LIETUVIŲ LEKSIKOS IR TERMINOLOGIJOS PROBLEMOS

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXIX (1991)

ЭЛЕНА ГРИНАВЕЦКЕНЕ

ЛИТУАНИЗМЫ В ПОЛЬСКОМ ГОВОРЕ ОКРЕСТНОСТЕЙ БУЙВИДЗЕЙ (ВИЛЬНЮССКИЙ РАЙОН)

7—11 июля 1987 г. Институт литовского языка и литературы АН Литовской ССР совместно с Институтом славистики АН Польской Народной Республики комплексно исследовали речь старожилов в церковном местечке Буйвидзеяй Вильнюсского района и соседних деревнях — Майкунай, Пильвишкес, Вилькине (польск. Wilkinecy). Наша задача заключалась в сборе литуанизмов, употребляемых в славянских говорах этих мест, а польские лингвисты — доктора Ирида Грек-Пабис и Ирена Марыняк — записывали материал польского говора.

В начале исследования было установлено, что местные жители свободно общаются по-белорусски и по-польски, а все они знают русский. Таким образом, этот регион теперь трехъязычен. Предыдущие исследователи правильно считали эту территорию белорусской и утверждали, что местные жители в повседневной жизни обычно говорят между собой по-белорусски (paprostu, то есть stačiai), и лишь в церкви, магазине, на рынке, в дороге, с незнакомым человеком стараются больше говорить по-польски (ПГ I 149). Подобная языковая ситуация сохраняется здесь и сейчас. Издавна местные жители говорят здесь на белорусском говоре, который является продолжением говора юго-западного ареала пучка изоглосс Астраво—Лаево (см. ЛГГБ, Карты № 46—51, комментарии 114—129). В основном через церковь все они выучили польский. Поэтому многие информанты, начав рассказ по-польски, нередко невольно заканчивают его на живом белорусском. В последние годы благодаря развитию экономики, культуры, социальных и общественных отношений во всей стране особенно молодые жители этих мест хорошо подучили русский. Поскольку задачей приезжих исследовательниц было изучение польского говора этого района, во время экспедиции с местными жителями беседовали по-польски, и все ответы информантов записывались по-польски. Для наших исследований это не меняет сути: мы установили, что большинство литуанизмов (и их форм) в этих окрестностях очень сходны, независимо от того, употребляет ли их один и тот же человек, говоря по-польски или по-белорусски.

При записи ответов информантов по-польски было замечено, что этот польский говор довольно беден и не слишком живой. Прежде всего, в нем нет архаизмов, характерных для всех остальных польских говоров. Таким образом, не имея собственной языковой традиции, он ближе к литературному польскому языку, чем к другим польским диалектам (ср. Turska, 1939 59—60). Следовательно, в этом ареале он является более поздним.

Из наиболее характерных фонетических особенностей здесь, как и в других польских говорах юго-восточной Литвы и Белостокского воеводства ПНР (ср. Grinaveckienė, 1977 136, сноска 2 и указанную там литературу), следует особо отметить деназализацию носовых гласных ą, ę в конце слова и их редукцию до кратких, например, Miał taką wielka siekiera ← Miał taką wielką siekierą; Przywioz truna taka ładna ← Przywioz trumną taką ładną; Oni dzwonio, lubio, majo, nanioso, rosno ← Oni dzwonią, lubią, mają, naniosą, rosną; Poszedł wažyniać sia «Пошел прокатиться» и т. п. (ср. также Turska, 1939, 74; Trypućko, 1970, 52—53; Kurzowa, 1972, 35; Kurzowa, 1975, 91—92). Из фономорфологических особенностей следует отметить формы именительного и винительного падежей единственного числа существительных среднего рода с окончаниями женского рода, например, Biała tkana prześcieradła «Белая тканая простыня»; Moja zdrowia słaba «Здоровье у меня слабое»; Wielka wesela była «Свадьба была большая»; Ta budowstwa droga «Строительство дорогое»; Kupila puchowa kołdra «Купила пуховое

47

одеяло» и т. д. Аналогичное явление характерно и для других польских говоров Прибалтики и Белоруссии (Turska, 1939, 92; Kurzowa, 1972, 36; ПГ I 51–53, 75, 76, 90). Вместе с тем в исследуемом польском говоре много элементов, свойственных белорусскому и литовскому языкам (ср. Turska, 1939, 62), особенно чуждых польскому языку особенностей акцентологии и необычных случаев словоизменения отдельных форм; употребляется немало лексики литовского происхождения, литовских топонимов, фамилий литовского образования и происхождения; во многих случаях сохраняется диалектная фонетика литуанизмов, характерная, вероятнее всего, для восточных дзукийцев, и т. д. Таким образом, этот говор, пожалуй, точнее всего было бы считать переходным от белорусского (сложившимся на месте исчезнувшего литовского восточнодзукийского говора) к сравнительно новому польскому говору (Turska, 1939, 57, 82, 89, 92–93, 95, 96, 97). Поэтому этот говор и его диалектная система представляют значительную познавательную ценность для изучаемых мест: они служат достаточно точным свидетельством жизни людей и их взаимоотношений в прошлом и настоящем. Вместе с тем это важный очаг живой речи, дающий новые данные для балтийской и славянской диалектологии, истории их языков и сравнительного языкознания, позволяющий лучше понять и точнее описать сложную контактную языковую ситуацию этой территории.

