KALBŲ KONTAKTAI LIETUVOS TSR

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXIII (1983)

АЛОЙЗАС ВИДУГИРИС

О ЯЗЫКОВЫХ КОНТАКТАХ В ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЛИТВЕ

Введение

Под языковым контактом или контактами обычно понимается соприкосновение языков, проявляющееся в языковом общении коллективов людей, говорящих на разных языках, в определённых географических, исторических и социальных условиях (Ахманова О. С., 1966, 535). Особенно большим разнообразием языков отличается юго-восточная Литва, где целыми массивами или большими и малыми островами соприкасаются литовские, белорусские и польские говоры, их литературные варианты, а также русский язык, не говоря уже о встречающихся здесь иных языках. Юго-восточная Литва, издавна непосредственно связанная с гораздо более обширной территорией, где «происходят наиболее интенсивные и широкие контакты славянских и балтийских этнолингвистических и культурных комплексов» (Судник Т. М., Толстая С. М., Топоров В. Н., 1967, 38), имеет большое значение для науки во многих отношениях. Чтобы подробнее описать языковые отношения на этой территории или хотя бы в одной её части, их развитие и причины, потребовалось бы отдельное обширное исследование. В настоящей статье с сугубо социологической точки зрения ставится цель несколько подробнее охарактеризовать контакты языков в самом юго-восточном углу Литовской ССР, в основном совпадающем с территорией нынешнего Шальчининкского района, и проследить их развитие. Кроме того, предпринимается попытка рассмотреть используемые здесь языки с учётом характера их контактов и выполняемых ими функций, то есть как систему, или так называемую языковую ситуацию (Никольский Л. Б., 1970, 7; Никольский Л. Б., 1976, 80). С этой целью наряду с ним нередко употребляется и термин «языковая ситуация».

До Второй мировой войны нынешний Шальчининкский район относился к четырём уездам: околицы Акменине (или Каменка), Даучюнай, Яшюнай, Шальчининкеляй, Шальчининкай и Тургеляй входили в Виленский уезд; Бутримонис, Дайнава, Эйшишкес, Гервишкес и Калеснинкай — в Лидский; Руднинкай — в Трокский; Диевенишкес и Пошконяй — в Ошмянский. Таким образом, Шальчининкский район, отличающийся пестротой этнолингвистических отношений, обусловленной, помимо прочих социальных факторов, также принадлежностью к различным административным единицам, в определённом смысле может служить представителем гораздо более обширной литовско-белорусской приграничной территории.

Языковая мозаика этого района и контакты, особенно говоры литовского языка и их своеобразие, давно привлекают внимание исследователей из разных стран. Эти говоры изучались как отдельными исследователями, так и экспедициями, которые проводились здесь в 1952, 1955, 1963, 1964, 1966 и 1974 годах. Наибольшее внимание привлёк литовский говор окрестностей Диевенишкес, который исследовали и затрагивали в своих работах Э. Вольтерис (Wolter E., 1895, 173–187), К. Буга (Būga K., 1906), Й. Яблонскис (Jablonskis J., 1906), П. Арумаа (Arumaa P., 1930, 19–30,

46

(61—65), Э. Френкель (Fraenkel E., 1936, 14—107), З. Зинкявичюс (Zinkevičius Z., 1966), Й. Липскене и А. Видугирис (Lipskienė J. ir Vidugiris A., 1967, 183—222; Lipskienė J., 1968, 196—207; Vidugiris A., 1968, 190—196), И. Эрманите и К. Эйгминас (Ermanytė I., Eigminas K., 1968, 211—235) и др. В этом и других окрестных районах Шальчининкского района языковой материал собирали Й. Балчиконис, Н. Григас, Й. Сенкус, Й. Довидайтис, М. Сапиянскайте-Куосене, К. Моркунас, В. Виткаускас, М. Размукайте и др. В последнее время всё большее внимание уделяется контактам используемых здесь языков. Взаимодействие фонологических и грамматических систем местных литовского, белорусского и польского языков в окрестностях Шальчининкая исследовала М. Лекомцева (Лекомцева М. И., 1972, 116—134, 174—185), в окрестностях Калеснинкая — В. Чекман (Чекман В. Н., 1973, 29—43), в окрестностях Диевенишкес — Т. Судник (Судник Т. М., 1975, 102—121, 202—210), в Бутримонисе и некоторых других местностях юго-восточной Литвы — Э. Гринавецкене (Grinaveckienė E., 1969, 219—229; Грина­вецкене Е. И., 1972, 294—408). Местный диалект польского языка и его отношения с литовским и белорусским языками во всём Виленском крае изучала Х. Турска (Turska H., 1939), польский говор деревни Лопатишкис (Лопатовщизна) (бывшая Тургельская волость, ныне Мариампольская волость Вильнюсского района) — А. Зданюкевич (Zdaniukiewicz A. A., 1972; Zinkevičius Z., 1974, 204—214), а местные белорусские говоры — Э. Гринавецкене, Й. Ковальчук, Й. Мацкевич, Э. Романович (Грина­вецкене Е. И., Ковальчук И. П., Мацкевич Ю. Ф., Романович Е. М., 1972, 377—393) и др.

По мере расширения исследований балтийско-славянских языковых связей и контактов в лингвистическом аспекте растёт интерес и к социологической стороне этих контактов. По существу, ни одно серьёзное лингвистическое исследование не обходится без обсуждения социальных факторов, которые обычно определяют развитие лингвистических фактов. При отсутствии работ в этой области исследователи чаще всего вынуждены довольствоваться случайными слухами, субъективными и нередко противоречивыми замечаниями и т. п.

Литовские языковеды во время различных языковых экспедиций и иных поездок изучают эти темы и наблюдают за развитием этнолингвистических отношений в этом крае уже более 20 лет. За это время (автор статьи опирается главным образом на данные собственных исследований 1955—1980 гг.) в мозаике языковых отношений этого уголка произошли определённые сдвиги не только количественного, но и качественного характера (сколько же подобных изменений произошло ещё раньше?!). Всё это необходимо знать хотя бы в общих чертах исследователям этого края, чтобы они могли составить верное представление о порой весьма сложных языковых отношениях и установить объективные закономерности их развития.

Распространение используемых языков и их характеристика

Любое территориально-политическое сообщество обычно характеризуется не только относительно устойчивыми экономическими, политическими и культурными, но и языковыми связями. Языковые связи, проявляющиеся в контактах языков, в свою очередь подразделяются по составляющим их компонентам, то есть используемым языкам, каждый из которых обладает немалым числом исключительно своеобразных черт. Поэтому от правильного описания своеобразных черт используемых здесь языков во многом зависит понимание их взаимных отношений и языковой ситуации в целом как системы.

47

Далее эти языки рассматриваются в порядке их распространённости и частоты употребления: белорусский, польский, литовский и русский.

а. Белорусский язык. Преобладающий язык юго-восточного угла Литовской ССР — местный белорусский говор, который по существу является продолжением западной части центрального белорусского говора, значительно разбавленным элементами литовских и польских говоров этого края. Местные жители чаще всего называют его (па)простую речь, прашта или тутейшас литувис, либо говорят, что на нём гуденят (иногда клегают, говорят, щарят) по-простому (па-просту, по-простему, па-тутэйшаму) и т. п.

Для большинства жителей описываемой территории этот язык является основным, хотя и не всегда родным. Для многих жителей старшего поколения он не родной, то есть второй, особенно в южной части упомянутой территории; лишь по разным причинам со временем он стал основным, поскольку родной (обычно литовский) язык здесь для многих уже не является основным.

Хотя белорусский язык здесь не является официальным, сфера его употребления сравнительно широка. Прежде всего для многих это домашний или семейный язык. Ещё шире он используется как неофициальный общественный язык. На нём чаще всего говорят на различных собраниях местных жителей, иногда на официальных собраниях, во время коллективных работ и т. д. Поскольку по-белорусски между собой общаются не только местные литовцы с местными поляками, но и многие местные жители при контактах с русскоязычными людьми, этот белорусский говор можно считать своеобразным языком межличностного общения, или контактов, в регионе. Иными словами, местный белорусский говор здесь выполняет определённую роль регионального языка.

На местный белорусский говор определённое влияние оказывает и литературный белорусский язык, поскольку значительная часть жителей нередко слушает белорусское радио и смотрит их телепередачи. Тем не менее влияние литературного белорусского языка здесь не столь велико, как можно было бы ожидать, учитывая распространённость местного белорусского говора. Главная причина этого явления, возможно, заключается в том, что говорящие на этом говоре обычно не считают себя белорусами, а свой язык рассматривают как своеобразный говор местного польского (или русского) языка.

б. Польский язык. На описываемой территории сравнительно широко употребляется и польский язык, точнее, культурный периферийный диалект польского языка («polszczyzna kresowa» или «polszczyzna litewska»), сформировавшийся на основе польского языка и местных литовских, а также белорусских говоров (Верениш В. Л., 1965, 193–209; Вярэнич В. Л., 1973, 5–21). Этот польский диалект, правда, пока не охватывает обширной компактной территории. В качестве родного и основного языка его используют многие жители крупных городов и местечек (например, Эйшишек, отчасти Шальчининкая, Диевенишек, Яшюнай, Руднинкая, Тургелей и др.), а также некоторые потомки жителей так называемых шляхетских дворов (в окрестностях Эйшишек, Яшюнай, Пабаре, Тургелей и др.). Впрочем, польский диалект здесь чаще всего употребляется наряду с местными белорусскими, а иногда и литовскими говорами. В целом для большинства жителей этого края этот польский диалект служит общим средством общения. Вместе с тем он нередко является и языком местной администрации. По-польски обычно разговаривают между собой встречающиеся незнакомые друг с другом жители окрестностей или люди, живущие на некотором расстоянии друг от друга, соседи, желающие поддерживать «хороший тон», и, конечно, местная интеллигенция. Очень часто польский язык здесь считается признаком вежливости, хорошего воспитания и образованности.

48

Польский язык, ранее бывший языком местного помещичьего сословия и церкви, местные жители начали повсеместно активно употреблять (или, по крайней мере, стремиться употреблять) преимущественно в годы оккупации буржуазной Польшей (1920–1939).

Польский язык у местных жителей не одинаков. Представители старшего поколения обычно владеют только местным польским диалектом. Многие представители младшего поколения, окончившие восьмилетние (ранее семилетние) и средние школы, большинство из которых здесь работают с преподаванием на польском языке, обычно уже лучше владеют польским литературным языком. Польским языком слабо владеет часть молодежи, посещающая или посещавшая только школы с преподаванием на литовском или русском языке.

Влияние польского литературного языка здесь проявляется не только через школы, но и через печать (помимо польских газет, книг и журналов, издаваемых в Литовской ССР, многие еще подписываются на издания, выпускаемые в Польской Народной Республике, и читают их), радио, телевидение (то есть передачи на польском языке как нашей республики, так и ПНР), художественную самодеятельность и т. д.

Большое влияние польского языка и польской культуры в целом объясняется здесь также тем, что большинство местных жителей, часто говорящих в своих семьях по-белорусски или по-литовски, официально считают себя поляками. Кроме того, немало семей местных жителей связаны близкими родственными узами с Польской Народной Республикой вследствие эмиграции, происходившей в годы войны и послевоенный период.

c. Литовский язык — по существу продолжение западнодзукского (или южноаукштайтского) говора — употребляется здесь весьма неодинаково. Хотя традиционный дзукский диалект в целом сохранился в довольно широкой полосе от государственной границы Литовской ССР на юге примерно до реки Висинчя на севере, то есть до Гуделяй и Шальчининкеляй, преобладающее положение он до наших дней сохранил лишь в отдельных местах этой территории. Такие крупные участки преобладающего употребления литовского языка есть в районе Диевенишкес, особенно в средней и западной частях Диевенишкского выступа (Lipskienė J. ir Vidugiris A., 1967, 183—185), и в западном углу Шальчининкского района, главным образом примыкающем к Варенскому району (деревни Миштунай, Нанишкес, Наужварис и др.). На традиционном дзукском диалекте здесь говорят представители разных поколений — от самых старших до детей.

В средней части этой территории, примерно от Калеснинкая до Шальчининкая, местные жители, знающие и употребляющие литовский язык, составляют лишь небольшой процент. В окрестностях Бутримониса, Дайнавы, Даучунай, Гервишкес, Калеснинкая по-литовски говорят или умеют говорить преимущественно люди старшего поколения и лишь отдельные представители младшего. А в районе Шальчининкая, Шальчининкеляй, Эйшишкес представителей даже самого старшего поколения осталось уже совсем мало. Поскольку младшее поколение в семьях уже давно фактически не учат говорить по-литовски, то есть дома с ними больше не говорят по-литовски, сфера употребления литовского языка все сужается. От литовского языка прежде всего отказываются в смешанных семьях, когда муж или жена совсем не владеет литовским либо владеет им хуже, чем, например, белорусским или польским. Но иногда родители, даже довольно хорошо знающие литовский, перестают говорить по-литовски ради детей, чтобы им было легче учиться в школе (большинство школ здесь работают с преподаванием на польском языке), а затем и сами вообще отвыкают от этого языка. Такие семьи по одной-две еще есть в окрестностях Дайнавы (деревни Гилвинишкес, Вежёнис), Бутримониса и Гервишкес (Юргонис, Канюкай, Шяуляй, или старое название — Стрельчяй), а иногда и в других деревнях.

4. 949

49

Значительная часть жителей этой территории знает литовский лишь пассивно, то есть понимает его лучше или хуже, но уже не может свободно говорить. Это главным образом люди, которые сами уже не говорили на нем активно, но слышали, как по-литовски говорят в их семьях родители, бабушки и дедушки и т. п., либо сами говорили по-литовски с детства, но позднее забыли язык. Таких представителей старшего, а иногда и среднего поколения во время исследований еще нередко можно было встретить по всей южной части Шальчининкского района (и в самом Шальчининкае), от Диевенишкского выступа до окрестностей Дайнавы и Калеснинкая. Однако иногда по-литовски поют и те, кто не умеет говорить по-литовски.

К северу и северо-востоку от упомянутой реки Висинчя — в районе Акменине, Яшюная, Рудининкай, Тургеляй — местный литовский дзукский диалект по существу уже исчез. На нем здесь больше никто не говорит, лишь кое-кто еще помнит его по рассказам родителей, бабушек и дедушек или соседей. Даже самые старые информаторы сами уже не говорили на этом диалекте, хотя некоторые из них помнят отдельные слова, переданные родителями или бабушками и дедушками, умеют объяснить их и кое-что перевести. Они упоминают людей, говоривших на нем прежде. О том, что еще недавно здесь существовал литовский дзукский диалект, свидетельствует также литовский субстрат в местных белорусских и польских диалектах (Zdaniukewicz A. A., 1972, 5–6; Zinkevičius Z., 1974, 207–214). Несколько встреченных здесь местных стариков, немного знавших литовский (говоривших наполовину на диалекте, наполовину на литературном языке), объясняли, что выучили его уже в подростковом или взрослом возрасте, служа «в Литве» или просто общаясь с приезжими литовскоязычными людьми.

Местных жителей, позднее выучивших литовский, особенно представителей младшего поколения, здесь больше. Обычно они говорят на литературном языке. Это главным образом люди, недавно окончившие различные школы в Вильнюсе, Каунасе и других местах или какое-то время работавшие или работающие вместе с литовскоязычными людьми. Почти все окончившие восьмилетние или средние школы в той или иной степени понимают литовский, однако большинство из них не может говорить на нем (мало кому удается хорошо выучить литовский только на школьных уроках этого языка).

В школах несколько лучше обычно выучивают литовский учащиеся упомянутой южной части территории: дома им еще могут немного помочь родители или бабушки и дедушки, не забывшие литовский язык, то есть местный дзукский диалект. Поэтому представители младшего поколения этих окрестностей, говоря по-литовски, еще вставляют в речь некоторые элементы местного дзукского диалекта. На значительно более диалектном варианте (наполовину на диалекте, наполовину на литературном языке) умеют говорить многие представители среднего поколения из окрестностей Бутримониса, Гервишкеса и Дайнавы, учившиеся по-литовски в местных школах, работавших с 1940 по 1953 г.¹

Следует отметить, что в южной части территории многие представители самого старшего поколения также довольно хорошо владеют литовским литературным языком. Большинство из них читает литовскую прессу, слушает радио, смотрит телевизионные передачи и в целом активно следит за литовской культурной жизнью. Некоторые лучше владеют литературным языком и чаще пользуются им, чем диалектом. Предпочтение, отдаваемое здесь литературному языку, следует объяснять прежде всего теми же причинами, по которым этот язык утверждается теперь во всех наших диалектах. С другой стороны, немалую роль играет и специфика местных условий: изолированность славянских языков этой территории-

¹ В настоящее время в Шальчининкском районе все предметы преподавались на литовском языке в комплектных средних школах Диевенишкес, Эйшишкес и Шальчининкая (то есть школах с параллельными классами, в которых преподавание ведется на польском и русском языках), восьмилетней школе в Пошконис, начальных школах в деревнях Даубутишкес и Казуляй Диевенишкской волости, а также в деревне Миштунай Дайнавской волости.

50

Эти литовские говоры могут поддерживать контакты с литовским языком лишь через литературный язык при посредстве радио, телевидения, печати и т. д. Таким образом, литературный язык, в свою очередь, вливает в эти говоры жизненные силы, позволяя им и дальше существовать.

Однако в целом литовский литературный язык как официальный административный язык здесь используется весьма ограниченно, поскольку, как мы уже упоминали, значительная часть местных жителей уже не говорит по-литовски.

д. Русский язык. Хотя до Второй мировой войны русский язык почти ни для кого из местных жителей не был родным, жителям этого края он не был и совершенно чужд. Многие мужчины из старшего поколения учились русскому в школах ещё в годы царской власти, освоили его во время службы в армии или в дальних поездках на казённые работы. Кроме того, даже не изучая русский нигде, но зная белорусский, благодаря генетическому родству этих языков можно довольно хорошо понимать русский, а немного потренировавшись — и объясняться на нём. Русский язык получил особое распространение в годы советского строя. Многоязычные жители этого края довольно легко и хорошо овладевают им в школах или слушая радио, смотря телепередачи и фильмы, работая, путешествуя или просто общаясь с людьми разных национальностей. Кроме того, в Шальчининкае и Эйшишкес живёт немало переселенцев из других республик, особенно из Беларуси, молодёжь которых говорит преимущественно уже по-русски. Правда, употребляемый здесь русский литературный язык иногда содержит некоторые примеси местных польского или белорусского языков. Будучи одним из важнейших языков администрации и часто выполняя роль международного языка, он довольно быстро распространяется не только как язык общественного общения, но и вообще как язык культуры. Поэтому становится всё больше и школ с русским языком обучения. Таким образом, русский язык здесь успешно замещает литовский и польский языки и отчасти ограничивает их употребление и распространение.

Функциональные отношения контактирующих языков

Каждый употребляемый здесь язык имеет свою определённую сферу употребления, зависящую от местных коллективов. Поскольку юго-восточный угол Литовской ССР образует не сообщество, говорящее на одном языке, а общность коллективов, связанных тесными хозяйственными и культурными контактами, то тесными отношениями связаны и обслуживающие эту общность языки. Иными словами, с точки зрения коммуникативного континуума языки или языковые системы, обслуживающие эту общность, взаимно образуют систему, или так называемую архисистему (Никольский Л. Б., 1976, 80).

В зависимости от выполняемых языками функций языковая ситуация может состоять из нескольких компонентов, обычно расположенных в определённом иерархическом порядке. Современную языковую ситуацию Юго-Восточной Литвы условно можно назвать трёхкомпонентной. Роль местных языков здесь выполняют литовский, белорусский и польский языки. Так называемым языком-макропосредником является русский язык. Вопрос о региональном языке несколько сложнее. В широком смысле функцию регионального языка следовало бы отвести литовскому литературному языку как административному, а в узком — польскому языку, наиболее распространённому здесь как языку общественного общения и местной администрации. Однако пока ни тот, ни другой, рассматриваемые по отдельности, не способны обслуживать всех жителей описываемого региона, говорящих на разных языках.

4*

51

Литовскому языку мешает выполнять эту роль зашедший слишком далеко процесс смены языка, а польскому — то, что он не успел повсеместно утвердиться. Один из наиболее широко употребляемых и понятных здесь языков — местный белорусский диалект, однако, не будучи ни официально утверждённым, ни кодифицированным, он не может выполнять все те функции, которые под силу только соответствующему литературному языку. Зато благодаря генетическому родству его употребление создаёт значительные возможности для усвоения русского языка. Таким образом, русский язык довольно часто используется не только как международный, то есть язык-макропосредник, но и как региональный. Следовательно, здесь начинает складываться в сущности двухкомпонентная языковая ситуация.

Билингвизм и диглоссия

Результатом взаимодействия коллективов, говорящих на разных языках или диалектах и нередко различающихся этническим и социальным происхождением, является не только языковая ситуация, но также билингвизм и диглоссия. В свою очередь, билингвизм или диглоссия обычно характеризуются как отражение той же языковой ситуации с точки зрения личности или индивида (Никольский Л. Б., 1976, 90).

Контакты языков, употребляемых в этом крае, проявляются в различных типах и разновидностях билингвизма. Здесь фактически нет людей, способных обходиться только одним каким-либо языком, то есть одноязычных, или монолингвов, за исключением, пожалуй, маленьких детей. Однако и местных жителей, одинаково хорошо владеющих двумя или всеми употребляемыми здесь языками (представителей так называемого координативного типа билингвизма), также немного. Большинство лучше владеет каким-либо одним, наиболее часто употребляемым или основным языком, а другими, употребляемыми реже или вторичными, обычно освоенными позднее, владеет хуже (это представители так называемого субординативного типа билингвизма). Поскольку употребляемые здесь языки занимают неодинаковое положение в речевой деятельности индивида или группы индивидов (эквивалентный билингвизм встречается редко), целесообразно говорить о функциональном билингвизме, точнее — о составном типе билингвизма, поскольку на начальной стадии билингвизма каждый язык употреблялся одними и теми же индивидами, в разных сферах деятельности, что нередко происходит и сейчас. А поскольку большинство индивидов, для которых родным является литовский язык, обычно знают и другие употребляемые здесь языки, тогда как представители других языков гораздо реже знают литовский и т. п., здесь преобладает так называемый тип одностороннего билингвизма.

Конкретные разновидности билингвизма обычно зависят от того, какой язык используется первым, от местности, где преобладает тот или иной язык, и нередко от возраста носителей. Например, для представителей старшего возраста, если учитывать частоту и первоочередность употребления языков на всей территории, характерны следующие разновидности билингвизма: белорусско-польский, литовско-белорусский, литовско-белорусско-польский, польско-белорусский, белорусско-польско-русский, белорусско-литовско-польский, реже литовско-польский, литовско-белорусско-польско-русский, польско-белорусско-русский и т. п. Для представителей младшего возраста характерен несколько иной порядок этих разновидностей билингвизма, учитывая, что во многих местах сократилось употребление литовского языка (особенно местного дзукского диалекта) как родного и первичного. Во многих местах его заменили белорусский и отчасти польский языки. Зато возросла роль литовского литературного языка (для части населения — как выученного, вторичного языка).

52

Кроме того, значительно расширились сферы употребления литературного польского (особенно в деревне) и русского (особенно в городах) языков.

Поскольку диглоссия по существу является более простым явлением (она охватывает подсистемы лишь одной языковой системы), чем билингвизм, различие между «билингвизмом без диглоссии» и «билингвизмом с диглоссией» не является существенным. Поэтому явления диглоссии (типы и разновидности) отдельно не рассматриваются подробно.

Хотя и кратко, здесь рассмотрена динамика типов и разновидностей как билингвизма, так и диглоссии; их развитие показывает, что в юго-восточной Литве происходит сложный процесс не только взаимодействия языков, но и их смены. Это явление не ново. Его истоки и причины следует искать не столько в настоящем, сколько в прошлом.

Важнейшие сведения об истории языковых контактов

Įvairių tyrinėjimų duomenimis (Būga K., 1961, 550; Топоров В. Н., Трубачев О. Н., 1962, 3–16, 236; Седов В. В., 1970, 191–192; Хабургаев Г. А., 1980, 45–60), seniau baltų gyventa žymiai toliau į rytus ir pietus, negu tiesiogiai liudija rašytiniai istorijos šaltiniai. Lietuvių etninė teritorija, formuojantis lietuvių tautybei, į pietus ir rytus yra siekusi taip pat toliau negu dabar (Łowmiański H., 1931, 53–56; Jasas R., 1965, 17). Tiesa, ši lietuvių ir rytinių slavų riba niekada nėra buvusi labai aiški ir pastovi, nes „čia buvo susidūrusios ir sumišusios dvi skirtingos gyventojų dalys, kurios kitados buvo sudariusios Lietuvos valstybę – lietuviai ir gudai (t. y. baltarusiai)“ (Jakubovskis J., 1921). Kitaip sakant, mišriai buvo gyvenama tam tikra vienur platesnė, kitur siauresnė pereinamoji lietuvių ir baltarusių paribio zona. Vietomis, ypač prie svarbesniųjų kelių, ji galėjo paplatėti ir dėl tam tikros abipusės gyventojų migracijos². Dėl įvairių istorinių politinio, ekonominio ir kultūrinio pobūdžio aplinkybių ši paribio juosta paprastai kito ne lietuvių elemento naudai (Jakubovskis J., 1921, 4).

Тем не менее до середины XIX в. литовский язык всё ещё преобладал во всём бывшем Виленском уезде, в значительной части Ошмянского уезда и в северной части Лидского уезда (Baliński M. i Lipiński T., 1846, 122, 251, 264). Ценные сведения об употреблении языков в части рассматриваемой нами территории — в Шальчининкском приходе (к нему в то время относился и филиал в Шальчининкеляй) — в 1827 г. представил местный настоятель П. Гринашкявичюс. Отметив, что «все крестьяне местного прихода говорят на родном литовском языке», далее он указал, что литовский язык к юго-востоку от Шальчининкая ещё употребляется в окрестностях Каулелишкес, Дивенишкес, Субатнинкай, Ивьи и вплоть до Немана (Ведомости, 1827, 5). Таким образом, населённые пункты Гервечяй, Лазунай и др., ныне известные как острова литовского языка, тогда ещё непосредственно соединялись с основным ареалом литовского языка.

Однако для значительной части местных жителей литовский язык уже тогда перестал быть единственным. Тот же П. Гринашкявичюс отметил, что литовские крестьяне «из-за близости виленских горо-

² Определённому проникновению восточнославянского элемента на юго-восточные литовские этнические земли могли способствовать столицы Великого княжества Литовского — Вильнюс и Тракай — как центры притяжения, а также пустующие земли и усадьбы, возникшие после войн и эпидемии чумы XVII–XVIII вв. (Baliński M. i Lipiński T., 1846 122–123; Dundulienė P., 1963, 105–122).

53

да и двух просёлочных дорог (wielkich traktów), пересекающих этот приход, также знают польский язык; только на нём они и молятся. Шляхта как окрестностей, так и всех фольварков совсем не знает литовского языка, говорит только по-польски». Ещё раз подчеркнув, что «родной язык простонародья местного прихода — литовский», он тут же указал, что «простонародье знает и даже между собой говорит на русинском (то есть белорусском. — A. V.) языке» (Ведомости, 1827, 5). Из этого видно, что все упомянутые языки здесь употреблялись в той или иной степени разграниченно. Все крестьяне говорили по-литовски, а помещики, шляхта и духовенство — по-польски. Поскольку местные помещики, шляхта и нередко духовенство не знали литовского, крестьяне, желая понимать их, были вынуждены учить язык, понятный высшим слоям. Однако большинство крестьян ещё не умело говорить по-польски, за исключением заученных наизусть молитв, поэтому, общаясь с представителями высших слоёв или приезжими, не знавшими литовского, они старались пользоваться местным белорусским говором, который уже ранее служил здесь средством контактов и в определённой мере региональным языком. Со временем этот местный белорусский говор, по-видимому, стали использовать как язык публичного общения, а затем он начал вытеснять литовский и из основной ячейки общества — семьи. Однако значительного упадка литовского языка ещё не наблюдается. В лучшем случае большинство местных жителей были двуязычными, а некоторые, возможно, и трёхъязычными.

В анкете об употреблении языков, заполненной в том же 1827 г. для Тургельского прихода, кратко и лаконично указано: «Литовский языковой диалект» («Dialekt mówienia litewskiego języka») (Ведомости, 1827, 7). Далее сообщается, что помещики и шляхта прихода говорят по-польски, а жители местечка — по-русски (то есть по-белорусски). Из этого следует заключить, что в то время здесь преобладал литовский дзукский говор, а жители местечка по крайней мере в публичном общении уже чаще пользовались местным белорусским говором.

В «Хронике» Эйшишкского прихода за 1849 г. указано, что «прихожане Эйшишек говорят на литовском, русском (то есть белорусском) и польском языках» (Kronika, 1848, A — 2667). Это замечание можно понимать двояко: либо эти три языка употреблялись в разных местах и в разных семьях как отдельные домашние языки, либо ими пользовались одни и те же жители. Хотя в отдельных деревнях или группах деревень местные жители здесь начали славянизироваться несколько раньше, в целом языковая ситуация мало отличалась, то есть по степени славянизации лишь ненамного опережала сходную языковую ситуацию в окрестностях Шальчининкая. По данным А. Риттиха (Риттих А. Ф., 1875), окрестности Руднинкай в третьей четверти XIX в. ещё оставались литовскими, а славянизировались в последней четверти того же века. По воспоминаниям старейших местных жителей, вплоть до начала XX в. ещё оставалось немало людей старшего возраста, понимавших литовский или даже говоривших на нём, в том числе в деревнях, где, согласно официальной статистике конца XIX в., литовскоговорящие уже не были зафиксированы (Anonim, 1898, 65 — 66; Rozwadowski J., 1904, 93. Первая всеобщая перепись, 1905).

Tiek vietos žmonių pasakojimu, tiek įvairių tyrinėjimų duomenimis (Turska H., 1939, 6 — 56; Zinkevičius Z., 1966, 24 — 31; Zinkevičius Z., 1976, 22 — 23; Vidugiris A., 1971, 236 — 248), lietuvių kalbos nykimas šiame Lietuvos kampe ypač suintensyvėjęs po baudžiavos panaikinimo (1861) ir 1863 — 1864 m. sukilimo, t. y. iš esmės tas suintensyvėjimas sutapo su kapitalistinių gamybinių santykių įsigalėjimu kaime ir su kovos paaštrėjimu tarp lenkiškos orientacijos dvarininkijos bei dvasi-

54

…нской, с одной стороны, и царскими чиновниками, с другой, за влияние на литовских крестьян. Языковая ситуация, уже отражавшая явно прогрессирующую смену языков, описана в отчёте о Шальчининкской волости за 1872 г., составленном по специальной программе, разосланной Русским географическим обществом. В этом отчёте указано: «Основные жители волости — литовцы, поэтому употребляется литовский язык. В некоторых местах говорят по-белорусски. Многие литовцы перенимают этот (т. е. белорусский) язык, и некоторые из них свободно на нём говорят» (Сведения, 1872, 11139). Из ответов по другим волостям той же анкеты видно, что подобное положение было и в других местах, например, в Бенекайнисе, Бутримонисе (Сведения, 1872, 11250) и др.

В то время особенно быстро славянизировались окрестности, расположенные ближе к Вильнюсу. О том, как быстро менялась этнолингвистическая ситуация в этом крае во второй половине XIX в., можно судить, сопоставив данные первой половины XIX в. с данными конца XIX в., локализованными на составленной Я. Розвадовским «Карте литовского языка в Виленской губернии» (на основе статистики, собранной А. Платером в 1890 г. и обработанной Анонимом в 1898 г.) (Anonim, 1898, 1—72; Rozwadowski J., 1904, 93). Несмотря на недостатки и тенденциозность этой статистики (Rozwadowski J., 1904, 89—93; Š-klys, 1903, 36), видно, что к концу XIX в. уже почти полностью славянизировалась или завершала славянизацию большая часть бывшего Виленского уезда, значительная часть Ошмянского и немалая часть Лидского уезда. В Юго-Восточной Литве менее всего славянизированной сохранилась лишь самая южная часть Виленского уезда, примерно совпадавшая с тогдашним приходом Шальчининкай и по церковно-административному делению относившаяся к Радунскому деканату.

К Радунскому деканату³, который в то время только начал несколько быстрее славянизироваться, относились также приходы Бутримонис (тогда филиал прихода Бенекайнис), Диевенишкес и Эйшишкес (последний тогда ещё включал нынешние приходы Калеснинкай и Пабаре) (Synodus, 1744, 64—69; Executorium, 1854, 10—61). К Ошмянскому деканату относился нынешний приход Норвилишкес, северо-западная часть которого теперь входит в состав окрестностей Диевенишкес. А приходы Руднинкай и Тургеляй, расположенные в северной части описываемой территории (к последнему долгое время относились нынешние приходы Акменине, Яшюнай и Таборишкес), входили в Виленский деканат (Synodus, 1744, 42, 53; Executorium, 1854, 10—61), где по-литовски умели говорить главным образом лишь люди старшего поколения или отдельные семьи⁴.

Следовательно, неодинаковая скорость процесса смены языков явно связана с границами церковно-административного деления. С другой стороны, значительную роль сыграл здесь и Вильнюс, который в то время был одним из важнейших очагов польской культуры в этом крае и существенно влиял на скорость славянизации ближайших окрестностей. Довольно быстро славянизировались и юго-восточные окраины, непосредственно соприкасавшиеся с территорией белорусского языка.

На самом деле литовский язык исчезал как на окраинах, так и в центре. Важнейшими очагами распространения славянских языков были имения, фольварки, шляхетские усадьбы, местечки и приходы

³ Во многих приходах, относившихся в то время к Радунскому деканату, до наших дней в той или иной степени сохранились люди, говорящие или понимающие по-литовски, например, в Армонишкес, Асавос, Бенекайнисе, Кауледишкес, Лазунай, Ноче, Пелесос, Радунь, Варанево и др.

⁴ По рассказам местных жителей, такие семьи или старики ещё сохранялись в первой половине XX в. в окрестностях Яшюнай, Пярудаминя, Тургеляй и др.

55

центры, где сосредоточилось больше царских административных и культурных учреждений и жили люди разных национальностей. Уже Э. Вольтер, побывавший в 1886 и 1893 гг. в Лидском и Ошмянском уездах, в окрестностях Бенекайниса, Диевенишкес, Эйшишкес, Канява, Радунь и других мест, обратил внимание на то, что ополячившаяся шляхта постоянно издевается над литовцами, обзывая их по-разному (Вольтер Э., 66). Однако, несмотря на насмешки, даже там, где преобладала шляхта, «всё же слышны литовская песня и речь — как домашний язык. Литовцы (а может быть, древние ятвяги) говорят на трёх языках: с начальником — по-русски или просто, т. е. по-белорусски, со священником — по-польски, а между собой — по-литовски, и даже громко, когда никто не смеётся. Даже на публичных собраниях можно услышать литовскую речь» (Вольтер Э., 66). К свидетельству Э. Вольтера можно добавить, что литовский язык притесняли не только простые шляхтичи, но и ополячившиеся высшие слои, а также царские чиновники — и уже с иной целью.

На языковую и национальную ориентацию многих окрестностей в то время большое влияние оказывали личная позиция и деятельность католического духовенства. Пользуясь почти неограниченным влиянием на крестьян, духовенство польской ориентации сыграло крайне отрицательную роль в процессе ассимиляции этого края. Оно добилось того, что многие крестьяне, ещё говорившие по-литовски, стали считать польский язык единственным языком, пригодным для публичного употребления, языком высших общественных слоёв, науки, религии, литературы и культуры вообще. Результатом такого убеждения стало резкое ускорение исчезновения «простонародного» литовского языка. Кроме того, принадлежность к католической вере нередко стали отождествлять с принадлежностью к польской нации. Такой взгляд сложился в годы царского гнёта, когда католицизм как «польская вера» (ср. распространённое здесь выражение «polska wiara») воспринимался как противоположность православию, т. е. государственной «русской вере». Поэтому большинство жителей, ориентируясь на вероисповедание и не считаясь ни со своим происхождением, ни с родным языком, стали считать себя поляками. И литовцам, и белорусам мешало считать свой язык основой национальной принадлежности бесправное положение этих языков и отрицательное отношение к ним господствующего класса и высших слоёв как к языкам «низшего» сословия, т. е. простонародья. А литовскому языку пришлось ещё хуже: полонизаторы старались навесить на него ярлык языка язычников, т. е. языка, которого доброму католику следует избегать. В результате у многих людей подлинное национальное самосознание фактически угасло, так и не успев пробудиться.

Сопутствовавшее этому, по выражению Х. Турской, «катастрофическое оставление литовского языка» (Turska H., 1939, 46) здесь в основном совпало с концом XIX и первой половиной XX в. По утверждению местных жителей, на большей части Шальчининкского района по-литовски говорили преимущественно до оккупации буржуазной Польшей (1920) или до Первой мировой войны (1914).

Правда, в начале оккупации многие наиболее стойкие крестьяне, несмотря на преследования, штрафы и тюрьмы, боролись за литовские школы и читальни, но в 1931— —1936 гг. они были полностью запрещены⁵. К сожалению, раздираемые противоположными национальными убеждениями и капиталистическими отношениями, литовцы этого края больше не могли сопротивляться и в конце концов отказались от своего языка и национальности. Большой ущерб существованию литовского языка

⁵ Таких школ или открывшихся на их месте после закрытия читален с 1922—1925 до 1931—1936 гг. в окрестностях Эйшишкес, Калеснинкай и Дайнава было 6, в окрестностях Бутримонис, Даучюнай и Гер ивишкес — 8, в окрестностях Диевенишкес и Пошконис — 11 (Martinkėnas V., 1970).

56

Этому способствовала и национальная рознь, разжигавшаяся националистами в годы Второй мировой войны. Чем меньше становилось в этом крае людей, говорящих по-литовски, тем тяжелее им приходилось. Тяжёлое бесправное положение, которое приходилось переносить местным жителям, говорившим по-литовски, кратко описал старый житель Шальчининкая Мацис Римпа (75 лет): «Tadū кас литувишка̄й дуде̄но, тай не жмогуус буво» (записано автором в 1963 г.).

Лишь в годы советского строя, когда коренным образом изменились политические, экономические, идеологические и культурные условия, изменились отношения между жителями, а национальная дискриминация литовцев лишилась своей основы.

Однако последствия прошлого сохранились. В результате длительной и систематически проводившейся политики ассимиляции со стороны высших слоёв и господствующего класса этнолингвистический облик этого края существенно изменился.

Неравномерные темпы славянизации объясняются усилением национального самосознания литовцев и влиянием отдельных деятелей их культуры⁵. В последнее время литовский язык, то есть традиционный местный дзукский диалект, почти полностью исчезает во всей центральной части рассматриваемой территории. Порой этот диалект из-за обилия славянских заимствований и ограниченной сферы применения перестают ценить даже сами его носители, правда, преимущественно люди уже польской ориентации. Большим авторитетом здесь пользуется лишь литовский литературный язык — один из языков администрации и старших классов школ; как учебный предмет он преподаётся также во всех школах этого края. Однако и сфера его практического применения здесь невелика, что, в свою очередь, ограничивает его общественный вес и влияние.

В этом отношении в последнее время условия здесь благоприятнее для славянских языков: польского, белорусского и русского. Говоря о специфических особенностях исчезновения литовского языка и утверждения славянских языков в этом крае, следует отметить, что здесь всё же быстрее распространялся не поощряемый польский, а белорусский язык, который словно преградил путь польскому. Утверждению белорусского языка здесь способствовало немало обстоятельств. Поскольку литовская этническая окраина издавна соприкасалась с территориями проживания белорусов, белорусский язык выполнял своеобразную функцию средства общения между ними, то есть был своего рода региональным языком. Местные литовцы, напротив, не имели таких контактов с польскими этническими территориями, а редких случайных встреч с польскоязычными помещиками или священнослужителями было недостаточно для хорошего овладения польским языком. Кроме того, из-за родства и обилия польских заимствований белорусский язык воспринимался как разновидность или диалект польского. Нейтрально называвшийся местным (тутейшым) или простым языком, он не ассоциировался с белорусским как языком отдельной народности. На белорусском здесь нередко говорила даже шляхта (Turska H., 1939, 32). Хотя белорусский язык распространялся быстрее польского, не успев обрести национальный резонанс (национальное самосознание белорусов, как и литовцев, по объективным причинам формировалось с опозданием), он не вступал в противоборство с польским, а превратился в его своеобразного союзника. Иначе говоря, в языковой полонизации населения он служил своего рода промежуточным, или переходным, языком, как и в других местах, где от литовского к польскому переходили также через белорусский (Turska H., 1939, 10).

⁶ Жители окрестностей Бутримониса и Гермишкес с уважением вспоминают культурную деятельность местных учителей Вероники Янкеляйтите (1888–1965) и Адомаса Микны (1892–1974). В окрестностях Диевенишкес положительную роль сыграла деятельность просветителя П. Бутвида, долгое время работавшего здесь (с 1885 г.) (Žiminskas J., 1944, 3), и других.

57

Польский язык, прежде бывший языком местных помещиков и церкви, распространился среди крестьян как язык общественной жизни главным образом в годы польской оккупации. Его старались изучать и использовать в различных сферах общественной жизни. До наших дней польский язык во многих местах остаётся языком общественной жизни большинства школ и местной администрации. Однако в быту он начинает укореняться лишь в последнее время, особенно в семьях молодого поколения. Поэтому, говоря о языковой полонизации местных жителей всего края, советские исследователи выделяют три периода: 1) до 1920 г., 2) с 1920 г. до Второй мировой войны и 3) послевоенные годы (Вярэніч В. Л., 1973, 5–21; Чекман В. Н., 1973, 42).

Авторитет русского языка с каждым годом растёт. Здесь он выполняет не только роль языка межнационального общения, но и становится одним из важнейших языков администрации, школы, науки и культуры в целом.

Несомненно, эта попытка обозреть развитие языковых отношений в юго-восточной Литве и представить схему контактов употребляемых здесь языков несколько упрощена и нуждается в постоянных дополнениях и поправках не только из-за недостатка соответствующих исследований, но и потому, что языковые отношения в этом районе чрезвычайно изменчивы и динамичны.

LITERATŪRA

Anonim. Obszar języka litewskiego w gubernii Wileńskiej. – Kn.: Materiały antropologiczno archeologiczne i etnograficzne. Kraków, 1898, t. 3.

Arumaa P. Litauische mundartliche Texte aus der Wilnaer Gegend mit grammatischen Anmerkungen. – Dorpat, 1930.

Baliński M. i Lipiński T. Starożytna Polska pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym. – Warszawa, 1846, t. 3.

Būga K. Rinktiniai raštai. – V., 1961, t. 3.

Būga K. Užrašai. 1906 (rankraštis). Vilniaus valstybinio V. Kapsuko universiteto Mokslinės bibliotekos Rankraščių skyrius. F. D–545, l. 26–27.

Dundulienė P. Badas ir maras Lietuvoje, feodalizmo laikais. – Lietuvos TSR Aukštųjų mokyklų mokslo darbai. Istorija, 1963, t. 4.

Ermanytė I., Eigminas K. Žemės kalba (vietovardžiai). – Kn.: Dieveniškės. V., 1968.

Executorium decretum de limitibus diocesis Vilnensis. – Vilnae, 1854.

Fraenkel E. Der Stand der Erforschung des im Wilnagebiete gesprochenen Litauischen. – Baltico-slavica. Wilno, 1936, t. 2.

Grinaveckienė E. Lietuvių ir slavų kalbų gramatinio kontaktavimo reiškiniai pietryčių Lietuvoje. – Kn.: Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai. V., 1969.

Jablonskis J. Dieveniškės. 1906 (rankraštis). Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Centrinės bibliotekos Rankraščių skyrius. F. JJ–37.

Jakubovskis J. Tautybių santykiai Lietuvoje prieš Liublino uniją. – K., 1921.

Jasas R. Lietuvių kilmė. – Kn.: Lietuvos TSR istorijos bruožai. K., 1965.

Kronika 1848. Vilniaus valstybinio V. Kapsuko universiteto Mokslinės bibliotekos Rankraščių skyrius. F. A.–2667.

Lipskienė J., Vidugiris A. Dieveniškių tarmė. – Kn.: Lietuvių gramatinė sandara. V., 1967

Lipskienė J. Frazeologizmai. – Kn.: Dieveniškės. V., 1968.

Łowmiański H. Studja nad początkami społeczeństwa i państwa Litewskiego. – Wilno, 1931, t. 1.

58

Martinkėnas V. Vilniaus krašto lietuviškos pradžios mokyklos ir skaityklos 1919–1939 metais: Medžiaga mokyklos istorijai (mašinraštis. V., 1970). – Lietuvos TSR Mokslų Akademijos Centrinės bibliotekos Rankraščių skyrius. F. 284–2.

Rozwadowski J. Mapa języka litewskiego w gubernii Wileńskiej. – In: Materiały i prace komisji językowej Akademii umiejętności w Krakowie. Kraków, 1904, t. 1.

Synodus diocesana Vilnensis. – Wilnae, MDCCXLIV (1744).

Š-klys. Prie statistikos Vilniaus gubernijoje. – Varpas, 1903, Nr. 2.

Turska H. O powstaniu polskich obszarów językowych na Wileńszczyźnie. – Wilno, 1939.

Vidugiris A. Pastabos apie tarmės leksiką. – Kn.: Dieveniškės. V., 1968.

Vidugiris A. Kalbų sąveikos klausimu. – Kn.: Dubingiai. V., 1971.

Wölter E. Zur Kunde der Wilnaer litauischen Dialekte. – Mitteilungen der litauischen litterarischen Gesellschaft. Heidelberg, 1895, 20.

Zdaniukiewicz A. A. Gwara Łopatowszczyzny. Fonetyka, fleksija, słownictwo. – Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk, 1972.

Ziminskas J. Eišiškių sritis tautinio atgimimo priešaušryje. – Ateitis, 1944, Nr. 51(354).

Zinkevicius Z. [Rec.:] Alojzy Adam Zdaniukiewicz, Gwara Łopatowszczyzny. – Baltistica, 1974, t. 10(2).

Zinkevicius Z. Lietuvių dialektologija. – V., 1966.

Zinkevicius Z. Lietuvių antroponimika. Vilniaus lietuvių asmenvardžiai XVII a. pradžioje. – V., 1977.

Ахманова О. С. Словарь лингвистических терминов. – М., 1966.

Ведомости о костелах и монастырях Виленской епархии. 1827. – Lietuvos TSR Centrinis-valstybinis istorinis archyvas. F 694, b. 1, Nr. 769.

Верениц В. Л. Польские говоры на территории СССР и задачи их изучения. – В кн.: Пытані мовазнаўства и методыкі выкладання моў. Мінск, 1965.

Вольтер Э. Рукописи. – Центральный архив АН СССР в Ленинграде. Ф. 178, оп. 1, № 66.

Вярэч В. Л. Польскія периферыйныя гаворкі на ўсходзе. – В кн.: Польские говоры в СССР. Минск, 1973, ч. 1.

Гринявецкене Е. И. Некоторые явления контактирования литовских и славянских говоров (на материале языковых контактов в юго-восточной Литве). – Балто-славянский сборник. М., 1972.

Гринявецкене Е. И., Ковальчук И. П., Манкевич Ю. Ф., Романович Е. М. Северо-западные белорусские говоры литовского пограничья. – Балто-славянский сборник. М., 1972.

Лекомцева М. И. О взаимодействии фонологических систем в районе балто-славянского пограничья. – Балто-славянский сборник. М., 1972, с. 116–134.

Лекомцева М. И. Система значений глагольных граммем в пограничных литовско-славянских говорах. – Балто-славянский сборник. М., 1972, с. 174–185.

Никольский Л. Б. Изучение языковой ситуации как прикладная языковая дисциплина. – В кн.: Проблемы изучения языковой ситуации и языковой вопрос в странах Азии и северной Африки. М., 1970.

Никольский Л. Б. Синхронная социолингвистика. – М., 1976.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи в 1897 г. Виленская губерния. – Вильна, 1905.

Риттих А. Ф. Этнографическая карта Европейской России. – СПб., 1875.

Сведения о состоянии сельского хозяйства и промышленности. – Vilniaus valstybinio V. Kapsuko universiteto Mokslinės bibliotekos Rankraščių skyrius. F. A–63, A–64, b. 11139, 112507.

Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. – М., 1970.

Судник Т. М., Толстая С. М., Топоров В. Н. К характеристике южной части балтийско-славянского языкового союза. – Советское славяноведение, 1967, № 2.

Судник Т. М. Диалекты литовско-славянского пограничья: Очерки фонологических систем. – М., 1975.

59

Топоров В. Н., Трубачев О. Н. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. — М., 1962.

Хабургаев Г. А. Становление русского языка. — М., 1980.

Чекман В. Н. Фонетические особенности говоров села Колесники Эйшишкского района Лятовской ССР. — В кн.: Польские говоры в СССР. Минск, 1973, ч. 1.

А. ВИДУГИРИС

О КОНТАКТИРОВАНИИ ЯЗЫКОВ В ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЛИТВЕ

Резюме

В статье в социологическом аспекте характеризуется функциональное контактирование языков, или т.н. языковая ситуация, и прослеживается его образование на территории юго-восточной Литвы, по существу совпадающей с территорией нынешнего Шальчининского района, в состав которого вошли разные местности бывших Виленского (Вильнюсского), Тракайского, Лидского и Ошмянского уездов. Здесь взаимодействуют местные диалекты литовского, белорусского и польского языков, их литературные варианты и русский язык. Результаты этого взаимодействия постоянно привлекают внимание лингвистов разных стран.

По функциям, которые выполняют употребляемые на указанной территории языки, в сущности формируется двухкомпонентная ситуация: функцию местных языков выполняют литовский, белорусский и польский диалекты, а языка-макропосредника и (нередко) регионального языка — русский язык. Исполнять роль регионального языка — как третьего компонента — литовскому литературному языку мешает то обстоятельство, что на значительной части указанной территории местный литовский диалект подвергся сильной ассимиляции; польскому же языку препятствует то, что он не успел укрепиться во всех сферах общения.

Во второй половине XIX в. преобладавший на данной территории литовский язык стал быстро вытесняться славянскими языками. Этот процесс объясняется ассимиляторской политикой, проводившейся правительством царской России. В конце XIX—начале XX в. в северной и северо-восточной части указанной территории произошла полонизация местного населения, распространившаяся вскоре и на остальную — южную и юго-западную часть. Характерно, что большинство местных жителей под воздействием внушения местного дворянства и реакционного духовенства стали считать себя поляками, хотя в быту продолжали употреблять литовский язык. Таких людей еще немало среди представителей старшего поколения жителей южной части исследуемой территории.

В процессе полонизации населения взамен литовского языка быстрее распространялся не польский, а местный белорусский диалект, который на литовско-белорусском пограничье и ранее играл определенную роль в качестве контактного языка. Запоздалым развитием белорусского национального самосознания объясняется тот факт, что данный язык местным населением по существу не считался языком белорусов как отдельной нации, а воспринимался (из-за генетической близости и обилия полонизмов) как своеобразная разновидность или диалект польского языка. В процессе языковой полонизации местного населения он играл роль посредника или переходного языка. Поэтому местный белорусский диалект и теперь не имеет заметного общественного веса, хотя в то же время является одним из наиболее распространенных в общении языков.

Польский язык, раньше бывший языком местного дворянства и духовенства, среди крестьян распространялся главным образом как официальный язык в годы т. н. польской оккупации (1920—1939). В эти годы местное население стремилось пользоваться им в разных сферах жизни, хотя языком семьи он стал только в ограниченном масштабе. В настоящее время на большой части указанной территории польский язык является языком местной администрации, многочисленных школ и культурно-просветительских учреждений.

60

A. VIDUGIRIS

ÜBER DIE KONTAKTE DER SPRACHEN IM SÜDÖSTLICHEN LITAUEN

Zusammenfassung

Im Artikel wird im rein soziologischen Aspekt der funktionelle Kontakt der Sprachen oder die sogenannte sprachliche Situation charakterisiert und ihre Bildung auf dem Territorium des südöstlichen Litauens verfolgt, das im wesentlichen mit der administrativen Fläche des Schaltschininkai – Bezirks zusammenfällt, dessen Bestandteile verschiedene Umgebungen der ehemaligen Bezirke von Vilnius, Trakai, Lida und Aschmena sind. Auf dem oben genannten Territorium wirken örtliche Dialekte der litauischen, belorussischen und polnischen Sprachen, ihre literarischen Varianten, sowie die russische Sprache zusammen. Die Ergebnisse der Zusammenwirkung dieser Sprachen fesseln ständig Aufmerksamkeit der Sprachforscher aus verschiedenen Ländern.

Gemäß den Funktionen der gebrauchten Sprachen formiert sich hier im wesentlichen aus zwei Komponenten bestehende sprachliche Situation: die Funktion der örtlichen Sprachen erfüllen die litauischen, belorussischen und polnischen Dialekte, die Funktion der Sprache – des Makrovermittlers und ziemlich oft die Funktion der regionalen Sprache erfüllt aber die russische Sprache. Der litauischen literarischen Sprache hindert die Rolle der regionalen Sprache – als der dritten Komponente – zu erfüllen der Umstand, daß hier auf dem großen Teil des Territoriums die Assimilation des litauischen Dialektes zu viel weit von sich gegangen ist, und der polnischen Sprache – weil sie nicht zurechtkam, in allen Bereichen des Verkehrs sich zu befestigen.

Wegen der assimilatorischen Politik, die eine lange Zeit die herrschenden Klassen führten, wurde hier überall noch in der zweiten Hälfte des XIX. Jh. vorherrschende litauische Sprache schnell von den slawischen Sprachen verdrängt. Am Ende des XIX. Jh. und am Anfang des XX. Jh. ist die Polonisierung der örtlichen Bevölkerung auf dem nördlichen und nordöstlichen Teil des genannten Territoriums geschehen, und in schnellem Tempo umfaßte sie den übriggebliebenen südlichen und südwestlichen Teil. Es ist bezeichnend, daß die Mehrheit der örtlichen Bevölkerung unter der aktiven Suggestion des örtlichen Adels und der reaktionären Geistlichkeit sich zu den Polen zu zählen begann, obwohl sie mit einander noch litauisch sprachen. Solche Vertreter besonders der älteren Generation gibt es auch gegenwärtig viel genug im südlichen Teil des Territoriums, das erforscht wird.

Während des Prozesses der Polonisierung der örtlichen Bevölkerung verbreitete sich schneller anstatt der litauischen Sprache nicht die protegierte polnische Sprache, sondern der örtliche belorussische Dialekt, der auf dem litauisch-belorussischen Grenzgebiet schon früher bestimmte Rolle der regionalen Sprache gespielt hatte. Wegen der verspäteten Entwicklung des belorussischen nationalen Selbstbewußtseins wurde diese Sprache von der örtlichen Bevölkerung nicht für die Sprache der Belorussen als der einzelnen Nation, sondern wegen der genetischen Nähe und dem Überfluß an Polonismen für eigenartige Abart oder einen Dialekt der polnischen Sprache gehalten. Für die sprachliche Polonisierung der örtlichen Bevölkerung diente sie als ein bestimmter Vermittler oder als eine Übergangssprache. Deshalb hat der örtliche belorussische Dialekt auch jetzt kein bemerkbares gesellschaftliches Gewicht, obwohl er gleichzeitig eine der am meisten im Verkehr gebrauchten Sprachen ist.

Die polnische Sprache, die früher Sprache des örtlichen Adels und der Geistlichkeit war, verbreitete sich unter den Bauern hauptsächlich als gesellschaftliche Sprache in den Jahren der sogenannten polnischen Okkupation (1920–1939). In diesen Jahren strebte die örtliche Bevölkerung nach ihrer Beherrschung und nach ihrem Gebrauch in verschiedenen Bereichen des Lebens, obwohl zu der Familiensprache sie nur im beschränkten Maße wurde. Gegenwärtig ist die polnische Sprache im großen Teil des genannten Territoriums die Sprache der örtlichen Administration, vieler Schulen und der Kultur.

-2-