LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

II

JUOZAS ABARAVČIUS

СТРАТЕГИЯ МЕТАФОРИЗАЦИИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ю. БАЛТУШИСА

О метафоре написано много. Подсчитано, что если количество работ, посвящённых метафоре, будет расти такими же темпами, как сейчас, то в 2039 г. общее число исследователей метафоры превысит численность населения мира в том году¹. В такой прогноз трудно поверить. Но и отдельные библиографии приводят впечатляющие цифры работ о метафоре. Так, в библиографии В. Шиблса за 1971 г., охватывающей работы на западных языках, метафоре посвящено 3 тысячи позиций². Поэтому даже выдающийся метафоролог не всегда может питать иллюзию, будто говорит то, что ещё не вошло в теорию метафоры.

Не претендуя здесь на значительную теоретическую новизну, мы пытаемся рассмотреть метафору в произведениях Ю. Балтушиса с точки зрения коммуникативной стратегии. Под стратегией здесь понимается такая организация языковых единиц, такое их расположение в соответствии с замыслом и планом писателя, посредством которых не только передаётся художественная информация, но и стремятся воздействовать на восприятие и реакции читателя.

«Коммуникация» и «метафора». Что общего может быть между этими понятиями? Может ли метафора быть надёжным средством коммуникации? Ведь употребить метафору — значит употребить слово не в его прямом значении, то есть, говоря словами Ю. Пикчилингиса, «произвести переворот в его семантике». Она служит средством вторичной номинации и характеристики. Обоснованно утверждается, что семантическая двойственность метафоры не согласуется с обычным коммуникативным назначением основных элементов предложения — субъекта и предиката: для обозначения предмета речи она слишком субъективна, а для выражения предиката — чрезмерно «туманна», неоднозначна³. Однако с точки зрения художественной коммуникации метафора текста представляет собой прагматическую инструкцию читателю. Кажется, метко формулирует её А. Окопень-Славинская: я сознательно говорю именно таким необычным (метафорическим) образом: хочу, чтобы ты понял, что я намерен этим сказать⁴.

Во многих случаях метафору в произведениях Ю. Балтушиса можно было бы аналогичным образом описать следующей условно абстрагированной прагматической инструкцией читателю: это я намеренно пишу метафорически, потому что хочу таким образом передать по-своему воспринятую и прочувствованную сущность изображаемых явлений. Читатель, запомни то, что сказано словом в переносном значении

¹ См. Slawiński J. Prawdziwie poruszeni informacją. — Teksty: Teoria literatury. Krytyka. Interpretacja, 1980, Nr. 6 (54), s. 1.

² Shibles W. A. Metaphor: An Annotated Bibliography and History. — Whitewater (Wisconsin), 1971.

³ Арутюнова Н. Д. Метафора. — В кн.: Русский язык. Энциклопедия. М., 1979, с. 140.

⁴ Okopien-Slawinska A. Metafora bez granic. — Teksty..., 1980, Nr. 6 (54), s. 26.

71

и его контекстом. Такая стратегическая прагматическая установка на метафоризацию, я бы сказал, основана на множестве метафор-персонификаций, особенно развернутых. Типичным здесь был бы следующий пример:

Лес заплакал.

Большие прозрачные слезы дрожали на каждой веточке и каждом листочке, струились по шероховатому изгибистому стволу, серебрили косы вереска, цеплялись за молодые побеги сосен и долго висели, свисая с кончиков иголок, а потом падали на землю, глухо шлепаясь о волчью траву.

Плакал лес R IV 55⁵.

Чтобы понять, почему писатель неожиданно меняет код мысли — вместо того чтобы изображать довольно сильный дождь (ведь «надвигаются черные, густые тучи» и уже «начало моросить»), он заставляет лес «заплакать», а развернутая метафора изображает «его слезы», — необходимо оценить все сигналы семантической значимости такой информации. И не только те, что передаются персонификацией и ее компонентами («лес заплакал», «большие прозрачные его слезы», «плакал лес»…), но и семантические импульсы более широкого контекста («солнце встает каким-то желтоватым, сонным», «мечутся беспокойные вороны», «трава у дорожки так глухо шелестит», «дождь глухо шуршит в листве» и др.). Всей этой совокупностью сигналов значимости содержания, художественной цельностью образа и деталей писатель словно говорит: лес оплакивает лучшего «человека» пастушка Йонаса. Следовательно, чтобы как следует понять, что писатель закодировал метафорическим контекстом, необходимо иметь в виду называемый интерпретатором текста «горизонт значений» метафоры, или, иначе говоря, «ореол ассоциаций». Очевидно, чтобы стратегические установки писателя, прагматическая инструкция были осмысленно закодированы в метафорическом контексте и впоследствии выявили желаемый горизонт значений и ассоциаций, необходимы определенные условия. Прежде всего должны быть «экспонированы» надежные сигналы семантической связности и контекстуальной мотивированности⁶ — взаимосвязанные компоненты значимого смысла, сформированные самой метафорой, ее окружением и их взаимодействием.

Читателю особенно важно быть внимательным, когда метафоризация — что свойственно Ю. Балтуйсису — происходит одновременно, охватывая несколько номинаций, названий реалий, но контекстуальная мотивированность объединяет семантические сигналы значимости содержания в единое целое. Такую метафоризацию находим, например, в «Сказании о Юзе». Вспомним картины в конце романа, когда «пришла еще одна зима». «Нежданная, незваная. Сначала тучи, налившиеся до непереносимой тяжести, свинцовые. Не скользили по небу, а прижимали брюхами землю и прорывались, обрушившись на поля за Кайрабале и на саму Кайрабале. И не ливнями и не прорехами хлестали, а настоящий потоп низвергали, ревущий из своих недр». Далее изображается, как жгучие ветры накрыли, замели Кайрабале, как все живое под ее льдом сковал трескучий мороз, как вокруг «выли и плакали волки по ночам». И наконец, картины, увиденные Юзой «в полусне», «лишившись сна», — видения и реальность. «Молодой [месяц], озаренный первыми морозами, настоящий жених, собравшийся свататься. Подобрался к окнам избы, настойчиво заглядывал внутрь. Молчит и смотрит. Смотрит. И изба будто уже не та. Словно видит сон, словно чего-то ждет R VI 248.

⁵ Здесь и далее примеры приводятся из «Сочинений» писателя (R): Baltušis J. Raštai. — V., 1981–1983, т. 1–8 (римская цифра обозначает том, арабская — страницу).

⁶ Okopien-Sławińska A. Op. cit., s. 27.

72

Так, посредством не слишком уравновешенного, преимущественно одновременного, ассоциативного и ситуативного очеловечивания явлений действительности, связанных с мироощущением Юзы, а также развернутой метафоризации читателя подготавливают к приходу Винчюне и последнему ее разговору с Юзой.

Метафора особенно интенсифицирует семантические процессы, на которые «стратегически» ориентирован весь языковой механизм произведения. Велика, например, способность метафоры усиливать и менять тональность повествования. Так, после того как «лес заплакал», конкретный, реалистический способ изображения сменяется более скорбной, лирической тональностью. А упомянутые олицетворенные образы явлений природы и метафорическое описание видений Юзы усиливают тональность неопределенного ожидания, позднее переходящую в суровый тон разговора Винчюне с Юзой.

Характерно и то, что, прибегая к метафоризации, писатель создает индивидуальный «характер» явлений и проявлений природы:

«... стоит белорубашечная береза, словно косарь летним утром, вздрагивает осина, как браненная девушка, а там, гляди, остановилась молодая ясеневая поросль, жмется крушина к тоненькой вербе...» R IV 42.

