ФОНЕТИКА, МОРФОЛОГИЯ И ЛЕКСИКА УОДЕГЕНСКОГО ГОВОРА В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
Уодегяны (офиц. Viuodigėni) — деревня в Латвийской ССР, Краславский район, Удрская волость, в 60 км к северо-востоку от границы Литовской ССР и в 40 км от Даугавпилса, в 7 км к северу от Даугавы. Говор пока не отмечен на важнейших диалектологических картах, он описывается впервые. В 1877 г. в Уодегянах было 23 двора, в 1900 г. — 43, в 1925 г. — 33, в 1986 г. — 20 (40 жителей).
На литовском языке (на виленском диалекте) в тех окрестностях говорят с XII–XVIII вв. До середины XIX в. Уодегяны были связаны с основной территорией литовского языка. В 1925 г. в окрестностях могли говорить по-литовски 300 человек, в 1986 г. — 5 (еще 4 жили в других местах). Постепенно перестали говорить по-литовски примерно в 1929–1935 гг., когда деревня расселилась по отдельным хуторам. Сейчас по-литовски между собой говорят редко.
В первой половине XX в. литовские деревни в южной части Краславского края (Аугустинишки, Мисюнай и др.) обелорусились, а северные (Уодегяны и др.) — в основном завершили латышизацию. В 1984 г. в Уодегянах угасла последняя семья, говорившая дома по-литовски. Один и тот же человек пользуется двумя, иногда и тремя языками: помимо местного латгальского говора, время от времени — латышским и русским литературным языком (выученными главным образом в школе); некоторые жители старшего поколения еще знают литовский, белорусский и польский языки. Цель статьи — описать традиционный литовский говор в условиях активного двуязычия и многоязычия, пытаясь отделить наиболее существенные элементы латышского и белорусского языков.
Уодегяны — самый интересный говор латышских литовцев, последняя виленская деревня в Латгалии. Говор исследуется с 1977 г.; в основу положены записи на магнитофонную ленту общей продолжительностью 2200 минут. Основные информанты говора — Геновева Мисюниене (1891–1984), ее дочь Елена (Геля) Мисюнайте (род. в 1922 г.) и Регина Савицкене (1889–1978).
Слова, записанные в Уодегянах для «Словаря литовского языка», обозначаются сокращением Kr (ближайшие окрестности Краславы). Краслава находится в 10 км к востоку от Уодегян, и термин «литовцы Краславских окрестностей» мы сейчас употребляем как исторический, включающий, помимо Уодегян, и другие исчезнувшие литовские деревни тех окрестностей.
В научной литературе литовцы Краславских окрестностей (7 крупных деревень, где говорили по-литовски) впервые, по-видимому, упоминаются в 1883 г. (Manteuffel, 1883, p. 619). В 1892 г. те же сведения в сокращенном виде повторил А. Биленштейн (Bielenstein, 1892, p. 13), а в 1924 г. — К. Буга (Būga, 1961, p. 570). О том, что в 1925 г. в Мулкиях и Уодегянах говорили по-литовски (te dzivo leisi), указал Я. Эндзелин (Endzelīns, 1981, p. 279–280). В 1925 г. по-литовски говорили в 12 населенных пунктах окрестностей, однако литовцы составляли большинство только в Уодегянах, Мисюнаях и Навиках (ср. Garšva, 1984 a, p. 88).
73
Page 2
Одна из самых загадочных проблем литовцев окрестностей Краславы — время их переселения. Оно может относиться к XII—XV векам: тогда эти жители были бы ровесниками литовцев многих северных и юго-западных районов Литвы и занимали бы весьма важное место в нашем языкознании и истории (ср. Garšva, 1984 a, с. 85—90).
Kol kas seniausioje rašto žinutėje (Manteuffel, 1883, p. 619) nurodyta, kad XIX a. pradžioje minėti kaimai šnekėjo lietuviškai, įmaišydami latviškų ir baltarusiškų žodžių. Šie lietuviški kaimai ir jų kalbos skoliniai staigiai susiformuoti negalėjo. Nėra nė mažiausios abejonės, jog Kraslavos apylinkėje lietuviai gyvena bent nuo XVIII a. Pirmajame smulkesniame Latgalos žemių apraše (Brėžgo, 1943, p. 105, 108, 109 ir t. t.; dar plg. Zeps, 1984, p. 27, 323, 560 ir t. t.) 1784 m. minimi Augustišniai, Misiūnai, Uodegėnai ir kiti (Аузецманишки, Мисани, Аудегани), kuriems vardus galėjo duoti tik lietuviai. 1731 m. užrašytos Uodegėnų pievos Lūkštai (Lukszty), Andzuliški.
Литовцы могли жить в Уодегенах и на протяжении всего XVII века. В Извальте жили по меньшей мере в начале XVII века (тогда была построена церковь), а ее более старое название Užvalda, попавшее в источники в 1643, 1649, 1690 гг. (Zeps, 1984, с. 430), «может быть только литовским, то есть Užvalda» (Būga, 1961, с. 99—100). Еще в 1906 году в этой волости было 18 топонимов литовского происхождения; до сих пор сохранилась фамилия Šveizda и т. д. Латвийские заимствования из уодегенского gyvė «жизнь», šūkstas «щепа» могли быть усвоены до 1478—1519 гг., поскольку позднее звук i· перешел в ei (ср. заимствование veiskupas < «епископ»).
Распространение литовских собственных имен значительно выходит за пределы литовского языка. В списках населенных пунктов J. Endzelynas за последние два столетия (1981, с. 277, 279—280) не менее семи таких топонимов было только в волостях Извалты (Žmuidzinį и т. д.) и Краславы (Gintauti, Žuri, Misiūniškė у Мулки). На кладбищах Краславы записаны фамилии Girdo, Гражуль, Ilgins, Lawžel, Pietkun, Surwilo, Szakels, Шакаль, Truśelis. Литовцы Краславы, а также окрестностей Цискода в наибольшей степени помогают раскрыть этногенез латгальских литовцев и их диалект.
Нет ни одного говора, полностью совпадающего с языком Уодегенов. В целом фонетика уодегенского говора наиболее близка к говорам Цискода и северной части Адутишкиса, где произносится жадинкас и каждой гласной e отчасти может соответствовать ie¹; по дзуканью уодегенский говор занимает между ними промежуточное положение. По смягчению согласных š, ž, d, t, m и т. д., а также по окончаниям слов (bagā·tu's и т. п.), лексике и т. д. говор несколько ближе к говору Цискода, тогда как переход безударного e в a, по-видимому, отличает его от всех соседних литовских говоров.
Синтаксис говора и некоторые другие его особенности уже кратко описаны (Garšva, 1986, с. 219—231). Теперь мы попытаемся рассмотреть важнейшие, наиболее интересные для литуаниста черты фонетики, морфологии и лексики этого постепенно исчезающего говора. Значительная их часть остается в рукописях (Jackutė, 1985; Venskauskaitė, 1986; Tamulytaitė, 1987).
На литературный язык переводятся только те примеры, которые могут вызвать какие-либо затруднения.
¹ Prof. Z. Zinkevičius (1978, p. 77) teigia, kad Adūtiškio miestelio apylinkėse po visų priebalsių e atitinka ie, bet senasis a verčiamas uo. Pagal „Lietuvių kalbos atlasą“ (1982, žemėl. 27, dar plg. žemėl. 35, 80, 87) ir „Lietuvių kalbos tarmes“ (1970, p. 351—352) čia šiuos garsus atitinka e· ir ā·.
74
Page 3
I. ФОНЕТИКА
1. Гласные
Систему гласных говора можно представить следующим образом (фонемы выделены полужирным шрифтом):
Если считать длительность дифференциальным признаком сегментного уровня, можно выделить три пары долгих и кратких фонем: iː: i (ср. lĩs: lis), uː: u (pũs: pùs) и aː: a (lá·bas «lóbas»: lábas «làbas»). Гласные нижнего подъема aː, a отличаются от гласных верхнего подъема iː, i, uː, u тем, что первых имеется только одна пара и встречаются они лишь в корнях разных слов.
Звук ie имеет иной характер: как и uo, мы в целом склонны считать его сочетанием двух гласных. Долгий и краткий варианты этого звука (niẽka «niẽko», baltèsnie «baltèsnė», dziedas, isvies «išvies», pierauga «pėraugo», senieĩ «seniai», vierk'a «verkia») не образуют минимальных пар слов. Гласный e чаще переходит в ie в закрытых слогах: seniesnis «senesnis», seniesni, mažesnis, но также ã·bieles «obelýs», rūkštielis «rūkštelės». Дифтонги ie, произошедшие из ie, e, e, между собой не различаются.
Звуки bɪ, bɪ, bɪe, e — варианты iː, i, ie, a(e) после твердых согласных, ср.: ž'ìd'a «цветет», šù·tus «этот», ž'ì·edas «цветок», kalb'ėsi «говорить», nivėrksiu «не буду плакать» (а также viergdama «плача»), Gėl'a «Геля < Хелена», Juzėpka, Šaveras, Tėkl'a и т. д. Звук e занимает особое положение в фонетической системе говора: ему соответствует не один, а два самостоятельных звука (a и ae) и даже четыре их варианта (a, e, ɪe, ie), например: nigãl'u/nigẽl'u «не могу», šakà/šakė «ветка», reikie/reikė ~ reikė «нужно было» (здесь a и e могут произноситься и одновременно), pẽnsija «пенсия», šìetu «сеял бы» — сесс, сесс», apẽdie «съела» — apės «объест».
В конечном слоге форм будущего времени глаголов после твердых согласных и гласных произносится ударное краткое e: galės «сможешь», galės «сможет», kalbės «будет говорить», milės «будет любить», narės «захочет», sės «сядет», suės «съест»; после гласных переднего ряда и мягких согласных встречается даже краткое ė, ср. atvės «оттает», pridės «начнет». Этот краткий звук важен для просодической интерпретации гласных: именно такого звука не хватает, чтобы объяснить, из каких кратких звуков состоит долгий литовский ė: (которого в говоре нет, поэтому и упомянутая интерпретация не вполне подходит). Если исходить из нейтральной позиции — абсолютного начала слова и качества звука после гласных (ср.: (su) bėda «съест», (su)ės «съест»), — основными сегментами приходится считать ɪe, e, а ie, e следует рассматривать лишь как позиционные варианты первых.
Система звуков говора сложна и своеобразна. Если не учитывать дифтонги ie, ɪe, uo, долгие гласные и их варианты, имеется четыре долгих гласных (iː, bɪ, uː, aː), а кратких — целых восемь (i, bɪ, u, e, ɛ, ɔ, e, a), причем расположены они довольно асимметрично. Нет долгих гласных среднего подъема ė, а также гласной нижнего подъема e, которая «переходит» в ie/ie и краткое a. Краткое e часто (но не всегда) расширяется до a (æ) не только перед твердыми, но и перед мягкими согласными; поэтому теоретически его можно считать вариантом a, ср.: n'ã·ša «несет», lung'ãlis «окошко», trupin'ãlei «крошки», žman'ãl'us «человечки». Краткое ɔ встречается лишь в немногочисленных заимствованиях: stògas «стог», Ivanòvas и т. п.
В отличие от ie, соответствующего литовскому литературному ie, ė и e, дифтонг uo преимущественно соответствует литературному uo. В несвойственном говору произношении новый uo может стимулироваться лат-
75
Page 4
диалекты (Kruõslauka = Krìēslauka, stùostijg = stá·stija «рассказывал(а)» или литовского литературного языка (muoki·túojis «учитель», žmùona = bà·ba «жена», ср. также brùolanas «племянник», pámotė «мачеха»).
Все гласные диалекта Уодегенай a, e, которым в литературном языке соответствуют a·, a, e·, e, как ударные, так и безударные, бывают только краткими, например: ădatu «игла», ăki·s «глаза», ătăina «приходит», ăvinas, ăvi·s, gàlas, kàtinas, pàdivie, pràšam, ràgis, sàka, išàjis, nìdarbis, nìgali, nuvarìe, pavàsaris, d’iàšaras «колбасы», k’âli, k’âpiem, kėvel’iem, mè-dzis, augana «растёт», gi·v’ana и т. д. Как видно, ударные краткие a, e чаще всего встречаются в первом и втором слогах слова. В третьем слоге слова эти гласные чаще бывают в суффиксе -elis, -ė (гласный e в нём всегда краткий), ср.: lapelėi «листочки», sùrnel’a, debesėlei «облачка», garbinel’la, kaumeràlis и т. п.
Краткие или полудолгие гласные a, e выступают первым компонентом акутных дифтонгов, например: dàrbas, kàrvie, gàlvas, kàlnas, vàlgie, k’âlmas, kà.rštas, šà.ltas, g’â.rt. Долгий a· произносится вместо гласного o· литературного языка: g’âltã·nas «жёлтый», nibi-já·k «не бойся» и т. д.
Безударный гласный e часто переходит в i, например: dàugi «много», iškėpie «испекла», nùdigie «обожгла», nùvidie, pardàvie ~ pàrdeve «продала», sin’âu «давным-давно», smagi-nai «мозги», ùndin’a «воды», (v)uodiga «хвост», (V)uodigienai «Уодегенай», su biti·ti «с пчёлкой». Вероятно, под влиянием славянских языков безударная приставка ne- в речи старшего поколения часто произносилась как nie-, а у младшего — как ni-: niedùok / nidùok «не давай», niemàkam / nimàkam «не умеем», niesupruntu / nisùpruntu «не понимаю», niežinau / nižinau «не знаю». Безударный гласный e может также сохраняться, но несколько чаще это происходит перед гласными заднего ряда (g’âltanas «жёлтый», išv’âlėji «вывелил», nigerai «нехорошо», nùperka, m’argèitie «девочка», su-melùoti, s’ùst’albėjami «собираемся за столом») и реже — перед гласными переднего ряда или продвинутыми вперёд: di.d’alis «большой», nùp’arki, sù.dedi, visel’iuot «свадебничать».
Вместо гласных литературного языка i·, i в диалекте после твёрдых согласных выступают y·, y: r’b·lta «утра», skrìbsu «я полечу». Аналогично произносятся также e в открытом окончании и любое ę: p’âlb «мышь» (но p’âlas «мыши»), di.d’albi «большая», puolb’s «упала». В указанных позициях e и ę сначала должны были перейти в i (i·), а затем, после отвердения l, — в y (y·). Между тем первый компонент дифтонга en сузился уже после отвердения l в открытых слогах, ср.: lintà «доска», но g’alužbinis «железный». До отвердения согласных вместо ė, по-видимому, уже было ie, поэтому ie (< ie, ė) перешло в b·e: šbėnu «сено», l bėkie «бежала», sàulb «солнце» (в кратком конечном слоге глаголов вместо ė произносится также e, ср. prisėsk «присядь»).
В отличие от e в открытом окончании и дифтонге en, в остальных случаях вместо e выступает a (ei > ai): là-das, láides «спускается», varblai, racei «редко», kràivas, sànes «старый», maišàlis «мешочек», šaimìna «семья», žàmie «земля». Гласные заднего ряда u·, u, a·, a после отвердения согласных уже не продвигаются вперёд, ср.: žu·riet «смотреть», bùsu «буду», gra·v’ùs «канавы», àpara «пашет».
Краткий гласный a сохраняется в окончании именительного падежа единственного числа имён (piẽva, baltàja ~ baltoja «белая», à.na «она», vienà «одна», visà «вся», pinktà «пятая»), а также в окончаниях глаголов (kalbà «говорит», miegàuna «спит»). В диалекте гласный a в той или иной степени редуцируется. Ударный a может произноситься с заметной примесью звука e
В абсолютном конце слова краткому гласному a в некоторых формах соответствует u (как под ударением, так и без ударения): ед. ч. твор. п. su rùŋku «рукой», dienu «днём», sálu «островом», наречия tadù «тогда», kadù «когда», niekadù «никогда» и др. После мягких согласных вместо гласного a может выступать i (а также į, i̇): kāji «ногу», kėli «поднимает», kùči «сочельник», su dùkteri ~ dùkteria «с дочерью», juókis «смеётся», kraũčis, riẽčis, svẽčis, viẽjis (но v’ark’a и т. д.). Различия в рефлексах тех же звуков свидетельствуют о нескольких слоях эволюции диалекта.
Литовскому литературному a в корне и окончании закономерно соответствует u’, а ė — i’ (b’): nù-šù-la «отмораживаюсь» (но nušà.l b’is «отмороженный»), raskù’st «откусить, надкусить», trù-ša’s «удобрение, навоз», ù-žuolas «дуб», bù-bu «бабу, жену», tvàrtu «хлев», ùntru «вторую», kì-sk «ешь», švì’st «праздновать», atãjì’s «пришедший», izdž’ù-vi’s «высохший», ma-ni’s «меня», savi’s «себя», gerẽsni «лучшую», piòbl’s «упавший», did’al b’i «большую».
Ударные и безударные, акутные и циркумфлексные смешанные дифтонги am, an, em, en в диалекте обычно переходят в um, un, im, in, например: tùŋkas «густой», sutrùmdie «смяла», tùmsas «тёмный», ùntru «вторую», duŋks’ù’ «крышек», kum-pañ «в угол», pri.prunta «привыкает», u(n) naktìes «ночью», gi-vinkit «живите», tìñ «там» (а также tì, ti), iŋstìmpta’s ~ įtemptos «напряжённые», sù.tìmsta «смеркается» и т. д.
Сохраняются дифтонги вторичного происхождения am, an:
1) ударные и безударные — a) в дательном падеже единственного числа имён и местоимений, в дательном падеже множественного числа имён (женского рода — также в творительном падеже): gerám, jám, mám, tám, visám|vi.sui, platìeja’m ~ platìejams «широким», rù-ka·m «рукам, руками», stalám «столам»; b) в творительном падеже единственного числа мужского рода: kumpañ «углом», peil’an «ножом», ri-tañ, tvàrtan
2) безударные — в первом лице множественного числа настоящего времени: kalbam, šù-lam «мёрзнем», v’ā’p’am «запахиваем», mè.tam «бросаем», mi-l’am «любим» (то есть в дифтонге am вторичного происхождения).
Первый компонент циркумфлексных дифтонгов ai, ei и особенно au может подвергаться сужению: maiša «мешка», kapū’stai «капуста», beikt ~ beígti «закончить», mažòu «меньше», susirgòu «я заболел» и т. п. Как и в Ciskode, в абсолютном конце слова дифтонг ai часто заменяется на -ei. Так происходит в именительном падеже единственного числа прилагательных мужского рода с местоименным окончанием (с формантом -asai «этот»), в наречиях образа действия и в других случаях, ср.: mà.žasei «самый маленький», nàujasei «новый», lietu.viškei «по-литовски», blagei «плохо». Эта особенность относится к морфологии.
Сегмент многосложных слов -ájau(i), -ajàu после мягкого согласного стягивается в -áu(i), -aũ. Например, в глаголах прошедшего однократного времени окончание первого и второго лица может сокращаться на один слог (ср. nunè-š’á:jau|nunèš’á.žu «я относил», nunèš’á:jai|nunèš’á.i «ты относил»), при этом остаётся только последний гласный — важнейший показатель этого лица, отличающий его от второго лица
77
Page 6
(ср. также в Апсо форму третьего лица dáu «дал», atvaĩž’au «приехал»). Как и во всей соседней восточноаукштайтской области, слово nežãugi произносится n’ãugi.
При оттягивании ударения могут выпадать краткие гласные i, u глаголов настоящего времени, ср.: nigal’ u|nigál’u|nigál’ «не могу», niegál’ «не может». Без окончания произносятся также инфинитив, настоящее время и однократное прошедшее время, например: giedãt «петь», giedam «поём», giedai «поёте», giedãjam «пели», giedãjat «пели» и т. д.
В некоторых словах говора между двумя согласными перед сонорным вставляются гласные a, i: d’asara «колбаса», žagurė «соха», šapãnas «сон», divi·lika «двенадцать», driginė «белена».
2. Согласные
Наиболее характерные особенности консонантизма Уодегянского говора — дзюкавирование и отвердение согласных. В определённых позициях обе эти особенности проявляются нерегулярно.
В говоре перед вокализмом типа i не только звуки ч, dž переходят в c, dz, но и вместо ч, dž встречаются c, dz. Последняя особенность отличает этот говор от говоров Цискода, а также Римше, Дукшта, Палуше, Игналины и других (ср. Zinkevičius, 1978, p. 76).
Уодегяны — самый северный сохранившийся говор восточной части виленских говоров. В нём согласные t’, d’ перед i, ie, ė переходят в č, dz’ значительно чаще, чем в южных окрестностях Даугавпилса.
Согласные t’, d’ перешли в аффрикаты c’, dz’ в следующих позициях: a) перед кратким i, ср.: m’ãdzis|m’ãdis «дерево», žãdzis «слово», dzidzieji «большие», но gardi, insiedinau «посадил»; šalcis «холод», paci|pati, aviecines «малиновые», žmagučis «человечек», bãlcinkas «белый-белый», но tik, kãrtis, apatn’u, valgí·t и т. д.; b) перед долгим (или сокращённым) i· (= y, į): gaidzi·s «петух», dzi·vas «чудо», ci·kas «тихий», gáusci·t «шуметь», но aižmigdi·c, nimati·k; žãdzi· «слово» (вин. п.), púnci· «путу» (вин. п.), dúnci· «зуб» (вин. п.), но širdi· «сердце» (вин. п.), pírti· «баню» (вин. п.).
Перед дифтонгом ie согласные t, d чаще всего сохраняются: dievas, dienà, diedienė, didiesnie, tiesã·ja «прямая», tieji, naktiẽs, но dzidzieji «большие», ciẽs’aja «прямую». Сочетания согласных tv, dv не переходят в cv, dzv: dvi·likie «двенадцать», k’atvirtas «четвёртый».
Перед гласным i изменяется 78% согласных t’ и 56% d’, перед ė· — 75% t’ и 43% d’, перед ie — 14 и 29%. Итак, по сравнению с d’, в первых двух позициях (перед i и ė·) t’ изменяется в 1,4 и 1,7 раза чаще, а только перед ie — вдвое реже. Во всех трёх названных позициях изменяется 67% t’ и 50% d’.
В ударных слогах согласные t’, d’ переходят в c’, dz’ реже (в 51% слов: в 63% случаев с t’ и в 68% с d’), чем в безударных слогах (в 72% слов: в 75% случаев с t’ и в 68% с d’). Даже в речи одного и того же информанта дзюкавирование не всегда проводится систематически.
Перед ã, ũ вместо c, dz также изредка встречаются c, dz (главным образом по аналогии с однокоренными словами, в заимствованных словах и т. д.): pri.dz’ada «начинает», dun·c’alėi «зубки», dz’ãdz’a «дядя», c’urmãj ~ tiurmoi «в тюрьме».
Перед гласными ã, ũ с передним рядом вместо аффрикат č’, dz’ выступают c’, dz’, например: pla·cei «широко», gardzei «вкусно», gardzeũ «вкуснее», graic’oũ «быстрее», svie-
Вместо č, dž чаще всего произносятся мягкие t’, d’ в следующих случаях: 1) в родительном падеже множественного числа основ на ē, ia, i, например: bit’ų «пчёл», karvīt’ų «тёлочек», paukšt’ų «птиц», nakt’ų «ночей», šird’ų «сердец»; 2) в дательном падеже единственного числа основ на i, например: naktei «ночи», pirtei «бане», širdei «сердцу»; 3) в именительном падеже множественного числа основ на (i)ia, ср. briedėi «олени» и т. д.; 4) в третьем лице и первом лице единственного числа глаголов настоящего времени, например: pur’ù ~ pučiu «дышу», gird’ù «слышу», išlaid’ù «выпускаю», uod’a «нюхает», žyd’da ~ žydžia «цветёт»; 5) в окончании первого лица единственного числа простого прошедшего времени, например: aud’au «ткал», maud’aus «купался», ved’au «вёл», skait’āu «читал», mat’ōu «видел».
В говоре могут отвердевать почти все согласные, кроме j, у которого нет твёрдого соответствия. По частоте и позициям отвердения выделяются три группы согласных:
1) r, s, š, ž часто отвердевают перед всеми гласными переднего ряда (i, į, ie, e) или гласными, подвергшимися передвижению вперёд (ū, u, ą, a), ср.: darb’əsi «будешь делать», k’atūrų «четыре», šėlenas «сено», ragėja «видел», k’atūrų «четырёх», nig’arsu «не выпью», gražas «красивые», šaša.s «шесть», sasariēs ~ seserės «сестёр», mažau «меньше» и т. д. (больше всего примеров отвердевания r, š, ž перед i, e, ū и т. п.);
2) l в старых словах говора всегда твёрдый перед e, ē: laidz’a «позволяет», galbēja «смог», p’albė «мышь» и т. д., но kaliedas «Рождество» (по аналогии с pripi·lai «налил» и т. д. говорят также pripi·lau «налил», prisikėlau «воскрес»);
3) c, č, d, dž, p, t, v, z, а также b, g, k, m, n изредка отвердевают перед i, e, ė, иногда и ū, ср.: Vincantas, kurčā «глухая» (но c’ā «здесь», Kōsc’a, ū’lic’as), čiūscin̄kas, pečūn, ačū «спасибо», pečūkas, grīncāi ~ gričioj «в избе», piētnīča «пятница», dūslis «дишлус», sā·dzās «сельские», apbēdie «поел», apēs «съел», pēnsija.s, stūklai, stūprā «крепкая», daiktālis, tāšla·s «теста», Tēkl’a, nivērksu «не буду плакать» (но viergdama), Savėras «Ксаверас», Juzēpka «Юзепа», kalbēt «говорить», Gėl’a «Геля < Helena», kėlau «поднял», vīkūs «вики», mīsliju, mīnēsis «месяц».
Иногда согласные уже твёрдые, а гласные ещё заметно не изменились, ср.: pasižina, ragiejau. Нередко сохраняются и мягкие согласные c’, č’, r’, s’ и др., ср. g’erei, traci, pāc’ūs «сами», dunc’ūs ~ dančius «зубы», minkščinkas, čiēsu, tūočės, bažnī’č’ādji, trīs dūkter’i·s, durīm, pridieja «начал», ritūni «велосипед», griebēt «хватать», nūmirie, riēķie|rēķie «ругал, кричал», susimaiša, pākasie, s’āsās d’āsbm «шестьдесят», siediekit «садитесь», s’and, sen’ōu «раньше», s’ābi «шесть» и т. д. (s чаще всего отвердевает только перед ū). Указанные особенности показывают, что отвердение согласных (кроме l) — явление сравнительно недавнее, до сих пор эпизодически развивавшееся под влиянием других языков.
Согласные r, s, š, z, ž и др. могут быть твёрдыми и в сочетаниях согласных перед мягким согласным, ср.: miščiē, marškin’ālei «рубашечки», geriesn’ū, pjāustie, šn’ūrai, trī·zd’āsbm «тридцать», bažnī·č’as и т. п. Как и в других говорах верхних литовцев-
79
Page 8
в тех же случаях перед согласным l может быть и наоборот, ср.: nenupūl'tu, pakėl'k, pil'k (перед выпавшим i).
В части слов согласный s заменяется на š: (a)elkšnis «ольха», meš «мы», mišl's «загадка», mušmirie «мухомор», pakriešlis «подкрошка», paškui|paskui «потом», pūšdien'u «полдня», pūšl's «пузырь», pūšnakt'u|pušnakt'u «полночью», pūšnie «пурга», (su)škald'i «(рас)колоть», (su)škelt «расколоть», suškinda «утонуло», «затонуло», skied'inas «щепки», skietas «челнок», skint «срывать», škist «тонуть», škest'i «жидкий», ski'stumas «жидкость», šlinkst'i's «порог», tū kštantis «тысяча» и др.
Может быть и наоборот, т. е. вместо согласного š — согласный s (в том же слове он постоянно сохраняется и не смешивается с š): eistaūzie «исправил», krūša «грудь», lakštinguolbė, numirsta «умирает», šarmukšnis «рябина», šaukštas «ложка», šeškas «хорёк», šešbi, šeša's «шесть, шестеро», šviesou «светлее», šviešus «светлый», pasišvietie «посветлело», šviežas, -a «свежий, -ая», vešt «везти».
В местном латгальском говоре согласные š и s в части слов совпадают (mušmirie, pūšl's, škietas; lakštinguolbė, numirsta, šeškas, vešt и т. д.), а в других — не совпадают: meš, pūšnaktis, škist, šlinkst'i's; šviesou, šarmukšnis и т. д. На замену согласных в последних словах (в латгальском здесь представлен противоположный согласный — s, š или иной корень) мог повлиять земгальский субстрат либо косвенно — также латгальский говор.
Согласные ž и z смешиваются значительно реже, ср.: mėkšt ~megžti «вязать», žū-sis «гусь».
В говоре иногда произносятся удвоенные согласные: imneša, pànna's, àppili «обливаешь», issieja «сеет», issukei «вывернул», rassviedi «разбросал», iššukuot. Пара глаголов во всех формах сохраняет инфинитивное сочетание -gž-: blåkšt ~blogžti «бросать» — blågža ~ blogžia «бросает» и т. д., mėkšt ~megžti «вязать» — mėgža «вяжет», megžau «вязал» и т. д. (но mezgluoja).
3. Место ударения в слове
Ударение в большей части слов говора совпадает с ударением в литературном языке. Различия в месте ударения чаще всего возникают из-за того, что в говоре ударение может оттягиваться и переноситься.
С окончания ударение оттягивается в определённых морфемах именной парадигмы, выравнивая место ударения и не подчиняясь правилу второго слога от конца слова: чаще всего так происходит в винительном падеже множественного числа (abrùsus, kaˈpùstus, kaˈritus, lit-rus, mˈātus, paklatùvis «подстилки», paˈšus, pūˈpas, šakùtes, žādzˈus, apatiˈn'us, kraujines), в творительном падеже единственного числа (su gàlyvu «с головой», svaˈgūnu, mašīnu «машина», peilˈūku, šaukštelˈu); ср. также ausis «ухо», smagéi «весело», liˈp'ai «липко» и т. д. Переходная стадия оттягивания ударения — вторичное ударение перед основным (gàrdį, gīˈv'ana, miẽsˈtie, piˈrštalei, viẽrgdama, pàstavi) либо уже на месте основного, ср.: Àmut'ėlis (название ручья), ūodigà «хвост».
Специфическая особенность говора — оттягивание ударения на приставки некоторых производных слов (главным образом глаголов), ср.: àteina «приходит», àtriekia, àtrunda, išèina, ištrìpsta, nègird'u «не слышу», nègird'a «не слышит», n'àtinka, sàtinku, sùklumpàm, pàkurcis (но einù, gird'ù и т. д.). Из-за оттягивания ударения мог также выпасть гласный i
80
Page 9
в приставках api-, ati- и т. п.: àppili, àtdìvie. Если в начале слова таких морфем несколько (такой может быть и возвратная частица si-), то, в отличие от местного латгальского говора (ср. nàpateik «не нравится»), ударение переносится не на первый, а на второй слог, то есть остается в морфеме ближе к корню, ср.: pàtinka «нравится» — nipàtinka, выходит — не выходит, sùpruntù — nisùpruntù, но sùtinku — susìtinku, sùtinka — susìtinka.
Как видно, ударение слова чаще переносится с циркумфлексного дифтонга в корне на приставки àt-, iš-, nè-, sù- (исключения — nupìrka и т. п.), а также с краткого e: nùdigie «сжёг», nùvidie «увёл». Ударение обычно не переносится с циркумфлексного корня и кратких гласных a, i: išàuga, nidùoda, nigirdieta, nubìega, nukàša «процеживает», nupjàvus, pakàrie, pakietès «застынет» (исключения — pàtievìs «отчим», pàsta-rùs «пожирнее»), pal.kà, niežbùna.
Немало имён второй и третьей акцентных парадигм в говоре имеют ударение четвёртой парадигмы: lapai, lapàs, medž’ų, spal’ų; darbùs, jaunùs, katinùs, lakatùs, marškìn’ùs, p’alanùs. В окончании ударение имеют даже некоторые существительные и глаголы первой акцентной парадигмы, ср.: rykštès, numirai «умер».
Как перенос ударения назад, так и его смещение могут быть недавними, поскольку некоторые слова имеют различные варианты ударения: ед. ч., им. п. vištà и vìšta, мн. ч., вин. п. kàlnin’ùs «меховые шубы» и kalnin’ùs.
В отличие от многих восточных говоров, в слове mergàitė суффикс -àitė в Уодегенае имеет циркумфлексную интонацию (mergaitie). Повелительное наклонение глаголов может иметь ударение на окончании, ср. patraukit «оттяните».
4. Методика исследования количества и интонаций
a. Цель исследования. До сих пор периферийные литовские говоры (за исключением Малой Литвы) исследовали на слух, чаще всего сопоставляя их с литературным языком, и объективных данных для таких целей не было. Особенно остро не хватало данных о языковых явлениях, которые трудно или невозможно определить на слух. Например, ещё в 1924 г. К. Буга писал о долгих гласных в говоре Цискодас, похожем на говор Уодегенае: «… долгие гласные, оставаясь без ударения, по-видимому, стали полудолгими. Но моё ухо не всегда и не везде улавливало полудолготу гласных» (Būga, 1961, p. 571).
В говоре Уодегенае вместо безударных долгих гласных также слышны три факультативных варианта (долгий, полудолгий и краткий), например, bù.va / bù.va / bù.va «был». Долгие гласные могут особенно растягиваться (протягиваться), особенно те, на которых падает побочное (вторичное, древнее оттянутое) ударение. В северо-восточных литовских говорах (примерно между Струнайтисом, Цискодасом и Уодегенае) такое ударение встречается в предпоследних слогах, состоящих из любого долгого гласного или дифтонга. Последний ударный слог таких слов краткий (Grinaveckienė, 1960, p. 175—176), а ударение по крайней мере в винительном падеже единственного числа оттягивается на основу, например: sùnùs (ср. sùnų), pùnìs (Cs) и т. д. В Уодегенае наличием побочного ударения можно было бы объяснить также особенно частое растягивание послеударного дифтонга ie. Например, слово «bìtýtė» транскрибируем как bitì·tie (можно было бы записать и bitì·tie).
Не было ясно, насколько в говоре (и вообще в виленском диалекте) удлиняются ударные краткие гласные, какова разница между долгими и краткими гласными и т. д.
6. 1880
81
Page 10
Самая сложная особенность северных виленских говоров — акцентные интонации. В Уодегенае и Цискоде ударные циркумфлексные гласные (особенно a) под влиянием латышского языка нередко сильно растягиваются (ср. káaáájas «ноги»); как в корнях, так и в суффиксах их часто произносят с восходящей интонацией. В фонетической транскрипции такие звуки обозначаются циркумфлексным знаком, например: brãlis «брат», geltãnas «жёлтый», žinãja «знал» и т. д. (ср. Garšva, 1986, с. 221—231). Информанты указали, что не различают и минимальную пару rū́gsta—rū́ksta; в циркумфлексных дифтонгах сильнее выделяется первый компонент.
Цель исследования — точно определить различия в длительности долгих и кратких, а также акутовых и циркумфлексных гласных и дифтонгов в говоре Уодегенай. По нашему мнению, для этого было достаточно измерить только часть звуков разного качества. Статистическая обработка данных (расчёт стандартного отклонения, коэффициента вариации, доверительного интервала, критерия Стьюдента) в нашем кратком исследовании не была необходима, поскольку значение результатов в большинстве случаев очевидно и без неё. Однако исследование всё равно не может дать окончательного ответа о силе и значимости оппозиции акцентных интонаций в говоре: пока нет вполне надёжного ответа на вопрос об основном дифференциальном признаке акцентных интонаций в восточноаукштайтском и в целом в литовском языке, неясно, какой фонетический признак необходимо измерять.
b. Материал, дикторы, метод исследования. Были отобраны пары сходных слов, различавшиеся главным образом изучаемым признаком. Чтобы прояснить значение слов (знаки акцентных интонаций не проставлялись), с этими словами составили короткие (из 2—3 слов) предложения с одинаковым ритмом. Изучаемые слова стояли в конце предложения и выделялись.
Для получения более объективных данных были составлены три списка предложений. В списке I (19 исследуемых слов) и списке II (21 исследуемое слово) предложения с обоими словами изучаемой пары нигде не записывались рядом и должны были читаться с одинаковой (перечислительной) интонацией. В списке III 18 исследуемых слов стояли рядом и читались не столбцами, а строками (одно за другим).
В списке III можно было сравнивать и даже намеренно выделять изучаемые особенности. Здесь оставили только наиболее важные исследуемые слова: 4 пары слов (8 слов), различающиеся долготой гласных, и 5 пар слов с разными акцентными интонациями. В предыдущих экспериментах было замечено, что второе слово пары перед паузой часто произносится дольше, поэтому в конце слов, различающихся долготой звуков, ставилось слово с более долгим звуком, а среди слов с разными акцентными интонациями дважды ставился циркумфлекс и трижды — акут. Поэтому различие между акутовыми и циркумфлексными звуками могло быть меньше, но зато оно было объективным.
Список слов читали два диктора: Геля (Хелена) Мисюнайте, 1922 г. р. (далее обозначается G.), и Юозупас Мисюнас, 1924 г. р. (J.) (сестра и брат, представители самой литовскоязычной семьи в селе Уодегенай). Сначала были прочитаны все слова предложений, позднее (для эксперимента) — только подчёркнутые, с учётом всего контекста предложения. Первая диктор прочитала список I всего 8 раз (для осциллографического исследования отобраны 3 последних прочтения), список II — 5 раз, список III — 9 раз (в обоих случаях отобраны 2 первых прочтения). Второму диктору дали прочитать только список III.
Данные для эксперимента были записаны 17—18 июля 1985 г. на магнитофон «Романтик — 304» (скорость движения ленты — 9,53 см/с) с использованием направленного микрофона. В лаборатории экспериментальной фонетики ВГУ на осциллографе типа C-33 были сделаны 177 осциллограмм (скорость движения ленты — 107 мм/с, временные отметки — 0,01 с). Для большей точности длительность звуков измеряли, подсчитывая вершины временных отметок.
Сравнение длительности слов обоих дикторов показывает, что слова диктора G. длиннее (по-видимому, темп речи несколько медленнее). Из 13 её слов у 12 средняя арифметическая длительность больше, чем у диктора J. Из 32 гласных, измеренных у той же диктора, также 24 длиннее (три четверти).
Судя по 5 парам слов, у диктора J. различие между словами больше (таких пар 3; согласные длиннее), а у диктора G. больше различие между гласными (таких пар также 3). Различия гласных наиболее отчётливы в третьем чтении диктора G., поэтому данные этого чтения приведены в таблицах отдельно (кроме того, их можно сравнить с данными диктора J., полученными при чтении того же списка слов).
Осциллограммы показывают, что безударные долгие гласные говора по сравнению с ударными сокращаются в 1,60—1,27 раза. Наиболее значительно сокращаются гласные верхнего подъёма (особенно i·), в меньшей степени — гласные нижнего подъёма. Например, в слове bit·i· «биты́шка» безударный гласный i· короче ударного на целых 108 мс, или в 1,60 раза: длительность ударного i· составляет 289 мс, постударного — 181 мс. В словах sú·nu· и su·nùs безударный гласный короче ударного в первом слоге на 95 мс, или в 1,56 раза (264 мс и 169 мс), а во втором слоге — на 62 мс, или в 1,19 раза; в слове vagã·ja «ворова́ла» — на 71 мс, или в 1,27 раза (337 мс и 226 мс, см. таблицу 1).
Чем дальше слог от начала слова, тем длиннее содержащийся в нём гласный. По сравнению с первым слогом слова гласный u· во втором слоге длиннее в 1,19 раза (su·nùs — sú·nu·), а гласный a в третьем слоге длиннее в 1,80 раза (vagã·ja «ворова́ла»). Вероятно, в силу этой тенденции длительность долгого ударного гласного a в первом слоге слова составляет 291 мс (ná·sis), 310 мс (kã·šle), а во втором слоге — 331 мс (vagã·ja) и т. д. Краткий постударный a в аналогичном открытом слоге во втором слоге длится 143 мс (rù·ksta), а в третьем — 182 мс (vagã·ja). Исключением оказался долгий a· в словах sù·da (343 мс) и vagã·ja (266 мс): из-за более медленного темпа речи в двусложных словах гласные и должны быть несколько длиннее, чем в многосложных.
В первом слоге слова гласные нижнего подъёма количественно редуцируются сильнее, чем гласные верхнего подъёма, то есть чем больше абсолютная длительность гласного (например, á·=334 мс, i·=247 мс), тем сильнее он может редуцироваться. Краткий a первого слога короче долгого ударного гласного второго слога в 3,37—3,28 раза, а постударного a третьего слога — в 2,66 раза (vagã·ja), тогда как гласный i короче соответственно лишь в 2,95 и 1,85 раза.
Оппозиции 28 звуков в основных парах показывают, что перед более долгим звуком 20 звуков длиннее (72%). Среди них девять оппозиций гласных (исключение составляют 3 оппозиции, или 25%) и 11 оппозиций согласных (исключения — 5, или 31%).
Причину этой закономерности можно точнее понять, если сравнить длительность ударного гласного и всего слова. Из 8 пар 6 слов длиннее (su·nùs, bit·i·, ná·si·s, rù·ksta, kã·šle, diévas); исключение составляют 2 слова (lãukas, а отчасти и vagã·ja). Таким образом, гласные и согласные обычно длиннее перед более долгим звуком, или, точнее, перед ударным гласным более долгого слова, а также после него. По-видимому, этот фонетический закон свойствен многим говорам верхнеаукштайтского наречия.
Долгие гласные верхнего подъёма i·, u в Уодегенском говоре фонетически можно было бы считать долгими, а гласный нижнего подъёма a· — полудолгим. В минимальной паре ná·si·s — ná·sis долгий гласный i (182 мс) в целом в 2,09 раза длиннее краткого i (87 мс). Гласный i в речи диктора J. длиннее в 1,99 раза, а в речи дикторши G. — в 2,19 раза (при произнесении рядом — даже в 3,27 раза).
Читая слово ná·si·s после слова ná·sis (так происходило 5 раз из 10), дикторы часто подчёркивали различие в длительности долгого гласного. Однако можно не сомневаться, что по крайней мере в постударном слоге длительность гласного i· колеблется от длительности краткого гласного до более чем
В таблицах 1 и 2 n — число повторений одного и того же слова, C — согласный, V — гласный или гласные звуки в слове (или его частях), а длительность конечных (табл. 1) или ударных (табл. 2) гласных и дифтонгов указана втрое большей. Во-первых, то, что невозможно в говоре, нельзя и подчеркнуть. Во-вторых, даже при чтении не рядом длительность долгого гласного составляла 90, 80, 100, 100 и 320 мс (среднее — 132 мс), а краткого гласного — 70, 80, 90, 70 мс (среднее — 78 мс, то есть в 1,77 раза короче).
В паре vagáˈja – vagáˈja длительность долгого постударного гласного всего в 1,46 раза превышает длительность краткого гласного (в 1,50 раза в речи диктора G. и в 1,44 раза в речи диктора J.). Как и длительность гласного i, долгий aˈ очень варьирует и иногда бывает даже короче, чем длительность соответствующего краткого гласного. Но то, что долгий aˈ чаще всего немного длиннее
дифтонг (его качество обозначено словом), L — суммарная длительность измеренных звуков (CVCVCV). Разница длительности двух элементов указывается рядом с тем словом или звуком в паре, который длиннее.
чем краткий гласный, показывает и соотношение длительности постударных гласных в ранее упомянутых словах с ударными. Оно отличается в 1,43 раза.
Длительный постударный i в двусложных и трёхсложных словах совпадает по длительности: в слове ná-sis i длится 182 мс, bitì-ti — 181 мс. Гласный a в двусложных словах превышает краткий a как минимум в два с половиной раза: если в закрытом окончании (-as) длительность a колеблется от 93 до 159 мс, а в открытом окончании (-a) — от 143 до 165 мс (rù-ksta — rù-ksta), то долгий a в открытом окончании достигает 343—426 мс (sù-da — sù-da). Эта особенность ясно показывает, что фонологически долгими бывают не только гласные верхнего, но и нижнего подъёма, находящиеся без ударения-
85
Page 14
Таблица 2. Длительность звуков в словах, образующих оппозицию
Эти гласные во всех позициях целесообразно считать долгими и краткими. Безударные полудолгие или краткие гласные могут быть вариантами долгих.
Ударные краткие гласные в говоре могут значительно удлиняться и даже превосходить безударные долгие гласные. В слове padarà (n=5) ударный a (218 мс) втрое длиннее предударного a (70 мс) и почти равен заударному a′ (228 мс), который длиннее всего в 1,04 раза. Ударный краткий ù (sūnùs–sū′nù) был в 1,13 раза длиннее заударного долгого u′ и даже в 1,35 раза — предударного.
Заударный a′ оба диктора почти не сокращали. По удлинению ударного краткого ù и количественной редукции безударных u′ выделялся диктор J. Balsis: ù в речи этого диктора был лишь в 1,02 раза короче ударного долгого ù′ (у диктора G. — в 1,26 раза); u был в 1,32 (у диктора G. — в 1,08) раза длиннее заударного «долгого» u′ (193 мс) и даже в 2,06 (у G. — в 1,16) раза — предударного u′.
Признаки динамического ударения в речи диктора J. могли проявляться сильнее, поскольку J. говорит по-литовски реже, чем G., поэтому больше забыл говор и, возможно, сильнее подвергся влиянию других языков.
Признаки побочного ударения выражены неярко. В паре sūnùs–sū′nù самый долгий предударный гласный (280 мс) равен самому долгому заударному гласному. Эти признаки проявились сильнее в чтении III диктора G., где длительность предударного u′ составляла 245 мс, заударного — 215 мс, ударного краткого — 170 мс, долгого — 275 мс.
Из семи произнесений диктором G. слова sūnùs в четырех случаях долгий гласный был хотя бы немного длиннее краткого. При сравнении слов bitì·tie, bitì·ti и vagá·ja заударный ie был на 97 мс (в 1,54 раза) длиннее i· и на 12 мс (в 1,05 раза) — a·.
В словах nùr′ašu–nun′aššu удвоенное šš (350 мс) было в 1,25 раза длиннее š (280 мс). На слух оно ясно воспринимается как удвоенное, однако в действительности короче полудолгого.
6. Интонационные акценты
Различия длительности между парами слов, противопоставленными по интонационному акценту, ударными гласными и целыми словами (без согласных s, k, p, t) были следующими: 1) sú·da–sū·da 37 и 68 мс, 2) rù·ksta–rū·ksta 24 и 306 мс, 3) kà·šǔe–kā·šǔe 11 и 57 мс, 4) tiè·vas–diè·vas 27 и 56 мс, 5) pláukas–laūkas 28 и 29 мс. Разница в длительности слов превышала разницу в длительности ударных гласных соответственно в 1,84, 12,75, 5,18, 2,07 и 1,03 раза. Это убедительно показывает, что при дифференциации интонационных акцентов различительным признаком может быть не длительность гласного (наибольшая разница — 37 мс, которую вряд ли можно распознать на слух), а длительность всего слова. Она обусловлена длительностью ударных гласных с разными интонационными акцентами. Просодический признак как раз может занимать звуковой отрезок, более длинный, чем одна фонема.
Как и во многих аукштайтских говорах, гласные и слова с нисходящим акцентом несколько длиннее, чем с восходящим. Исключением из этого правила была пара rù·ksta–rū·ksta. Эти различия слов диктор G. передавала наоборот, иногда пытаясь «произнести» и согласный g вместо k; из-за этого слово с g получалось длиннее. Известно, что первый компонент акутовых дифтонгов — гласный нижнего подъёма, находящийся под «ударением», — может максимально удлиняться (ср. Garšva, 1984 b, p. 75—77). Поэтому в паре pláu-kas–laūkas акутовые дифтонги были длиннее циркумфлексных.
88
Page 17
Различия интонационных акцентов даже в пределах слова невелики и непостоянны, поэтому понятно, почему на слух и при самонаблюдении интонационные акценты говора различаются плохо. Как и все остальные количественные различия, различия длительности интонационных акцентов были заметнее в речи диктора G. (за исключением длительности ударного гласного в паре káːšbɛ—kàːšbɛ и длительности слов в паре tiėvas—diėvas). Если судить о длительности циркумфлексного гласного ãː по слову káːšbɛ (321 мс), то в 4 словах длительность акутового áː превышала длительность ãː (láːjam, vagáːja, kãːjam, vagãːja) соответственно на 360, 338, 333 и 331 мс, а в 4 словах (geltãːnas, nãːsis, nãːsis, káːšbɛ) не превышала её (260, 288, 291, 310 мс). Поэтому понятно, почему акутовые áː часто транскрибируются как циркумфлексные.
Неплохо различались пары súːda—sùːda и sùːdai—sūːdai «посуда»: общая длительность ūː — 289 мс, ǖ — 312 мс (n=14 и 17). В слове daugiau «больше» конечный дифтонг (360 мс) был даже на 60 мс короче, чем такой же звук в слове daužãũ «ударяю» (420 мс). Измерения слова tìevas «отец» показывают, что дифтонгизированное ē не отличается от настоящего ie.
В части слов измеряли расстояние от начала ударного звука до пика интенсивности; из пяти пар «более восходящими» по сравнению с циркумфлексными были только слова súːda и tìevas. Следовательно, вряд ли и этот признак был бы более заметным различительным признаком интонационных акцентов. Измеренные составные части некоторых заударных дифтонгов указывают, что эти звуки, как и во многих литовских говорах, имеют нисходящий акцент: длительность компонентов конечного дифтонга в слове láːjam составляет 70 и 190 мс, в vagáːjam — 143 и 170 мс (исключение — kãːjam: 177 и 87 мс), в káːšbɛ — 85 и 135 мс, в kàːšbɛ — 90 и 175 мс.
II. МОРФОЛОГИЯ
Для уодегянского говора характерны формы единственного числа иллатива существительных и прилагательных, которые употребляются не только для обозначения направления, но и места. Таким образом, значения иллатива и локатива смешались, ср.: aik grįnčaj į grįnčan и т. д. В парадигмах существительных женского рода несколько чаще встречаются формы единственного числа локатива.
Иллатив очень часто употребляется вместо локатива: pàcis pìrmasei àina riːtañ da Krieslaukai; ragėjau sapanañ tìevuː; par dùkterį daržàlin miegàuna; kitu miškàn prirbùša par pùːšį; gulbėjaː žàmien, kai kurʼanou pʼàčūkuː; čikoluː „plaukus“ išmazgàːjaː pìrtin.
Иногда иллатив употребляется вместо винительного падежа: duntʼàlin skàudzʼa. Локатив также употребляется вместо иллатива или предложных конструкций, например: indietas tamàːj skrìbnʼaːj; na būrnʼas burnàj kalbuː pierdavie; ašai alìːvuos tamuõs ir nenlìstumai „neilsičiau“.
Не только существительные, но и другие именные части речи мужского рода (прилагательные, числительные, местоимения и т. д.) в дательном падеже единственного числа имеют именное окончание -ui, например: gilui «глубокому», gìliam», žàlʼui «зелёному», gerìesnʼui «лучшему», gʼaràjui «хорошему», jàunajui «молодому», àːnui «тому», kìtui «другому», šìtui «этому», vìsui «всему» и т. д. Исключение — местоимения jám, tám, mán, táu, sáu. Из-за местного латгальского говора эта особенность уодегянского говора не могла возникнуть, поскольку латыши здесь повсюду используют окончание -am, ср.: vienui lúngui «одному окну» — латг. vìːnam lùːgam, pačʼui «самому» — pòšam и т. д.
89
Page 18
Окончание винительного падежа единственного числа личных и притяжательных местоимений -im (manim «меня», tavim «тебя», savim «себя») совпадает с окончанием творительного падежа единственного числа. На этот признак латгальский говор также не мог повлиять (ср. manim «меня» — латг. mani). Окончания -ui, -im упомянутых форм, вероятнее всего, возникли по аналогии и довольно давно (до них окончаний -am, -e, возможно, и не было).
Порядковые числительные от «одиннадцатого» до «девятнадцатого» в говоре употребляются с суффиксом -likis, -likie: vienuolikis, vienuolikie,..., devi'n'a'likis, devi'n'a'likie.
Распространены атрибутивные формы прилагательных и порядковых числительных, например: kālnas, kur didž'a's'a's pūš's; ek tū, māžasei, aik gryničan; pirmasei mi.rie vi-riesniesei brā-lis и т. д.
Винительный и творительный падежи единственного числа форм прилагательных с определённым артиклем мужского и женского рода совпадают с дательным падежом женского рода и имеют окончание -(i)ajei: g'ārajei ma'mūti «хорошую мамочку», pirmajei vaiku «первого ребёнка», su g'ārajei brā-li «с хорошим братом», su g'ārajei sāsari «с хорошей сестрой».
Окончание дательного падежа множественного числа мужского рода форм прилагательных с определённым артиклем — -(ie)jam, -(ie)jiem: didiejam ~ didiejams «большим», platiejam ~ platie-jams «широким», jauniejim ~ jauniejems «молодым». Эта форма образуется добавлением окончания дательного падежа единственного числа -am, -iem к основе именительного падежа множественного числа этого рода (didie-ji, platie-ji, jaunie-je).
Как и в соседних северо-восточных говорах (в окрестностях Даугпилса, Индрицы), в Уодегенай нет простой формы превосходной степени прилагательных. Вместо неё употребляются аналитические формы, образованные из местоимений pāts, pati и прилагательных положительной или сравнительной степени (чаще всего с определённым артиклем), например: pācis mažasei, pats geriesni-sei, pats seniesmsei, paci didz'ā'ja. Встречаются и синонимичные конструкции: balties-nie par visām, viel mažūsenis, viel pati baltā'ja.
Именительный падеж единственного числа мужского рода прилагательных, а также причастие прошедшего времени часто употребляются вместо прилагательных среднего рода: Pli'tā kur'inas, šūltas, a vakarān — šāltā/šāltas. Bū.va 'svar'us gryniči, iššļūotas. Māžas bū.va duonas. Žma'n'ū pilnas. C'a sunk'ūs gi'vin't, tūmsas. Kiek cā strāka ragie-tas, ak, dievulis.
В именительном падеже единственного числа прилагательные u-основы имеют окончания -as, -a (āštras, āštrā, gi.las, -a, riebas, stingras, sunkas, tūmsas и т. д.) и в единственном числе склоняются по парадигме a-основы. В среднем роде сохранились старые ударные окончания, ср.: lingvū «легко», giļu, tumšu.
В именительном падеже множественного числа прилагательные мужского рода с основами a, ia (иногда и ija), а также страдательные причастия прошедшего однократного времени вместо окончания -i обычно имеют окончание u-основы, например: g'āru's «хорошие», mū.štu's «битые», s'ānu's «старые», svēti-mu's «чужие», nujāiktu's «опрокинутые». Окончание -ūs этих форм, вероятнее всего, происходит от более полного окончания -uos, а окончание глаголов (см. далее) -is — от более полного -ies. Неполное стяжение окончания -uos (отчасти и -ies) ещё довольно часто употреблялось самыми старшими носителями говора (но уже реже, чем стяжённые окончания -us, -is), ср.: gi'vuos «живые», jānuos, smūlkuos, supjāusti'tuos «нарезанные», na'rb ietuos «хотелось бы», ais mazgātuos, važbimietuos и т. д. Местный латгальский говор вместо литовского окончания -ūs/-uos имеет -i: ilg'ūs «длинные» — латг. gāri, sū.ktu's — sālikti и т. п.
90
Page 19
Вместо окончаний определённых прилагательных, наречий и глаголов (особенно возвратных) -i может сохраняться более полное окончание -ie, ср.: senieje «старые», jauniejiems «молодым», artie «близко» (но ta|li), unkscie, klausi'ties и т. д.
Винительный падеж множественного числа личных местоимений — mum̃, jum̃. Такое же окончание и в творительном падеже множественного числа (mum̃, jum̃). Таким образом, окончания дательного, винительного и творительного падежей множественного числа местоимений aš, tu, как и в других восточных говорах, совпадают.
Фонетически совпадают окончания винительного и творительного падежей единственного числа всех именных слов (только в винительном падеже они могут быть длиннее), например:
В говоре встречаются остатки атематического спряжения глаголов, например: aci (pri-, sū-) gulsta, miršta, pakl'ušta, pūšta, sā psta, skaišta, (ap)siešta и т. д.
Спряжение выглядит так:
(я) gāustau «ловлю», s ḅirkštu «болею»,
(ты) gāustai «ловишь», s ḅirkšti «болеешь»,
(он, она) gāusta «ловит», s ḅirksta «болеет»,
(мы) gāustam «ловим», s ḅirkstam «болеем»,
(вы) gāustat «ловите», s ḅirkstat «болеете».
В говоре частица «tegu» не употребляется. Желательное наклонение образуется с помощью lei|lai (ср. латышское k.) и формы третьего лица настоящего или будущего времени: lei gāusta, lei pājima, lai pāšbils.
В говоре по-прежнему употребляется супин (он может заменять и инфинитив), ср.: Raik'a nait padabā:tu'. Brā'lis ais mazgā:tu's | mazgā:tuos. Aik da miškui ūogu·r bùnktu. Aik s ietu·|siet mā'rkvu. Aisu siedintu·|siedint būlvu. Местный латгальский говор в этом случае имеет только инфинитив, ср.: aja duōna's prašī:tu' — gūoja māizeites prāseit.
Двусложные глаголы, инфинитивы которых оканчиваются на сочетание -sti, -šti (mėsti, dūsti, nešti и др.), в будущем времени имеют удвоенный формант -ss-, -šš-: m'ā.ssu, v'ā.ssu, ā.ussu, n'ā.ššu, m'ā.ssi и т. д. Таким образом, говор Уодегяну по крайней мере формально сохраняет древнее образование глаголов будущего времени: конечную часть основы инфинитива и суффикс -s-: mes-ti + si-u → nessiu, neš-ti + si-u → neššiu и т. д.
Первое лицо единственного числа сослагательного наклонения имеет окончание -um, а второе — -im:
я svieštum, siedintum, māudi·tmuos
ты svieštim, siedintim, māudi·timies.
91
Page 20
По-видимому, эти окончания возникли по аналогии с латгальским говором, например: es satum, tu sietim.
В первом лице множественного числа сослагательного наклонения употребляется формант, характерный для северо-восточных говоров, — (m)ėme, во втором лице — (m)ėte, например: nisuvālgitumiem, sviestumiem, k’āltumiet. Это окончание может быть и возвратным: māudi·tumimies, māudi·-tumities.
Этот формант сохраняется и в окончаниях первого и второго лица множественного числа возвратных глаголов: -simies / -siamies, -sit ies / -siaties, например: māudi·simies imāudi·s’amies.
Глаголы будущего времени и сослагательного наклонения могут иметь постпозитивное окончание -ai: indiesimadi «положим», miegāusimati «поспим», ma’kietim/makietimai «я бы учился» (латг. muñocietim), nemīrrumati «я бы не умер», nenli’stumati «я бы не лез», pakalbietimai «ты бы поговорил», siedietumdi «я бы сидел».
В говоре не известна форма прошедшего многократного времени глаголов — таких примеров не обнаружено; информантка H. Misiūnaitė также не может объяснить значение суффикса -dav-. Прошедшему многократному времени соответствуют синонимичные формы: vaikščiodavo — kasdien vaikščioja, verkdavo — daūk viērkie и т. п.
Наибольшие различия в глагольной системе говора наблюдаются при образовании более сложных форм, сложных времён. При присоединении приставки к возвратным глаголам сокращённая возвратная частица s (< si) остаётся в конце слова, а вторая, несокращённая возвратная частица может как присоединяться (как в латгальском говоре), так и не присоединяться, ср.: nāras ~ noris «хочется» — nisinārās ~ nesinoris «не хочется», rāgis ~ rēgis «видится» — nisiragis ~ nesiregis «не видится», bijāja’s «боялся» — pabijāja’s ~ pabijos «испугался».
Вместо «не было бы» говорят «было бы не» (bū’t nibū.vis). Первый компонент сложных перфектных форм глагола (формы būti) в настоящем времени изъявительного наклонения нивелирован и не различается по лицам: говорят, например, не только он yra kasęs, но и я yra «есть» копал и т. д. (ср. я māžas būdamas ir kasis tu kālnu ir atrādis pinigū“, kažin kāks tu ir «есть»). В прошедшем простом времени этих форм глагол būti уже изменяется по лицам, однако форма женского рода единственного числа имеет окончание -ia, например: я buvau nupirkusi «купила», ты buvai nupirkusia и т. д. В сослагательном наклонении вместо ожидаемого первого компонента я bū’tum «был бы», tu būtum «ты был бы», anas bū’tu и т. д. используется только одна форма bū’t «быть»: bū’t nipataisīs «не исправил бы», bū’t išvirus «я бы сварила», bū’t pašildīs «я бы подогрела», bū’t apsprāgē ~ būti apsprōgē «погибли бы».
Инфинитивы глаголов обычно сокращены и оканчиваются формантом -t (miegāut «спать», pū·st), однако иногда произносится и полное окончание -tie: mir’tie, vālgī-tie. Инфинитивы возвратных глаголов систематически оканчиваются формантом -ties: bāvi-ties ~ bovytis «играть», grī-šties «возвращаться, поворачиваться», kū-sties. В отличие от форманта -tuos (ср. mazgātuos), формант -ties (ср. mazgāties) сохраняется чаще; иначе он совпал бы с формой в латгальском говоре, ср.: kēlties – celti·s, klausī·ties – klāuseiti·s, vanāties – piērtī·s. Иногда формант -kies имеет и второе лицо единственного числа повелительного наклонения, ср. klausī·kies «слушайся».
92
Page 21
В третьем лице настоящего времени вместо окончания глаголов второго спряжения -i чаще употребляется окончание первого спряжения -(i)a, ср.: gùl’a|gùli, mì’l’a|mìli, nãra|nãr’a|nãri, ràg’a|ràgi, sied’a|siedi, ti’l’a|tì’li, tūra|tūri, žūd’a|žūdi, nãras|nãr’us и т. д. В первом и втором лице множественного числа того же времени употребляются новые окончания: mì’l’am, ràg’am, mì’l’at, ràg’at. Предшествующий окончанию согласный может быть смягчён: skaũzd’a «болит», pìl’a (ср. также šakn’ù, žùv’ù).
В простом прошедшем времени глаголы первого спряжения могут иметь окончания третьего спряжения, ср.: dirbie ~ dirbė «работал», rìnkie ~ rinkė «собрал».
Причастия настоящего времени встречаются лишь изредка: gùl’uncìs ~ gūliantìs «лежащий», miegaununcìs ~ miegaunantìs «спящий», drà.buncìs ~ drebančìs «дрожащий», snaũduncìs ~ snaũdančìs «дремлющий» (о человеке), žì’duncì ~ žydančià «цветущая» (липа); gyvenimas nãmas, à.rama’s’as žãmies, vãlgi’masėi, vãlgi’mã’ja «съедобная» (эти примеры были приведены рассказчицей, когда её попросили перевести соответствующие причастия с латышского или русского языков).
Из примеров видно своеобразное образование причастий настоящего времени действительного залога с суффиксом -ančis, -ančia (> unčis, -unčia). Суффикс -ančis вместо -intis мог начать употребляться по аналогии с другими основами (ср. dirb-antis), например: žì’d’a+antis — žì’d(i)antis > žì’duncìs. Поскольку в 8 падежных формах (из 12) был согласный č, его ввели и в оставшиеся 4 формы.
Распространены причастия прошедшего времени действительного и страдательного залога. За исключением отдельных случаев, они образуются по аналогии с причастиями прошедшего времени литературного языка (имеются лишь восточная форма окончания -asei и закономерные фонетические изменения), например: pavãlgi’s «поевший», sušìlbUs «согревшийся», prìjUnkus «привыкшая», suãgi’ «выросшие», pakarìn-tas «подвешенный», atjUnktasei «отвыкший», nipradieta «не начатая», mùštur’s «мучить», palãid’a’ti «похоронить», insiedìntas «посаженные».
В шнекте не обнаружены причастия будущего времени (такие, как в литературном языке «сможет», «будущий»).
III. ЛЕКСИКА
1. Характеристика лексики шнекта
а. Словообразование
В разделе лексики приводится часть наиболее интересных слов Уодегенской говоры, преимущественно литовского происхождения, отличающихся от литературного языка (л. я.). Транскрипция здесь более упрощённая. По примеру «Словаря литовского языка» слова с приставками в дифференциальном словаре говоры помещаются вместе с бесприставочными.
В говоре чаще, чем в литературном языке, приставка po- заменяет суффикс прилагательных и наречий -okas, -a, который мало известен: pakietùs «пожёстче, довольно твёрдые», pàsta’rūs «потолще, довольно толстые», pàšunkìs «потяжелее, довольно тяжёлые», pàkurcìs «поглуше, довольно глухие», pàgìlei «поглубже, довольно глубоко», pàšenei «постарше, довольно давно». Вместо приставки-
93
Page 22
и- повсюду выступает её более древний восточный соответствующий элемент in- (употребляемый между Цискодой и Апсо): įmėti, indėsi, indūoda, inkūrsu, insiedenā ~ išėdenā «высадил», insipils.
Согласный n в приставках и предлогах (проклитиках) перед p чаще всего переходит в m: impil «налей», impil’k «налей», im pensija’s ~ ant pensijos «пенсионер», но inplyša, inpūola. Предлога į в говоре нет: вместо него употребляется предлог da с дательным падежом, иллятив и другие синонимичные формы. Редкая приставка už- (až-): užkūrsu «затоплю», aždarytūs «закрыть». Она чаще всего соответствует приставке už-. В других частях речи употребляется приставка ažu-: ažūpkaliniu «задних», ažūdaras «закрытый, ограда», ažūperniai «позапрошлый год».
Среди восточноаукштайтских говоров периферийная Уодегенская говора — исключение, в котором согласный n сохраняется и в суффиксе -ininkas, -ė, ср. lietū.vninkie (в Цискоде — lietuv-nykas). Суффикс -inis встречается в прилагательных и там, где в других говорах его вовсе нет или чаще употребляется родительный падеж существительного: vilnānin is «шерстяной», dienāvidi-his (viejis) «полуденный». Вместо глагольного суффикса -inti употребляется суффикс -ėnti (-ėna, -ėno), а вместо литовских суффиксов -uoti, -ūtis, -ė используются славянские -ūiti, -inkas, -a: arpūit, pakaštūik, mažinka.
В говоре употребляются следующие самобытные суффиксы:
nu-: (употребляется и в литературном языке, однако в говоре глаголы с этой приставкой приобретают особое, специфическое значение): nupjūvien «зарезали», njūaukie «перемешал, разобрал»;
94
Page 23
ras- (частая в говоре приставка славянского происхождения): rassv(a)idyti ~ «раздать», raskándu «надкусываю», razimudau ~ rassimudau «проснулся»; pri-: pridiet «начать» (хотя в говоре есть приставка pra-, глагол pri-diet употребляется в значении «начать»); pritėks употребляется в значении «хватит».
б. Классификация диалектизмов
В говоре немало семантических диалектизмов: duonkepe «хлебная кадка», lóva «лёгкие», latãkas «сосулька», eliūotas «полосатый», pamãgyti «съёжиться», taikà «покой», miltúotas «мучнистый», tiesióji (рука) «правая», dulkiúotas «мутный», patrinti «намазать», pažándė «подбородок».
Диалектизмы выражения подразделяются на несколько групп:
1) к лексическим диалектизмам относятся слова, отсутствующие в литературном языке: lób as «овраг, долина», driginė «радуга», grýžė «коростель», kánduolas «ядро ореха», tūlė «безрогая корова», karpinýkas «паук», gývė «жизнь», alsinėti «летать», pakentúolis «трезвенник», mindiklinė «соломенная корзина».
2) морфологические диалектизмы отличаются от литературного языка основой, аффиксами, родом и т. п.: ilginis «продольный», ariaminis «пахотный», paklotūvė «простыня», inkstys «почка», ašarauti «плакать», kalbingas «разговорчивый», virtas «варёный», kąsnys «кусок», lašūoti «моросить», pirītė «баня», pavardýš «фамилия».
3) фонетические диалектизмы отличаются от литературного языка звуковым составом: ankstýmas «ранний», ėžgýs «рак», šapanas «сон», paskutinis «последний», žulvitis «желудь», mėgžti «вязать», dėsara «колбаса», skieda «щепка», morkva «морковь», keirióji (рука) «левая», skregždė «ласточка», pabeigà «окончание», žagarė «соха», pinegas «деньги», kalniniai «меховая одежда», skruidelė «муравей».
4) акцентуационные диалектизмы: piliakalnis, brólėnas, pintinė, rytinis, paukštis, brauktuvė, vėdinti.
c. Классификация заимствований
Географическое окружение говора и тесные контакты со славянскими и латышским языками обусловливают то, что значительную часть лексического слоя составляют заимствования и гибриды. Сопоставление более старых латышизмов и славизмов, входящих в основной фонд говора, показало бы, что говор на правом берегу Даугавы существует давно и поддерживал более тесные контакты с латгальцами: славизмов меньше (к тому же около половины из них известны и в других литовских диалектах, ср. adynà «час», čėsas «время» и т. д.), и это преимущественно названия предметов, пришедшие вместе с заимствованными реалиями (часть пришла также через латышей); в литовском говоре встречаются и такие заимствования из белорусского языка (например, ridlià «лопата»), которых нет в местном латгальском говоре. Между тем среди старых латышизмов немало прилагательных, глаголов и наречий, а существительные обозначают также части тела (mūgara «спина», žándas «подбородок»), понятия родства (znītas «зять») и т. д.
žvengti, -ia, -ė визжать: Не нравится, что эта наша визжит.
103
Page 32
Выводы
1. Уодегенай — последняя деревня в окрестностях Краславы и вообще в Латгалии, где дольше всего говорили по-литовски; она была основана приблизительно в XII—XVIII веках. В 1925 году в 12 населённых пунктах окрестностей по-литовски говорили около 300 человек, в 1986 году — 5 жителей старшего возраста.
2. В говоре имеется 6 гласных фонем: i˙, i, u˙, u, a˙, a. Литовскому литературному ė в говоре соответствует ie, o — a˙, долгим e˙, a˙ — краткие e, a (гласный e можно считать вариантом a после мягкого согласного). Ударные e, a бывают только краткими: v˙ada «ведёт», ž˙amie «земля».
3. Долгих гласных и их вариантов 4 (i˙, y˙, u˙, a˙), а кратких гласных целых 8: i, y, u, e, ę, ǝ, e, a. Звуки y˙, y, yę, ę являются вариантами i˙, i, ie, a (e) после твёрдых согласных.
4. Осциллограммы показывают, что с фонетической точки зрения гласные верхнего подъёма i˙, u˙ можно считать долгими, а гласный нижнего подъёма a˙ — полудолгим. Ударные краткие гласные могут значительно удлиняться и даже превосходить по длительности безударные долгие гласные.
5. В говоре происходит дзукание: перед вокализмом типа i č˙, dž˙ чаще всего переходят в c˙, dz˙, а более чем половине согласных d˙ и особенно t˙ соответствуют dz˙, c˙.
6. В говоре могут быть отвердеты почти все согласные, кроме j. Выделяются три группы согласных по частоте отвердения и позициям: a) r, s, š, ž часто отвердевают перед всеми гласными переднего ряда или продвинувшимися вперёд; b) l в старых словах твёрдый перед e, ę; c) b, c, č, d, dž, g, k, m, n, p, t, v иногда отвердевают перед i, e, a˙, u˙.
7. Правило второго слога от конца слова соблюдается не всегда; ударение часто оттягивается с корневых двугласных с циркумфлексной интонацией (а также с e) на приставки àt-, iš-, nè-, sù-.
8. Различия интонаций по длительности невелики и непостоянны. Они в большей степени проявляются на протяжении всего слова, превышая различия в длительности ударных гласных в 1,03—12,75 раза. Гласные и согласные обычно длиннее рядом с более долгими ударными гласными слова.
9. В говоре употребляются иллатив единственного числа имён (для обозначения не только направления, но и места), супин глаголов; сохранились остатки атематического спряжения.
10. Прилагательные, числительные и местоимения мужского рода в дательном падеже единственного числа имеют именную флексию -ui (gilui «глубокому» и т. д.). Окончание винительного падежа единственного числа личных и притяжательных местоимений — -im: tavim «тебя» и т. д. В именительном падеже множественного числа прилагательные мужского рода основ на a, ia, i˙a и причастия страдательного залога прошедшего однократного времени вместо окончания -i имеют окончание основы на u, ср.: gi˙vuos/gi˙vus «живые», supjausti˙tuos/supjausti˙turs «нарезанные» и т. д.
11. Двусложные глаголы с сочетанием -sti, -šti в будущем времени имеют удвоенный формант -ss-, -šš-: m˙aššu «брошу», n˙aššu «понесу» и т. п. Окончания единственного числа сослагательного наклонения (1-го лица -um, 2-го лица -im) заимствованы из местного латгальского говора.
12. В говоре приставка po- заменяет суффикс -ōkas, -a, ср.: pāsunkurs «немного тяжеловатый, тяжеловатый», pāgil˙ai «довольно глубокий, глубоковатый». Распространены восточнолитовские суффиксы -ėlis, -ė «-енький, -енькая», -ėnti «-ить», -uiti «-ить» и т. д.
13. Латвизмов больше, чем славянизмов; латвизмы охватывают не только существительные (в том числе термины родства), но и прилагательные, глаголы и т. д. Это
104
Page 33
указывает на то, что контакты преимущественно происходили с местным латгальским говором. Слова gyvė «жизнь», kiaūmalas «скорлупа», šykštas «пучок» и др., вероятнее всего, заимствованы, когда у латгалов уже имелись согласные dz, č, s.
14. Интересны диалектизмы говора: ankstymas «ранний», kosuolys «кашель», lipynės «лестница», maiglis «приспособление для прессования сыра», mindiklinė «плетёная корзина для переноски соломы», plaukti «мыть», plautas «пологий», riestūvis «вал», pri-tulžti «набухнуть», vėžėlis «выступающая из голеностопного сустава кость» и т. д. Некоторые из них (например, kėltava «скотина», traša «навоз») известны и в соседних говорах Цискода и Апсо.
К. ГАРШВА, Р. ЯЦКУТЕ, Э. ВЯНСКАУСКАЙТЕ
ФОНЕТИКА, МОРФОЛОГИЯ И ЛЕКСИКА УОДЯГЕНАЙСКОГО ГОВОРА В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
Резюме
В литовском периферийном диалекте деревни Уодягёнай (Кра́славский р-н ЛатвССР) существует 6 гласных фонем: iː, i, uː, u, aː, a; 4 их варианта являются долгими (ī, ū, ū, ā) — краткими: i, ы, u, ẹ, e, э, e, a.
Перед вокализмом типа i согласные c′, dz′ в диалекте превращаются в c′, dz′, а более половины звуков d′ и особенно t′ — в dz′, c′. Согласно частотности и позициям депалатализации выделяются 3 группы согласных: а) r, s, ś, ž, š, ž, б) l и в) b, c, ć, d, dz, g, k, m, n, p, t, v. Ударение часто оттягивается из циркумфлексного корня на суффиксы āt-, iš-, nē-, sū-. Осциллографический анализ речи показывает, что по сравнению с ударными гласными количественные различия по слоговым акцентам в большой степени проявляются на отрезке слова.
В диалекте употребляется иллатив, супин, некоторые формы атематического спряжения, глагольные форманты -ss-, -šš- (будущее время), суффиксы -ėlis, -ė „ėlis, -ė“, -énti „inti“, -ūiti „yti“, много диалектных слов. В отличие от славянизмов, заимствования из местного латгальского наречия охватывают не только имя существительное, но и прилагательные, глаголы и т. д.
K. GARŠVA, R. JACKUTĖ, E. VENSKAUSKAITĖ
ФОНЕТИКА, МОРФОЛОГИЯ И ЛЕКСИКА ЛИТОВСКОГО ГОВОРА УОДЕГЕНАЙ В УСЛОВИЯХ ДВУЯЗЫЧИЯ
Резюме
Говор Уодеге̇най (по-латышски Vodigēni) существует в Краславском районе Латвийской ССР, в 60 километрах от основной территории литовского языка.
В говоре имеется 6 вокалических фонем (iː, i, uː, u, aː, a). Три группы согласных, а именно (а) r, s, ś, ž, (б) l и (в) b, c, ć, d, dz, g, k, m, n, p, t, v, могут становиться твёрдыми. По сравнению с ударными гласными количественные различия в минимальных парах с острым и циркумфлексным слоговыми акцентами в слове заметнее.
В статье описываются иллатив, супин, формы атематического спряжения, форманты будущего времени глагола -ss-, -šš-, суффиксы -ėlis, -ė „ėlis, -ė“, -énti „inti“, -ūiti „yti“, а также многочисленные диалектные слова.
105
Page 34
LITERATŪRA
Brězgo B. Latgolas inventari un generalmēreišonas zem’u aproksti 1695.—1784. Daugavpils, 1943.
Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1961. T. 3.
Edzelins J. Darbų izlase. Rīga, 1981. T. 4. D. 1.
Garšva K. Lietuvių kalbos tarmės ir jų kontaktai Latvijoje (1. Lietuvių kalbos tarmių Latvijoje istorija) // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. A. serija. 1984 a. T. 2(87). P. 83—91.
Garšva K. Šiaurės vakarų panevėžiškių akutinių ir cirkumfleksinių garsų trukmė ir intensyvumo viršūnė // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. A serija. 1984 b. T. 2 (87). P. 74—82.
Garšva K. Latvijos lietuvių tarmių sintaksės ypatybės ir tekstai // Lietuvių kalbotyros klausimai (Lietuvių kalbos sintaksės tyrinėjimai). 1986. T. 25. P. 218—241.
Grinaveckienė E. Kai kurios Apso tarmės būdingesnės ypatybės // Lietuvos TSR Mokslų Akademijos darbai. A serija. 1960. T. 2(9). P. 173—191.
Jackutė R. Uodegėnų šnektos leksika: VU dipl. darb. V., 1985.
Lietuvių kalbos atlasas. Fonetika. V., 1982. T. 2.
Lietuvių kalbos tarmės. Chrestomatija. V., 1970.
Manteuffel G. Krasław // Słownik geograficzny Królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich. Warszawa, 1983. T. 4. S. 619.
Tamulytė I. Uodegėnų šnekta ir jos kontaktai: VU dipl. darb. // K., 1987.
Venskauskaitė E. Uodegėnų šnektos fonetika ir morfologija: VU dipl. darb. // V., 1986.
Zeps V. J. The Placenames of Latgola (Wisconsin Baltic Studies, 1). Madison; Wisconsin, 1984.
Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos dialektologija. V., 1978.