Замечено, что некоторые литуанизмы (в том числе топонимы и большинство фамилий) не подчинились системе ударения польского языка и до сих пор сохраняют литовское ударение. Это ясно видно, когда место ударения в литуанизме не совпадает с характерным для польского языка ударением на втором слоге от конца слова, например, burbalka¹ «пузырь на поверхности земли во время дождя» ← лит. burbalas; dyrwan ← лит. dirvonas; gajdziuk «петушок» ← лит. gaidziukas; gigiel «хвощ, пока он в колосе» ← лит. gigėlis «то же»; gniziec «копошиться» (о червях) ← лит. gnižėti «то же»; horud «амбар» ← лит. aruodas; Kiersza «Керша» (кличка коровы) ← лит. Kerša; Kierszuk «пестрый бык» ← лит. Keršiukas; kumpiak «окорок; бедро» ← лит. kumpiōkas; Marga «Пеструшка» (кличка коровы) ← лит. Margà; parsiuk← лит. paršiukas; raguci «рабочие сани» ← лит. диал. rãgutės «саночки»; rezgini ← лит. rėzginės; skaracz «скарный, такое полотенце» ← лит. skarà+acz; skaryniuk «скарный» ← лит. skarinùkas; skwiarsty «угощение на поминках после убоя скота» ← лит. skerstùvės; wijun «такая рыба» ← лит. vijūnas; Munduc «название ручья, впадающего в Нярис у Буйвидзея» ← лит. Mundūtis; Szalnoić «название ручья, впадающего в Нярис у Буйвидзея» ← лит. Šalndītis; Widupie «название луга в Буйвидзе» ← лит. Vidupė; Balciul «фам.» ← лит. Balčiūlis, Grygojc «фам.» ← лит. Grigaitis; Wierykas «фам.» ← лит. Vėrikas и т. д. В некоторых других литуанизмах древняя литовская система ударения нарушается даже в тех случаях, когда она совпадает с польским ударением, например, barzdziuki «хвощи, выросшие в виде елочки» ← лит. barzdžiukai, brazguny «бубенчики для лошади на сбруе» ← лит. brazgūnai, szakaluki ← лит. šakaliūkai и т. д. Замечено, что перенос ударения с обычного места на окончание (особенно если оно открытое) довольно часто отмечается в литуанизмах белорусских (а также русских) говоров (ср. также произношение белорусскоязычными и русскоязычными жителями Вильнюса и других мест литовских топонимов Глаздинай ← Lazdynai, Жирмунай ← Žirmūnai, а также белорусских говоров кашая ← лит. kašelė ← белор. рус. коша, крупная ← лит. krūšnė СБГ II 447, 537 и т. д.). Это показывает, что упомянутые литу-

¹Слог, содержащий гласный или дифтонг, на котором падает ударение, отличное от ударения в польском литературном языке, выделен жирным шрифтом.

48

...низмы от местных литовцев первыми переняли белорусы этого ареала. Со временем они нарушили старую систему ударения некоторых литовских заимствований, а позднее, таким образом «обелорусив» их, включили и в собственную польскую речь.

В исследуемом польском говоре по-польски ударяются также некоторые заимствования из белорусского говора или полонизмы, перенятые из него и обелорусенные, например, balbatun ‘болтун’ ← бр. балбатун; bandyt ← бр. бандьт; bohun ← бр. багун ‘багульник’; bocianiuk ← бр. бацянюк ‘аистёнок’; bandas z ← бр. бандаш ‘колун’; czarciuk ← бр. чарцюк ‘чертёнок’; chłopczuk ← бр. хлопчук; dziaciuk ← бр. дзяцюк ‘мальчик’; dziaduk ← бр. дзядок ‘дедушка’; harbuz ← бр. гарбуз ‘арбуз’; jerm iak ‘зимняя одежда’ ← бр. ярмяк; nac z owaczka ← бр. начоўачка ‘небольшое корытце’; pawuk ‘паучок’ ← бр. павук; pierog ← бр. піроґ; płaszczak ← бр. плащак ‘щепа’; płaszczaki ← бр. плащакі ‘щепки’; nie mają swoich, nie choczu czuzých ‘своего не имею, чужого не хочу’ и др.

Упомянутые случаи ударения, по нашему мнению, свидетельствуют о том, что литуанизмы и белорусизмы исследуемого польского говора ещё не полностью приспособились к закономерностям его языковой системы (ср. также Turska, 1939, 64, 83).

Из флективных заимствований особенно показательно полное отсутствие окончания дательного падежа ед. ч. -owi и окончания именительного падежа мн. ч. -owe существительных мужского рода, характерных для польского языка. Здесь единственное окончание дательного падежа ед. ч. этих существительных — -(i)u, например, oddali dziaduku, karszunu ‘ястребу’, kolchozu, koniu, męzu, ojcu, synu, wilku и т. п., а именительного падежа мн. ч. — -i, -y, например, braci, Bujwidzi, jabki (← jabłki), koni, kurczuki ‘цыплята’, ludzi, ościuki ‘рыбьи кости’, parsiuki, pluci, ptaszuki ‘птички’, robaki, wilki, złodzie juki ‘воришки’ (обычн. цыплята); cygany, drużb anty, grabi asty, kumy, pacy, partyzanty, pienięd zy, stolarzy, wijuny и др. Обе эти падежные флексии заимствованы из белорусского говора как элементы белорусского субстратного влияния (ср. Turska, 1939, 61; ПГ I 58). Следует отметить, что совершенно аналогичное явление, когда флексии дательного падежа ед. ч. и именительного падежа мн. ч. существительных мужского рода белорусского языка употребляются вместо характерных для польского языка флексий этих падежей, отмечается и в других польских говорах на окраинах восточных балтийских территорий и в северо-западной части Беларуси (Turska, 1930, 47; Turska, 1939, 71; Trypučko, 1970, 63; ПГ I 56; 71, 77–80). В этой речи именительный падеж мн. ч. прилагательных и причастий, в отличие от польского языка, имеет окончание -a, например, Przybieghi gromna pacy ‘Прибежали огромные крысы’; Teraz rozumniejsza ludzi ‘Теперь люди поумнее’; Kurczuki mała byli ‘Цыплята были маленькие’; Koni rozumna ‘Лошади умные’, Krosny byli zrobiona ‘Ткацкие станки были сделаны’ и т. п. Аналогичные примеры такой морфологии приводит и Turska, 1939, 121.

Во время исследования, как уже упоминалось, в местном употреблении был услышан и записан ряд лексем литовского происхождения. Большинство из них широко употребляется и в других польских или белорусских говорах Литвы и Беларуси. Здесь предпринимается попытка их охарактеризовать. При некоторых словах литовского происхождения приводятся иллюстрации, чаще всего раскрывающие значение лексемы, а также указывается возможный источник их происхождения или непосредственное соответствие в литовском языке. Происхождение некоторых лексем, считающихся литуанизмами или предположительно относимых к ним, иногда обосновывается по-новому. Когда фонетика и грамматика литовских лексем содержат данные, позволяющие проследить явные фонетические и грамматические следы когда-то существовавшего в этом ареале литовского говора, эти данные особо выделяются и обсуждаются.

Представленные литуанизмы фактически дополняют наши исследования в этой области (особенно в отношении вариантности и распространения), проведённые в подвергшемся славянизации ареале юго-восточной Литвы (Grinaveckienė, 1969,

4. Lietuvių kalbotyros klausimai 29 t.

49

219—229; ГринавеЦкене, 1972, 394—408; Grinaveckienė, 1977, 136—145). Вместе с тем они являются продолжением исследований лексики литовского происхождения, обнаруженной нами и диалектологами АН Беларуси в северо-западных белорусских говорах Белорусской ССР (ГринавеЦкене и др., 1972, 377—393; Арашонка и др., 1973, 27—37; ГринавеЦкене и др., 1975, 163—196; ГринавеЦкене, 1977, 160—169; Grinaveckienė, 1983, 182—204), расширяя и дополняя ареал её употребления и употребления её вариантов.

К явным заимствованиям из литовского языка (иллюстрации к ним не приводятся ввиду ясности их значения) в этом говоре относятся:

akoty (koty) ‘остица ← лит. akuotai^², ср. также kuotas ← akuotas (LKŽ VI 919) с отпадением начального a- слова. По поводу возможного аналогичного отпадения ср. преимущественно адаптацию заимствованных слов в литовских, белорусских и польских говорах: лит. Nastė ← Anastazija, Sándra ← Aleksándra, Tõnis ← Antãnas (LVKŽ 76, 282, 321); kardijõnc ← akordeõnas, Dzidorjus ← Izidorjus, Paliõne ← Apolõnija, Zabėlė ← Izabėlė (Юрбаркас); бр. бяркулёз ← тубяркулёз, та́рыца ← ата́рыца ‘небольшой участок земли’ (СБГ I 118, 260), громны ← рус. огромный (Буйвидже), польск. konomistka ← ekonomistka (Буйвидже) и др.;

bakszta ‘башня’ ← лит. bókštas ← польск. baszta;

baltusznik ‘avilkailių dirbėjas’ ← lie. baltušnykas ‘t. p.’ (Turska, 1939, 78 nemotyvuodama jį laiko kilusiu iš br. балту́шник, o pastarasis savo ruožtu — lituanizmas, žr. Zdansewicz, 1960, 336; ГринавеЦкене и др., 1975, 166; СБГ I 160; Лаучюте, 1982, 43).

bartowy ‘берёзовый’ ← лит. bėralas+польск. -owy;

barzdiuki ‘хвощи, когда вырастают в форме ёлочки’ ← лит. barzdžiukai ‘то же’;

bonda ‘булка, булочка’ ← лит. bandà ‘то же’;

brazguny ‘бубенчики на конской упряжи’ ← лит. brazgūnai ‘то же’;

brunkta^³ ‘брынька’ ← лит. диал. brūnktas;

bryzgul ‘лохмотье, тряпьё’ ← лит. brizgalas ‘то же’, ср. также brizgas, brýzgas ‘то же’;

bucz ← лит. bùčius;

bumbulki ‘утолщения побегов’ ← лит. bumbulai ‘шишки, узлы’+польск. -ki;

burbalka ‘пузырь, воздушный пузырёк во время дождя’ ← лит. burbalas+слав. -ka;

dojlid ‘плотник’ ← лит. dailidis ‘т. е.’;

dyrsa ← лит. dirsės;

dyrwan ← лит. dirvónas;

dziegieć ← лит. degùtas;

gab ← лит. gúobas. О переходе лит. uo → слав. a см. Grinaveckienė ir kt., 1988, 126—127;

giegnì ‘деревянные столбы для сетей’ ← лит. gėgnės ‘т. е.’;

gigiel ‘хвощ, пока ещё в колосе’ ← лит. gigėlis;

gil ‘овод’ ← лит. gylỹs;

^² Признавая несомненное происхождение этих лексем от лит. akuotas, мы, по существу, корректируем совершенно необоснованное возведение белорусскими этимологами их лексем akóm и akóųце ‘остья’ к kotki ‘почки ивы’ (ЭСБМ 102).

^³ В исследуемом польском (а также белорусском) говоре согласный n (ń), стоя перед заднеязычными k, g (к, г), как и в литовском языке, всегда является палатальным (ср. также Turska, 1939, 75, 90, 94—95, 108, 111; ПГ I 215—216; П II 193—194 и др.).

50

gilować ← лит. gyliuoti;

gniźieć ‘копошиться, шевелиться’ ← лит. gnižėti (gniužėti);

grabiastować ‘бить граблями’ ← лит. grėbestuoti + пол. -ować;

grabiasty ← лит. grėbestai;

gułszta «gužta». Эта лексема, вероятнее всего, возникла в результате контаминации форм gulta «место для лежания; лежбище» и gužta.

guśzta ← лит. gužta;

horud ← лит. arúodas. О лит. uo → слав. u см. Grinaveckienė и др., 1988, 128.

jewnia ← лит. jāuja;

jińksztyr ‘инштирас; такой червь под кожей животного’ ← лит. inkštiras ‘то же’;

kaciuk (kaciuchek) ← лит. kačiukas (+пол. -uczek);

kierapla ← лит. kerėpla;

kiersza ‘Кершиоя’ (кличка коровы) ← лит. Keršà ← keršà;

kierszajka ‘кершиоя’ (о корове, телке) ← лит. keršà+пол. -ajka;

kierszul ‘кершиук’ (о теленке, быке) ← лит. keršulis;

kiturka ‘застёжка на мужских брюках, их разрез’ ← лит. ketúrka ‘то же’;

kliszawy ← лит. klišas+пол. -awy. Утверждение Славского о том, что происхождение пол. kliszawy из лит. не имеет оснований, поскольку оно не доказано (см. SEJP II 229), само собой отпадает. О его литовском происхождении см. LEW 267—268; Гринавеckене и др., 1975, 179; Лаучюте, 1982, 36—37; Grinaveckienė, 1983, 189);

klojm ← лит. klojimas ‘кладка’;

klumpa ‘klumpė; nerimta moteris’ ← lie. klùmpa ‘t. p.’ (žr. Гринавеckене и др., 1975, 178; Лаучюте, 1982, 30—31).

kunia ‘луг у кладки’ ← лит. kliùonas ‘то же’;

kowsz ← лит. káušas;

krejka ‘конёк крыши’ ← лит. kreĩkas ‘то же’, ср. также лит. kreigà ‘то же’;

krowsz ‘груша’ ← лит. kraušas ‘то же’;

krusznia ‘куча камней на краю поля’ ← лит. krúšnė ‘то же’. Относительно возможного перехода лит. s-(-s-) в польск. (и восточнославянских) литуанизмах в sz (ш) ср. Balčikonis, 1978, 381, а также их szper-ka←лит. spirgas, бел. шклюд ← склюд ← лит. skliūtas ‘тесло’ и др.

kubizdziel ‘дымящий гриб’ ← лит. kubizdelis ‘то же’;

kuksa ‘кисть без пальцев; нога без ступни; человек с отрубленными пальцами’ ← лит. kukša ‘то же’;

kuksowaty ‘не имеющий кисти’ ← лит. kukša+польск. -owaty;

kul ← лит. kūlys;

kulowy ‘из стога’ (о соломе) ← лит. kūlys+польск. -owy;

kulsza ‘бедро’ ← лит. kùlšė ‘то же’;

kulśnia ‘косточка ноги’ ← лит. kùlšnis ‘лодыжка’;

kumpiak ‘окорок’ ← лит. kùmpis, kumpiòkas;

lagiesi ‘желтолистные съедобные осоты’ ← лит. диал. lagėšiai ‘легеси’;

łupy ‘толстые губы’ (о лошади, также пренебрежительно о человеке) ← лит. lūpos;

Marga «Пёстрая» (кличка коровы) ← лит. Margà ← margà;

Marguik «Пёстрик» (кличка телёнка, собаки, быка) ← лит. Margiùkas ← margiù-kas;

4*

51

mięczyczka «маленькая мялка, мялочка» ← лит. mentė+польск. -yczka;

miętka «мялка» ← лит. mentė;

miergiela «никудышная, нерастущая девочка» ← лит. mergėlė «то же»;

myłta «комочки из толчёного распаренного овса» ← лит. milta «блюдо из гречневой муки»;

nawda «польза» ← лит. nauda;

odliga «оттепель» ← лит. atlyga «то же»;

ortaj ← лит. artojas;

oszaki ← лит. ašakos;

pakuty, pakuta ← лит. pakulos;

parsiuk (parsiuczek) ← лит. paršiukas, paršas;

piatakumpia «пятая часть окорока, шейная часть». Гибридное образование, второй корень которого (-kumpia) происходит от лит. kumpis; ср. также penktakumpis, penktākumpis «то же»;

plepatun «болтун» ← лит. plepatūnas «то же»;

pluski «перхоть» ← лит. plūškės «то же»;

pojsać «обмолачивать ячменные колосья» ← лит. paisýti «то же»;

poszar ← лит. корм;

potka ‘половые органы’ ← лит. яйца+сл. -ka;

prymian ‘пристройка; сени’ ← лит. сени ‘то же’;

pumpuryna ‘прострелы’ ← лит. диал. прострелы ‘то же’;

pundza ‘головастик’ ← лит. pūndza ‘кто с большой головой, толстяк, увалень’; ср. также pundžius, pūndžis ‘бычок’, pūndag alvis ‘головастик’;

punia ‘сарай’ ← лит. pūnia;

punktom ‘местами’ ← лит. пунктами ‘то же’;

putra ‘пойло для телят’ ← лит. putrà;

rakietuk ‘толстый невысокий мужчина’ ← лит. reketūkas, reketýs;

ratieluki ‘челноки ткацкого станка’ ← лит. rateliūkai;

rezgini ← лит. rēzginės;

rojst ← лит. болото;

rojstowy ← лит. болотный+лит. -owy;

rowgienia ← лит. раугениене;

rypać ‘музицировать, играть’ ← лит. rypúoti ‘то же’;

scimbir ‘основание хвоста’ ← лит. stimbiras ‘то же’;

scyrta ‘стог’ (сена), ‘куча’ (дров) ← лит. stirta ‘то же’;

skaracz ‘такое полотенце’ ← лит. skarà + польск. -acz (бел. -aų);

skhut ‘тесальный топор’ ← лит. skliūtas ‘то же’;

skwiarsty ‘угощение на поминках после забоя скота’ ← лит. skerstuvės вследствие усечения суффиксальной части -tuvės и переноса согласного -v- в корень;

skwirstuli ‘угощение на поминках после забоя скота’ ← польск. skwiarsty+-uli;

stoć ‘прямо’ ← лит. stačiai;

stoci ‘прямой’ ← лит. stačias;

świran ← лит. svīrnas;

świrsnia ← лит. svirsnis ‘рычаг’;

szakaluki ← лит. šakaliūkai;

szeszak ← лит. šeškas;

52

szperka ‘шкварка’ ← лит. spirgas;

szula ← лит. šūlas;

szurpa ← лит. šiurpa;

sznirpac ‘сопеть’ ← лит. диал. šn irpoti ‘то же’, ср. šn irpšti, šnirpšč(i)oti, šnirpšlės ‘ноздри’;

torp ← лит. tárpas;

tumal ‘шар, рой’ (комаров, пчёл) ← лит. tūmulas ‘то же’;

warszkie ← лит. varškė;

ważyniać sia ← лит. važinėtis;

wentka ‘живот’ ← лит. vént(er)is +-ka;

wiapla ← лит. vẽpla;

wijun ← лит. vijūnas;

wikswa ← лит. viksvà;

wircyna (wircynka) ← лит. virtinė (+ -ka);

żagary ← лит. žagarai;

żegini ← лит. žaginiai;

wżergać ‘перешагнуть’ ← лит. žergti;

żylbuciki «ивняк, ивовые прутья» ← лит. žilyvai, žilbūčiai;

żwir (żwireczek) ← лит. žvyras (+ -eczek);

żwirowany ← лит. žvyras + -owany.

Попытаемся обосновать литовское происхождение других употребляемых здесь лексем.

alier ‘ajeras’ (: Alier i bohun przy rojstach ‘Ajerai ir gailiai prie raistu’). Вероятнее всего, лексема представляет собой заимствование из литовского диалектного ālieras (āleras, arielỹs, ārielis) ← польск. ajer (Būga, 1961, 342; LEW 54; Sabaliauskas, 1966, 70), являющегося вторичным заимствованием. Это мнение, несомненно, подтверждается формой alerei ‘ajeras’, употребляемой в польских говорах окрестностей Сейны (LLR) и признаваемой заимствованием из соседних литовских говоров (Zdancevicz, 1960, 335), а также лексемой álep (На а́леп някali хлеп ‘Duoną kepdavo ant ajerų’; Алеп maki — у kacniki ‘Ajerai — kaip kaspinai’) ← lie. ālieras, записанной нами в 1977 г. в белорусском говоре деревни Юделёны окрестностей Апса (БССР), где он употребляется наряду с литовским говором. А сама форма ālieras в литовских говорах возникла из ājeras исключительно фонетически — вследствие народного приспособления славянской артикуляции к литовскому произношению ради удобства или лёгкости произнесения. Этому развитию, вероятно, способствовала достаточно близкая артикуляция согласного j к мягкому l (LKG 86, 88). Ālero литовское фонетическое развитие из ājero признают и другие исследователи (Zinkevičius, 1966, 150). Лишь путём метатезы из ālieras в некоторых наших говорах возникло ārielas (arielỹs, ārielis), а также ariēlynas «заросли аира» (LKŽ I 298); относительно такого фонетического развития ср. alierka (LKŽ I 99) ← белор. гара́лка «водка».

То, что начальное и находящееся между гласными j в заимствованных словах литовской разговорной речи иногда заменялось мягким l, хорошо показывает и строфа песни: Neteksiu strieľčiui nei legeružių (Kalvaitis, 1905, 185), где legeružis ← нем. Jäger «охотник» + -užis. Учитывая все это, заключаем, что āleras ← ājeras сформировалось на литовской языковой почве и оттуда проникло в белорусский говор исследуемого ареала, а из него — в польский говор.

apikula «неуклюжий, неповоротливый» (: Chłopczuk taki apikula przez ulicą szedł ‘Такой неуклюжий парень шел по деревне’; Kura siedzi i klepi — apikula wielka «Курица сидит и кудахчет — большая неуклюжая…»

53

…птица, сидит и кудахчет — большая неуклюжая»). Слово широко известно и соседним белорусским говорам, например, anikýula/anекула (СБГ I 87). Источником их происхождения, несомненно, является лит. apýkula с тем же значением (Гринавеҗене и др., 1975, 165). Однако белорусское диалектное прилагательное anikulám «скупой» (←anikulamy, ср. віна́вам←віна́ваты), по мнению белорусских этимологов (ЭСБМ 124), без достаточных оснований возводится к лат. opitulatus «помогающий, оказывающий поддержку». Этой этимологии прежде всего серьезно препятствует само латинское слово opitulatus, которое, как утверждают те же этимологи, в белорусском языке не засвидетельствовано; о его возможном существовании там свидетельствует лишь родственное ему opitulárium, встречающееся в языке старобелорусских актов. Это едва ли убедительное предположение. Кроме того, семантическая связь между «скупой» (аникула́м) и «помогающий, оказывающий поддержку» (opitulatus) также представляется маловероятной. Наконец, неясно и то, по каким причинам согласный l в opitulatus отвердел, превратившись в аникула́м. Все это дает основания отвергнуть такую версию происхождения белорусского аникула́м. География, фонетика, словообразование и, по нашему мнению, значение белорусского аникула́м позволяют возводить его к лит. apýkula «неуклюжий, неповоротливый»: ведь семантическая цепочка, ведущая к «скупой» (аникула́м), включает также смысловой компонент «неповоротливый, твердый». И именно это, по нашему мнению, связывает белорусское аникула́м с лит. apýkula (+-аты).

balunda «плохой жидкий суп; плохие продукты» (: Balunda — jak botwina, lodýga gruba taka «Баландянка — как свекольник, такие кнедлики твердые»; Smygalista dziewczynka była, a balunda jadła, na płuci padła «Проворная девочка была, а ела баланду — вот и заболела легкими»). Лексема возникла в говоре по образцу диалектной формы balunda (~ balánda, balandà «Chenopodium» (из balandų варят также lapiėnė) (LKŽ I 584), употребляемой в восточнолитовских говорах. Известные в говоре значения этой лексемы, несомненно, вытекают из основного, характерного для литовского слова значения (особенно «плохой суп») и тесно связаны с ним. Дальнейшее развитие значения в переносном направлении («плохие продукты» и т. п.), вероятнее всего, происходило уже на славянской (белорусской или польской) языковой почве вследствие естественного расширения сферы употребления слова, в то время как его первоначальное значение, вместе с литовским языком, из которого была заимствована лексема, вытеснялось из употребления. Это предположение подтверждает тот факт, что значение лексемы «плохие продукты» не свойственно литовскому языку.

В этих и близких к ним значениях balunda широко употребляется и в белорусских говорах: балунда́/баланда́, а также с метатезой лабанда́ (Вешторт, 1968, 369, 387; Гринавеҗене и др., 1975, 166; СБГ I 155—156; Тур.слоўн. 39). Значение «жидкий постный суп» у баланда́ считается белорусской литературной нормой (Тлум.слоўн. 331). Лексема баланда с похожими значениями употребляется также в русских и украинских говорах (Даль, I, 42; СРНГ II 72—73; Лаучюте, 1971, 79; Лаучюте, 1982, 38).

В указанных и близких к ним значениях в славянских языках употребляются бала́нда, балунда́ (← польск. balunda), лабанда́; они имеют балтийское происхождение и связаны с лит. balánda, balandà (← латыш. balānda) «Chenopodium»; ср. также balandiėnė «похлебка из марей» (ЭСЯ I 113; Urbutis, 1969, 49; Гринавеҗене и др., 1975, 166; Лаучюте, 1982, 38; ЕСУМ I 124). Однако белорусские этимологи не поддерживают эту этимологию. Исходя из того, что слово баланда помимо указанных выше значений известно в русских говорах также в значении «болтун, пустослов», а в украинских — «болтун», они утверждают, что славянское бала́нда во всех перечисленных значениях — однокоренное слово, развившееся из общего источника. Они считают родственными ему рус. бала́ндать, бала́ндить «болтать; шататься», укр. баландити «говорить», чеш. blandat «говорить» и возводят их к звукоподражательному

54

реконструированного славянского глагола *balandati (ЭСБМ 288). Однако это неточно. В действительности здесь имеются две самостоятельные омонимичные лексемы с разными значениями, но одинаковой фонетической оболочкой и совершенно не родственные: бала́нда ‘плохой, жидкий суп’ и т. п. и бала́нда ‘болтун’ и т. п. (ср. ЭСРЯ 72—73; Лаучюте, 1982, 38—39; ЕСУМ I 124), содержательные сегменты одной из которых не имеют ничего общего с содержательными сегментами другой. Следовательно, происхождение у них не могло быть одним и тем же, поэтому такая этимология отпадает сама собой, а балтийское происхождение лексемы бала́нда ‘плохой, жидкий суп’ и т. п. остается неопровергнутым. Существует мнение, что и бала́нда ‘болтун, неловкий человек’ и т. п. имеет балтийское происхождение. Считается, что она возникла в результате контаминации балтизмов: бала́нда ‘Chenopodium, невкусная еда’ и бала́нда ‘неловкий человек’ (Лаучюте, 1982, 98). Однако в данном случае, по нашему мнению, можно говорить лишь о семантической контаминации, возникшей из-за звукового сходства этих двух слов. Тем не менее слав. бала́нда ‘неуклюжий человек’, возможно, могла развиться из балтизма вала́нда ‘неуклюжий человек’ ← лит. валанда (ЭСРЯ 268—269; Лекс. балт., 13, 32; Zinkevičius, 1974, 63), а также в результате изменения белорусского неэтимологического губного b на другой губной б. Такой путь вполне возможен, поскольку замена губного b→б (а также n→б и др.) в некоторых словах славянских языков (особенно заимствованных) встречается довольно часто, например: белор. бiрбáты←вiрбáты← лит. nu-virbęs, берла́во́кі←вірла́во́кі ‘пучеглазый’, бярба́←вярба́ ‘ивы’, бiнджáк←пiнжáк (пiнжáк) ‘пиджак’, бойцаць←по́йцаць ‘принимать во внимание’, бу́кшты←*пу́кшты←лит. pukštai ‘погруженные в воду ветви можжевельника для приманивания рыбы, вехи’ и др. (Гринаве́цкене и др., 1975, 166—167; Сцяшковіч, 1972, 51; СБГ I 187, 200, 389; Семенова, 1974, 7; Народ. лекс., 33). Разумеется, эти и подобные им неэтимологические варианты некоторых слов могли сформироваться не рядом с их подлинными формами в основных местах употребления, а, скорее всего, на периферии или в двуязычных областях (к которым относится и исследуемый нами говор), вероятно, вследствие ослабления семантики и трудностей, возникающих при передаче из поколения в поколение таких слов, не вполне обычных для данной местности.

bizowka ‘насекомое, нападающее летом на скот’ (: Gilijo krowy: bizowki napa- dajo ‘Скотина жалится: бизовки нападают’). Лексема звукоподражательного происхождения довольно широко известна и северо-западным белорусским говорам (СБГ I 185; ЛАБНГ карта № 336). Вариант bizdalka близкого значения известен также другим виленским польским говорам (Лаучюте, 1982, 75). Произношение корня biz- (белор. біз-) дает основание полагать, что его источником, скорее всего, является не рус. бы́з←бык- (ЭСРЯ, 1964, 164), а лит. bizas (← bizdas?) biz(d)ėlė, byz(d)ėlė ‘насекомое, нападающее на скот, от укусов которого животные жалятся’, bizalas ‘такой жук; беспокойство, суетня’, bizinas, bizdinas ‘жужжащее насекомое, слепень’, bizaliuoti, biz(d)elioti, bizóti ‘жалить’, bizdas ‘жаление’, biz(d)inti ‘заставлять жалить’, латыш. bizene ‘жужжащая муха’ (M.-E. 302). Польские суффиксы -owka, -alka, белорусский -ayka, несомненно, появились при заимствовании слова или после него.

buldavieszka ‘мялка для льна’ (: Buldawieszka albo pralnik do wycierania lnu ‘Мялка для обработки льна’). Лексема несомненно родственна белор. булдава́ ‘толкушка для каши; кол’ (заостренный) (ср. также другие белорусские слова того же корня, а также русские слова — булду́нья ‘то же’; булдо́йка ‘почка; головка рогоза’ (СБГ I 236), булдове́ха ‘обрубок’, булдо́вка ‘большая пастушья палка’ (СРНГ III 269); булдаве́шка ‘шишка, ком; дурак’ (Расторгуев, 1973, 57). Белор. булдава́, по нашему мнению, обоснованно

55

возводится к лит. buldė ‘какой-либо округлый, неуклюжий, тяжелый предмет, шар’ (Грина-вецкене и др., 1975, 169; СБГ I 236; Лаучюте, 1982, 63). Ср. также многочисленные литовские производные этого звукоподражательного корня buld-: buldénti, buldėti ‘греметь’, buldoti ‘колотить, греметь’, buldì, buldÿ, būldu (m), buldakõjis ‘человек с большими ногами’ (LKŽ I 1150–1151). Богатое семейство этих лексем, несомненно ясная семантическая связь между ними, а также география их распространения, по нашему мнению, дают основание считать такую этимологию надежной и вместе с тем усомниться в утверждении белорусских этимологов, что будава является несомненным (бясспрэчна), но не подкрепленным доказательствами контаминационным производным двух основ — русской балда и их булава (ЭСБМ 407).

kielzny ‘удила’ (: Koni ržo, kielzny nie založona ‘Лошади ржут, не взнузданы’). Семантические и словообразовательные родственники этой лексемы употребляются и в соседних белорусских говорах, например, кэ́льза, кэ́льзы ‘удила’ (ЖС 32; Н. Стл. 246). У польского kielzno ‘удила’, а также kielzać, kielznać ‘взнуздывать’ до сих пор, по нашему мнению, нет надежной этимологии (Brückner, 1970, 227–228; SEJP II 147–150). В недавних исследованиях белор. ке́лзаць ‘взнуздывать’ обоснованно связывается с лит. (ap)gelžti ‘оковывать’ (СБГ I 457). Это мнение полностью подтверждается и несколько позднее предложенной Ю. Лаучюте этимологией белор. гелзаць ‘взнуздывать’, гелзанне ‘взнуздывание’, келзы, келза ‘удила’ (Лаучюте, 1982, 102–103), согласно которой эти лексемы восходят к прус. gelso ‘железо’ и лит. geležūnės ‘желваки, такая болезнь лошадей’; ср. также другие несомненные литовские соответствия этим славянским лексемам: gelžai ‘железные инструменты’, gelžiai ‘то же’, gelžis ‘железные приспособления’, gelžūnė ‘железный лом’, gelžūonė ‘то же’, gelžūnės ‘желваки’, gelžūonės ‘то же’, (ap)gelžuoti ‘(о)ковывать’ и др. (LKŽ III 229–231). Правильность такой этимологии хорошо подтверждается также лексемой dzëlži южных латгальских говоров Латвии, употребляемой именно в значении ‘удила’ (Reķēna, 1975, 323–324). Итак, польское kielzny, белорусское ке́лзы и другие их родственники — явные балтизмы. А имеющийся в их корне k вместо g возник вследствие чередования согласных g:k (ср. лит. glėbÿs: klebÿs, белор. енэ́пы ‘ногти’: кнэ́пы ‘то же’ и др.).

kindžiuk ‘скиландис’ (: Kindžiuk smaczny – mięsa ta sama ‘Скиландис вкусный — мясо то же самое’). Слово, несомненно, родственно таким известным в белорусских, а также литовских и русских говорах лексемам, как белор. кіндзюк ‘желудок животного; скиландис, кишки; недоросль’ (НС 169; Н. Стл. 66; СБГ II 462), кулндзюк ‘скиландис; слепая кишка; толстяк’ (З народ. сл. 284; НС 60; СБГ II 480; Kur.); кундзюк ‘скиландис, желудок, зоб’ (СБГ II 571; Akm.); склундзюк ‘толстяк’ (Kur.); шкленёра, шкленлзи ‘толстые колбасы’ (Bakšt.); шкулундзюк ‘скиландис; толстяк’ (СБГ V 480; Kur.); лит. kindùkas, kìndzas, kìndžius, kluìdas, klundžiùkas, kundžiùkas, skindùkas, skindžis, skindžiùkas, skindžius, skindžiùkas ‘скиландис’ (LKŽ V 810; LKA 85; LKŽ XII 899), kindõkas ‘свиная спинная кость с мясом, набитая в желудок’, kindžiùkas ‘желудок, живот; скиландис; недоросль’, kìndžius ‘скиландис; недоросль’, kindžiùkas ‘желудочек теленка; скиландис; сальник; недоросль’ (LKŽ V 810), kundžiùkas ‘желудок’ (LKŽ VI 891) и др.; рус. кундюк ‘скиландис’ (лексема употребляется исключительно в Литве, в русском говоре окрестностей Йонавы — СРНГ XIII 212).

Существует мнение, что польское kindziuk ‘свиной желудок’ (в SJP II 339 приводится больше его вариантов, однако все они отнесены к малоизвестным и редко употребляемым диалектизмам) заимствовано из белор. кіндзюк (значения см. выше) или укр. кендюх ‘книжки желудка;

56

«колбаса; толстяк» (Brückner 230), а укр. kéndox — из тур. kindik «пупок» (ECYM II 423). В нашем случае kindziuk исследуемого польского говора, как лучше всего показывает место ударения, несомненно заимствовано из белорусского. Заимствованием из белорусского (скорее всего, вторичным) правомерно считать и лит. kindziūkas (со всеми его вариантами). Однако в белорусских говорах в происхождение как самого киндзя́к, так и его вариантов клундзя́к, кундзё́к, склундзя́к, шклу́ндзя́к от укр. kéndok и тур. kindik (такое объяснение фактически является лишь недоказанным утверждением) поверить довольно трудно, особенно учитывая, что ареалы их распространения в основном находятся недалеко от юго-западной границы Литвы. Кроме того, бел. киндзя́к, польск. kindziuk, а также лит. kindziūkas и большинство их вариантов, по нашему мнению, являются уменьшительными формами. На это хорошо указывает их суффикс -iuk(-юк), ср. употребляемые наряду с ними неуменьшительные формы — бел. шклендзи, шклендра, лит. kindzius, ski̇ndzis и др. Однако вряд ли этот уменьшительный суффикс по своей семантике имеет что-либо общее с формантом -ik в тур. kindik. Помимо киндзя́к и его вариантов, как известно, в белорусских говорах в аналогичных значениях сравнительно широко употребляются и неуменьшительные, вероятно, того же корня, но значительно более поздние литуанизмы: склҍ́ундзи, шкля́нда, шклендда, шкелендья, шкълёнда, шкълёндзя, шкълёндзя и др. (СБГ IV 448; V 479; Bakšt.; Grinaveckienė, 1983, 197). Все они, несомненно, происходят от лит. skilandis или лит. диал. skilùndzis. Сопоставляя значения и формы этих литуанизмов с бел. (ш)клаундзя́к, склундзя́к, к(л)ундзя́к, по нашему мнению, можно заметить достаточно очевидную семантическую и словообразовательную связь между ними. Поэтому возникает обоснованное подозрение: не являются ли и исследуемые нами уменьшительные польск. kindziuk, бел. киндзя́к также литуанизмами, развившимися из того же, но заимствованного значительно раньше лит. skilandis (диал. skilándzis, skilùndzis). Вполне возможно, что различные диалектные формы слова skilandis, рано попав в белорусскую языковую среду, начали славянизироваться и со временем в результате этой славянизации превратились в уменьшительные формы, получив суффикс -iuk (о том, что у славян нередко наблюдается тенденция преобразовывать заимствования из литовского языка в уменьшительные формы, хорошо свидетельствуют бел. кля́чка ← лит. kėlė, кóupачка ← лит. kairys, мятма́ука ← лит. mentė, подзинка ← лит. puodynė; польск. Wilejka ← лит. Vilnia и т. п.). Так из лит. skilandis (и его диалектных форм) в белорусских говорах первоначально могли образоваться литуанизмы *скіландзя́к, *скілундзя́к и др., которые под воздействием различных фонетических законов могли превратиться в современные исследуемые формы (в склундзя́к, клундзя́к, кундзя́к, шклу́ндзя́к и др.). Так, например, из диал. *скіландзя́к в результате гаплологии безударного -ла- могло возникнуть *скиндзя́к (о возможной гаплологии безударного слога ср. бел. кама́нец ← укр. камена́ц, ліска ← лі́січка СБГ II 388, 660; польск. za ki czas ← za jaki czas Bui̇vẏdžiai), а позднее, после выпадения непривычного и малоизвестного начального c-, могло сформироваться современное произношение kindziok (о возможном выпадении такого начального согласного ср. бел. на́сінка ← бел. *спасенка ← лит. spąstai; бел. кара́ч ← бел. скара́ч ← лит. skara + бел. -ач). Из диал. *скілундзя́к в результате синкопы безударного -i- (ср. аналогичные случаи в белорусских говорах: жвот←жывот, жлоп ← укр. жёлоб СБГ II 151, 162) могли возникнуть как современное склундзя́к, так и их форма шклу́ндзя́к (только здесь перед этим начальный c- слова изменился на ш-; ср. бел. шкля́д ← бел. склют ← лит. skliūtas), лит. диал. šaršentas ← seržantas; šarnašius←šąnašos; šeremeta ← бел. сырамец — LKŽ XIV 524, 527, 648, а также произношение в говоре Юрбарка недавнего, непривычного нового литовского слова sąjudis как šąjudis), а также клундзя́к (с утратой начального c-) и т. п. Следовательно, с фонетической, словообразовательной и семантической точки зрения такой процесс вполне возможен в говорах контактирующих языков. Он дает основание признать рассматриваемые польские и белорусские лексемы литуанизмами.

57

Таким образом, с фонетической, словообразовательной и семантической точки зрения такой процесс вполне возможен в говорах контактирующих языков. Он дает основание признать рассматриваемые польские и белорусские лексемы литуанизмами.

Встречающиеся в литовских говорах уменьшительные формы kindùkas, kundžiūkas, klundžiūkas, skindùkas и др., вероятно, все сравнительно недавно заимствованы из аналогичных литуанизмов белорусских говоров, а их неуменьшительные формы — kindzas, skiņdžius и др. — скорее всего, образованы в них заново, таким образом «олитовив» уменьшительные формы, заимствованные из белорусского.

kirdziuk «язычок мягкого нёба, язычок; болезнь языка у животных, вызванная ячменной мякиной» (: Kirdziuk — daleko języczek taki «Кирдзюк — далеко язычок такой»; Zbiera sia ościuków na języku, i kirdziuk, i żywioła nie domaga «Собираются остюки на языке, и кирдзюк, и животное недомогает»). Родственные этому слову формы известны также в некоторых белорусских говорах: kipdžók «болезнь языка у животных», kypdžók «язва под языком животного; нарост на языке курицы», кypчýк «язва в пасти» (З народ. сл. 174–175; СБГ II 464, 581, 585). Эти лексемы, возможно, родственны по семантике и форме (об альтернации в корне -ir-: -ur- ср. аналогичную бел. бipтaчкa: бypтaчкa «деревянная пуговица» и т. п., а также бaрбýлiнь←бypбýлiц←лит. burbuliuoti, польск. warszajtos←лит. viršaitis и др. (СБГ I 169, 187, 241, 244; Лау чоте, 1982, 102), а также лит. bimbsóti: bumbsóti «лежать», bambėti: bumbėti и др.). Если считать чередование корневых -ir- (бел. -ip-) и -ur- (бел. -yp-) признаком родственных слов, есть основания полагать, что в говорах Восточной Литвы рассматриваемая лексема имеет родственные формы с теми же значением и формой, например kurčiūkas, kurdžiūkas «болезнь языка у животных, вызванная ячменной мякиной» (LKŽ VI 943, 946).

Помимо значения «болезнь языка у животных», в исследуемом польском говоре, как мы видели, kirdziuk сохранило также свое прежнее (вероятно, первоначальное) значение «язычок, маленький язычок», которого уже нет у его родственных форм в белорусских и литовских говорах. Наиболее характерный компонент значения — «маленький размер» (ср. liežuvėlis, melekėlis) — однако сохранили рассматриваемые лексемы литовских говоров: kurčiūkas, kurdžiūkas «рукоятка косы; недоросток», а также kurziukas «рукоятка вил, лопаты; рукоятка косы; маленький, хилый, изможденный человек или животное» (LKŽ VI 943, 946, 984). Следовательно, и в этом значении рассматриваемая польская лексема довольно близка своим литовским родственным формам. Лит. kurčiūkas (← kurt-iukas; от последней формы со временем в разговорном произношении или под влиянием чужих языков нерегулярно могли развиться также kurdžiūkas, kurziūkas) как по этому значению, так и по корню родственен таким литовским словам, как kūrtel y na, kūrtelis «нечто маленькое, худое, тощее», kūrtinys «ушная раковина, внутреннее ухо; барабанная перепонка; область за ухом», kūrtinti «откармливать, откармливать до жирности», kūrti «поправляться», kurtūs «унылый, тоскливый, жуткий» и др. (LKŽ VI 973, 979, 980, 982, 983).

kloszni «клешни рака» (: Rak wielki, a kloszni malusieńkie «Рак большой, а клешни крошечные»). По семантике и форме эта лексема родственна бел. клюшня, клюшни «клешни рака», клюшня «бедренная кость», клюшняк «бедренная кость; клешни рака» (СБГ II 484, 485, 486), которые мы считаем литуанизмами (СБГ II 486; Grinaveckienė, 1983, 189), однако их литовские соответствия в одной из статей (Grinaveckienė, 1983, 189) из-за недостаточности материала и неточного понимания фонетики лексем приведены ошибочно. В действительности лит. kloszni и бел. клюшня, клюшни, клюшняк — это лит. kulšnys «бедро» с метатезой u и l (kulšnys→бел. клюшня;

58

отсюда совершенно очевидна мягкость λ, превратившего y в o; из klónų ← le. kloszni; из него также фонетически позднее развилось и бр. клъбни.

klomb ‘бедро’ (: Krówka klomb wybita ‘Коровка ушибла бедро’). Лит. klùmbas ‘бедренная кость’ — несомненный предшественник исследуемой польской лексемы.

kuszalapy ‘лохматоногая’ (: Kuszalapie kury dużo niosa ‘Лохматоногие куры хорошо несутся’). Это гибридная лексема с двумя корнями. Первый ее компонент — kusza- — несомненно, возник из *kuszla- (ср. бр. диалектные формы того же значения кўшла ‘неопрятный человек’, кушлаты, кушла́ценькі ‘обросший’ (СБГ II 595)) под ассимиляционным воздействием l второй (славянской) основы -lapa, а также ради удобства произношения. куша-, происходящее из *кушла-, несомненно заимствовано из литовского kiùšlas ‘обросший’.

morwa ‘осока’ (: Morwa zielona trawa, długa taka ‘Осока — зеленая трава, такая длинная’). Слово представляет собой очевидное метатетическое преобразование лит. maũrai, сформировавшееся в славянской языковой среде: maũrai→mowra→morwa.

otosy ‘отосы’ (: Na jazúš ja wiem, że otosy żelazna i jakurat do hołobili przej-czepiona ‘Точно знаю, что отосы железные и как раз к ним прикреплены’). Лексема и ее варианты широко известны в том же значении в других польских, а также белорусских, русских и украинских диалектах (SJP III 632; СБГ I 122–123; Бялькевіч, 1970, 8; Сцяшковіч, 1972, 36; Н. Слт. 161; Насовіч, 1983, 377; З народ. сл. 282; Даль, II, 743; Расторгуев, 1973, 44). Бр. амо́сы считается общеупотребительным словом (Тлум. слоўн. 297). Большинство исследователей признает их источником лит. atãšajos (Urbutis, 48; Гринаве́цкене и др., 1975, 165; Лаучюте, 1982, 18 и указанные там другие источники). Некоторые, сомневаясь в этом, считают амо́сы проблемным балтизмом (Лекс. балт. 43; ЭСБМ 199). Лексема и ее варианты литовского происхождения. