskiru leidiniu — Vilnius, 1911; Būga, t. I, p. 201—269.

¹⁴ Буга К. К. Славяно-балтийские этимологии. — РФВ, 1912, 67, с. 232—250; 1913, 70, с. 100—108, 248—256; 1914, 71, с. 50—60, 464—471; 1914, 72, с. 187—202; 1915, 73, с. 335—343; 1916, 75, с. 141—156; Būga, t. I, p. 323—338, 433—495.

¹⁵ Jēgers B. Verwandte Bedeutungsverwandtschaften baltischer Wörter. — KZ, 1966, B. 80, p. 81—87.

42

в словарях М. Фасмера. Даже не соглашаясь с этимологиями К. Буги, позднейшие исследователи часто использовали ценный фактический материал литовского языка, который, как сам К. Буга указал в письме редакции журнала «Русский филологический вестник», был собран главным образом «из живой разговорной речи» (Būga, I, 433).

Особенно много этимологических проблем К. Буга рассмотрел в своем труде «Язык и древность» (К., 1922). В этом труде опубликованы такие известные его статьи, как «Общественные отношения литовцев с германцами», «Море и моря», целая серия статей «Родственники наших слов» и др.

Из наиболее интересных этимологий К. Буги, опубликованных в «Языке и древности», хочется указать на следующие:

Литов. kūdikis: латыш. kūdīt «возбуждать, побуждать», ср. семантическую параллель vaikas: veikus «быстрый», vikrūs, veikti, vykti (Būga, II, 43; Fraenkel, 304, 1214).

Литов. rambùs «вялый, то есть тот, кого нужно хлестнуть кнутом (рубнуть)», rėmbėti, rùmbėti «получать рубцы, покрываться рубцами, заживать», rìmbas «плетка, которой хлещут (рубят) лошадь», латыш. rùmba «ступица, то есть обрубок дерева», слав. rąbiti и др. (Būga, II, 111; Fraenkel, 696).

Литов. gãtvė, латыш. gatva, первоначальным значением которых было «загон, ограда для прогона скота на пастбище», восходят, как считается, к гот. или северогерм. gatwō. Если бы литов. gãtvė было исконным словом, сегодня оно произносилось бы *gadve» (Būga, II, 136—139; Fraenkel, 139—140).

Литов. õras «Luft, das Freie» («воздух, открытое пространство»); по мнению К. Буги, первоначальным значением было «пашня», «пахотное поле», таким образом, это слово связано с глаголом árti (Būga, II, 256—257; Fraenkel, 17, 518). Эту мысль К. Буга отчасти высказывал уже и в «Аистических исследованиях» (ср. с. 97, 207).

Литов. našlė: лат. nex «убийство», necare «убивать», nocēre «вредить», санскр. našati «исчезает, гибнет», авест. nasu- «труп», греч. νέκυς, νεκρός «труп, покойник» (Būga, II, 299; Fraenkel, 486). Интересно, что такую этимологию позднее опубликовал и американский лингвист Ф. Р. Преведен. Ее автором он назван также в словаре синонимов индоевропейских языков К. Д. Бака (Buck C. D. A Dictionary of Selected Synonyms in the Principal Indoeuropean Languages. Chicago, 1949). Известный советский этимолог О. Трубачев писал по этому поводу: «справедливость требует указать, что на самом деле эта интересная этимология впервые была предложена К. Бугой, умершим в 1924 г. В печатном виде эта этимология фигурировала в достаточно известном труде К. Буги (имеется в виду „Язык и древность“. — A. S.) (Трубачев, 114).»

Литов. spãnguolė: литов. spãngas «у кого заплыли глаза, слепой» и другие слова корня speng- «светиться, сверкать» (Būga, II, 310; Fraenkel, 860).

В целом следует сказать, что К. Буга затрагивает этимологические проблемы едва ли не в каждой своей статье; особенно много ценного материала для этимологического словаря литовского языка можно найти в его исследовании «Происхождение суффикса -ūnas и дифтонга uo» (Būga, II, 331—376) и в опубликованной посмертно работе о метатонии в литовском и латышском языках — «Die Metatonie im Litauischen und Lettischen» (Būga, II, 386—483). Много этимологических замечаний имеется и в опубликованных выпусках «Словаря литовского языка» (Būga, III, 9—480).

43

Didžiulis Būgos etimologinis darbas buvo paskelbtas praėjus trisdešimt penkeriems metams po autoriaus mirties — tai pastabos ir papildymai A. Preobraženskio rusų kalbos etimologiniam žodynui — „Замечания и дополнения к этимологическому словарю русского языка А. Преображенского“ (Būga, II, 499—688). Šį nebaigtą darbą sudaro 413 tokių pastabų bei papildymų, kurie kartais keletą ar net keliolika kartų didesni už paties A. Preobraženskio žodyno straipsnius.

Šiame darbe K. Būga nurodo daug įdomių baltų ir slavų kalbų leksinių atitikmenų, nauja faktinė medžiaga papildo ankstesniąsias savo etimologijas, nurodo A. Preobraženskio žodyne esančius baltų kalbų netikslumus, pateikia ir visai naujų lietuvių kalbos žodžių etimologijų. Labai gaila, kad tokia puiki K. Būgos studija buvo paskelbta taip vėlai ir ja negalėjo pasinaudoti M. Fasmeris, rašydamas savo rusų kalbos etimologinį žodyną.

Kaip labai svarbų K. Būgos nuopelną baltų kalbų etimologijai reikėtų paminėti jo darbą prie R. Trautmano „Baltų—slavų kalbų žodyno“ („Baltisch-Slavisches Wörterbuch“. Göttingen, 1923). Daugiau negu prieš pusę šimtmečio išleistas vokiečių kalbininko veikalas neprarado savo aktualumo ir šiandien. Įvairiomis progomis prie jo grįžta baltų ir slavų kalbų senųjų santykių tyrinėtojai (plg. Chr. S. Stango, A. Nepokupno, J. Safarevičiaus, F. Slavskio ir kt. darbus).

Turbūt kalbos mokslo istorijoje rasime ne tiek daug pavyzdžių, kai mokslininkas padeda savo kolegai taip, kaip K. Būga talkino R. Trautmanui. Kaip žinome, K. Būga ištisai skaitė šio veikalo korektūras ir savo pastabas, surašęs į atskiras popieriaus skiauteles, siuntė autoriui. Todėl R. Trautmano žodyne, be daugybės K. Būgos veikalų nuorodų, nemaža rasime ir santrumpų B. ar Būga, žyminčių korektūrines mūsų kalbininko pastabas.

Будучи добросовестным учёным, Р. Траутман посвятил свой словарь «К. Бюге, выдающемуся знатоку родного литовского языка», а в предисловии так охарактеризовал помощь К. Бюги: «Прежде всего я должен быть благодарен К. Бюге, которому, желая выразить свою искреннюю благодарность, посвятил книгу: с необычайной заботливостью он вместе со мной читал утомительные корректуры и, опираясь на свои обширные знания, где это было необходимо, исправлял балтийские слова и с редкой щедростью предоставлял мне материалы из своих неисчерпаемых собраний» (с. VII).

Поскольку из-за противодействия издателя Р. Траутман не мог учесть все замечания, К. Būga задумал написать своего рода дополнение к этому словарю и опубликовать его в периодическом издании «Tauta ir žodis» (ср. Būga, III, 779—781).

Талант К. Бюги как этимолога особенно ярко проявился в его трудах по ономастике, однако это уже тема отдельной статьи.

Важнейший свой этимологический труд К. Бюга, к сожалению, не успел завершить: после его смерти осталась картотека этимологического словаря литовского языка, собиравшаяся несколько десятилетий и насчитывавшая около двадцати тысяч карточек. Это выписки из основных этимологических трудов того времени, различных лингвистических исследований, которые в том или ином отношении могут быть связаны с происхождением литовских слов, а также фактический материал литовских и латышских диалектов и памятников древних балтийских языков, часто сопровождаемый соответствующими замечаниями автора.

К. Būga не был языковедом, которого особенно занимали бы теория языкознания и методика исследования; нигде он не сформулировал своих лингвистических взглядов. Итак, К. Būga

44

не был похож на своего великого учителя Яна Бодуэна де Куртенэ. К. Буга был исследователем-практиком. Ближе всего ему была методика исследования младограмматиков. В этом отношении труды К. Буги особенно напоминают нам работы его знаменитых друзей Яниса Эндзелина и Макса Фасмера.

Нигде К. Буга специально не рассматривал и методику своих этимологических исследований. Правда, иногда вскользь он затрагивал и эти вопросы. «Литовец, вознамерившийся проследить происхождение какого-либо слова, должен немедленно, лишь только вынув из словаря какое-нибудь словечко, никак не связанное с другими, помчаться в далёкую индийскую, греческую и (сегодня это очень модно) даже армянскую землю. Прежде всего для этимологизируемого слова мы ищем объяснение в словаре литовского языка. Разобравшись со словарём своего языка, отправляемся к братьям по языку — латышам и пруссам. Оттуда направляемся в славянскую землю. И только разобравшись здесь, получаем право заглянуть и в словари санскритского, греческого, латинского, германских, кельтского и других родственных языков», — писал К. Буга в рецензии на «Грамматику индоевропейских языков» Х. Хирта (“Indogermanische Grammatik“. Heidelberg, 1921, T. 2) (Būga, II, 260).

При чтении этимологических трудов К. Буги прежде всего бросается в глаза необычайное обилие фактического материала из живой речи и старых письменных памятников. Правда, материал старых письменных памятников литовского языка широко использовали и другие этимологи (например, Э. Френкель). Однако ни один из них не может сравниться с ним по количеству фактов живой речи и диалектов. Исследуя происхождение отдельных слов, К. Буга уделял большое внимание и истории самих реалий; ср. объяснения лит. taūras (Būga, I, 375—378), лит. karštas (Būga, II, 192—195). В этом отношении его труды порой напоминают исследования этимологов направления «Слова и вещи» (“Wörter und Sachen“).

За последние десятилетия советское литовское языкознание добилось многих значительных успехов в различных областях науки о литовском языке; есть достижения и в этимологии. Однако Казимерас Буга и сегодня, спустя более полувека после его смерти, остаётся самым выдающимся литовским этимологом.

Можно радоваться тому, что благодаря образцовому изданию «Избранных сочинений» К. Буги (составитель — З. Зинкявичюс) этимологические исследования нашего великого языковеда стали доступны широкому кругу специалистов. Следует полагать, что они вместе с «Этимологическим словарём литовского языка» Э. Френкеля (“Litauisches etymologisches Wörterbuch”) и академическим «Словарём литовского языка» составят прочную основу для будущего этимологического словаря литовского языка — таких словарей, какие в последнее время издают народы наших соседних стран (поляки, белорусы, украинцы).

Сокращения библиографических источников:

Буга — Буга К. Избранные сочинения. В., 1958—1961, т. 1—3. Fraenkel — Fraenkel E. Литовский этимологический словарь. Heidelberg — Göttingen, 1955—1966. K Z — Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen. Berlin, 1852. LKK — Вопросы литовского языкознания. В., 1957. Machek — Machek V. Этимологический словарь чешского языка. Praha, 1968. Sławski — Sławski F. Этимологический словарь польского языка. Kraków, 1952—1969, т. 1—3.

45

Trautmann — Trautmann R. Baltisch-Slavisches Wörterbuch. Göttingen, 1923.

РФБ — Русский филологический вестник. Варшава, 1879—1918.

Трубачев — Трубачев О. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959.

Фасмер — Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Перевод с немецкого и дополнения О. Н. Трубачева. М., 1964—1973, т. 1—4.

А. САБАЛЯЎСКАС

К. БУГА — ЭТИМОЛОГ

Р е з ю м е

Выдающийся исследователь литовского языка К. Буга первым из литовских языковедов начал изучать проблемы этимологии, пользуясь строгим научным методом.

В ранних этимологических исследованиях К. Буги еще заметно влияние ошибочной методики его учителя К. Яунюса, но уже в 1911 г. он публикует несколько работ, которые характеризуют автора как превосходного специалиста. Вопросами этимологии К. Буга занимался в процессе всей своей научной деятельности. Многие находки К. Буги вошли в этимологические словари Э. Френкеля, Р. Траутмана, М. Фасмера, Ф. Славского, В. Махека и др. К. Буга намеревался написать этимологический словарь литовского языка. Для этого он собрал большую картотеку, но начатую работу прервала скоропостижная смерть (в 1924 г.).