Для такой метафоризации характерны перечисления проявлений одновременно происходящего «дела природы», пластичность рельефных деталей картины, индивидуальные «характеры» деревьев, растений и животных, созданные путем метафоризации и олицетворения внимательно подмеченных особенностей («стоит белорубашечная береза», «вздрагивает осина»...). А субъективное соединение особенностей таких характеров и признаков своеобразия в образ предмета и целого придает ему индивидуальность и неповторимость.

Иногда при метафоризации активизируются семы слова, придающие детали значение символа. Согласно народной символике, таким значением обладает кровь верб — вербы, зимой красно «настоящими шапками цветов» цветущие вербы. Ср.: Уже в первое лето после крови верб война обрушилась людям на головы R VI 143.

Смысл развернутых метафор и символов можно выявить, опираясь на сигналы о значимости содержания художественной информации, исходящие из семантических потенций слова и их взаимодействия с контекстом. Горизонт значений, возникающий из этого взаимодействия, как и стратегические установки писателя, полезно иметь в виду даже при исправлении отдельного слова текста. И пока еще абстрактные утверждения о стратегических установках можно конкретизировать. Ведь у нас есть и собственные мысли писателя об отдельных образах, деталях произведений и т. п. Некоторые из таких мыслей писателя можно с полным основанием считать типичным толкованием «прагматической инструкции». Здесь уместно вспомнить полемику, возникшую из-за некоторых исправлений языка «Проданных лет». Академик Й. Балчиконис, как известно, среди прочего исправил и такое предложение из упомянутого романа: «в тени малинника поет (= жужжит, звенит) пьяный от солнца комар»⁷. Писатель Ю. Балтушис не раз вспоминал об этом исправлении. «Едва я вписал в „Проданные лета“ предложение, — объяснял писатель, — „в тени малинника поет пьяный от солнца комар“, мне тут же объяснили, что комар не может петь, он может только жужжать». Писатель благодарен ученым-языковедам, раскрывшим «великую тайну комариного жужжания», но не может воспользоваться их доказательствами, поскольку, если написать «жужжит пьяный от солнца комар», умаля-

⁷ Balčikonis J. Šis tas dėl „Parduotų vasarų“ kalbos. — Kn.: Rinktiniai raštai. V., 1978, t. 1, p. 288.

73

… возникающий художественный образ, изображающий «опьяняющую красоту летнего полдня, неисчерпаемое изобилие солнечного тепла, великий праздник всей природы». А такой образ писателю нужно было подчеркнуть ничтожность старого Дирды. Не случайно ведь вслед за этим образом следуют болезнь и смерть Дирды⁸. Итак, высказана вполне конкретная прагматическая «директива» писателя о том, как следует понимать выбранное метафорическое, олицетворённое значение слова. Читатель, разумеется, может опираться лишь на абстрагированную из произведения, его фрагмента подобную «директиву». Но опираться на неё необходимо.

Здесь не ставится целью выступить каким-либо арбитром в полемике, тем более произнести последнее слово. Но, кажется, воля писателя такова: комар может и петь. Такой вариант значения здесь предполагает даже минимальный контекст «опьянённый солнцем». Иначе — не принимая во внимание специфику беллетристики, мотивацию метафоризации, её цели, — можно требовать, хотя вряд ли это будет уважением права на персонификацию, антропоморфизацию, чтобы природные существа «говорили» только «своим голосом», — например, волки не «играли бы и выли по ночам», а выли, а мерин не «вздыхал бы, а ржал в конюшне». А писатель своё кредо — «только...» — порой мотивирует и подчёркивает последовательнее. Вот как он начинает главу романа: «И услышал однажды ночью: вздыхает мерин в конюшне. Тяжело вздыхает. Голосом настоящего человека» R VI 101.

Справедливо утверждают, что метафоризация стимулируется свойствами реалий, а не значением слова⁹. Это особенно верно в отношении стимулов метафорики Ю. Балтушиса. Во многих случаях писатель словно «рисует с натуры» метафорический рельефный образ, вызванный непосредственным впечатлением. Вот какой пластичный образ облаков, увиденных во время полёта в Америку:

„... а внизу, насколько хватает глаз, раскинулись тихие снежные поля облаков. То там, то здесь вверх прорываются фантастические скалы, местами вытягиваются горные хребты с глубокими тёмными ущельями и пологими предгорьями, а в другом месте, глядишь, поднимают к солнцу иссохшие руки добродушные великаны...“ R III 112.

Осмысляя спонтанно возникшее у писателя впечатление, метафоры часто в сжатом виде передают факт действительности, несущий отпечаток ситуационного восприятия. Вот как осмысляется мгновенное впечатление в контексте, где изображено, как Юза хочет вытащить из трясины труп Карусе:

Даже Карусе вздохнула. Словно и впрямь вздохнула. И ждала, что Юза уложит её в гроб, сколоченный собственными руками из смолистых щепок R VI 87.

Метафора помогает осмыслить то, что и без того удерживает внимание читателя. Будучи своеобразной доминантой мысли, она при этом хорошо сочетается с реальными понятиями.

Разумеется, художественное пространство текста, на которое семантически воздействует метафора, становится важным смысловым структурным элементом целого. Параллелизм между основным значением метафоризируемого слова и модифицированным, переносным значением создаёт двойственность референции, а вместе с тем и эмфазу, возникающую вследствие сопоставления нового метафорического «видения» с привычным восприятием. Например:

Юза зачерпнул кусочком сот этой кашицы, и она попала ему в рот, на язык и под язык. И сразу в глазах у него сверкнули молнии, да такие, что земля закачалась под ногами и ноч-

⁸ Baltušis J. Apie kūrybinį darbą. – Kn.: Raštai. V., 1959, t. 3, p. 71–72.

⁹ Арутюнова Н. Д. Указ. соч., с. 140.

74

ть обрушилась сверху. Не добравшись даже до колодца, Юза бросился ничком к Павирве. (...) долго пил воду, отдававшую илом, а руками зачерпывал ее и обливался, где мог дотянуться, пока не рассеялись молнии и он снова не увидел солнце над Кайрабале R VI 108–109.

Как видно из этого и множества других примеров, метафора — это средство гармонизации, служащее сигналом важности содержания; элементы располагаются в ней по нарастающей или убывающей значимости.

Значительная часть метафор в произведениях Ю. Балту́шиса выполняет функцию характеристики личности, описывает внешние и внутренние качества. Например:

С того вечера Казите ходила мрачная, будто в воду опущенная. R V 233. Старуха стала совсем плоха: лицо — сплошь земляного цвета, губы белесые, в уголках почернели. R V 115. Юза давно молчит, гнев в нем нарастает. R VI 106. Словно живая, стояла перед глазами [Винчюне] все эти годы в Кайрабале. Десятки долгих лет, острою крапивой въевшись в самую кровь Юзы, невыкорчевываемая, не смываемая соленейшим потом… R VI 148.

Характеризовать ощущения человека помогают синестетические метафоры, основанные на взаимодействии значений слов, относящихся к разным сенсорным тематическим группам. В их основе чаще лежат «видимые» запахи (ср.: «…горькую полынь и терпелую руту, затонувшие в огромном смоляном омуте, можно было уловить носом» R V 141), реже — слышимые образы и другие «сочетания ощущений».

Разумеется, не следует утверждать, что все метафоры Ю. Балту́шиса чрезвычайно оригинальны. Некоторые из них, особенно связанные с изображением жизненного уклада людей (а не природной стихии), представляют собой условные образы. В основе таких образов обычно лежит использование народных постулатов метафоризации; нередко они приобретают характер устойчивых стереотипов. Правда, во многих случаях образ стереотипа активизируется, «обновляется» и благодаря необычному контексту приобретает суггестивность. Вспомним стереотипные метафоры из уже приведенного примера — «молнии в глазах», «земля качалась под ногами», «ночь обрушилась», «молнии рассеялись». Их активизируют необычная ситуация и контекст, а также элемент гиперболы.

Писатель не избегает обращения к народной символике и семантике условных образов. Такую метафоризацию можно было бы условно охарактеризовать следующей стратегической установкой писателя: он пользовался более универсальными средствами народной метафоризации и другими способами выражения, поскольку они обладают выразительностью, средствами смысловой конденсации и суггестивности, не уступающими самым оригинальным приемам. Эти средства соответствуют предметно-конкретному способу изображения писателя и образному характеру его мышления. Всего несколько примеров: «До осени пролежал Алексюкас, пока не затянулись раны R I 235. Лаукене разбушевалась R I 255. И видел: здесь он (Юза) уже чужой, отрезанный ломоть R VI 38. Не сказать, чтобы она пылала любовью, а все же любовь терзала ее, не вырвалась наружу, и жалости к Юзе не заглушила…» R VI 39.

Основа таких метафор — условные образы и представления. Но их сочетание и контекстуальное осмысление все же отражают определенное понимание явлений мира и их интерпретацию, во многом показывают идущее из традиции «одухотворение» явлений быта и культуры, придают им универсум, отличный от реального. И таким образом, сочетая стереотипные, условные средства выражения мысли с оригинальными, писатель создает отнюдь не стереотипный, нестандартный эффект. Разумеется, традиц-

75

Некреативное использование средств выражения может усиливать инерцию мысли. Писатель избегает этого, развивая образную основу стереотипов и весьма субъективно соединяя их в художественное целое. Кроме того, инерцию мысли сильнее внушают не метафоризация, а проявления метонимии. По словам Зиомека, метафора стремится «переклассифицировать уже познанный мир», тогда как метонимия представляет собой своего рода запись культурных текстов. Ведь её переносная семантика с ограниченной и точной коннотацией заимствуется из парадигмы. Поэтому метонимия гораздо консервативнее¹⁰.

Уже давно утвердился взгляд, согласно которому метафора преобладает в поэзии, а метонимия — в прозе. В произведениях Ю. Балтусиса преобладает метонимический способ мышления, а значит, и метонимическая семантическая фигура. С её традиционным консерватизмом можно связать и более высокую опасность инерции мысли писателя. Однако сама фигура может быть и ни при чём. Важно, как она употребляется.

В целом горизонт метафорических значений и ассоциаций в произведениях Ю. Балтусиса особенно широк там, где пластично, ярко, словно в стереоскопе, изображены картины природы, где они олицетворяются, «одухотворяются». Метафоры, особенно развёрнутые, здесь необычайно активизируют семантические процессы контекстов, связанные со стратегическими установками писателя. Меньше оригинальных метафор писатель создаёт там, где изображает быт людей, жизнь персонажей. Писатель широко опирается и на семантику конвенциональных метафорических образов, на символику народного происхождения. Активизируется традиционная ассоциативность значений таких средств, творчески развивается их семантика.

СТРАТЕГИЯ МЕТАФОРИЗАЦИИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ю. БАЛТУШИСА

Резюме

В статье рассматривается самобытность метафоризации в произведениях Ю. Балту-шиса. В аспекте коммуникативной стратегии автора метафоры, особенно развернутые, необычно интенсифицируют семантические процессы – усиливают или меняют тональность (иногда код) повествования, актуализируют символические смыслы и ассоциации народных номинаций явлений, являются средством гармонизации сигналов „важности“ содержания и средств его выражения. Посредством метафор рисуются яркие индивидуализированные реалии природы. Воплощая спонтанно возникшее впечатление, метафора часто является конденсацией характеристики какого-либо явления, факта и его ситуационного восприятия. При изображении быта людей писатель творчески использует и развивает семантику конвенциональных метафорических и символических образов.

¹⁰ Žr. ir plg. Ziomek J. Metafora a metonimia. – Pamiętnik Literacki, 1984, XXV, z’ 1, s. 206.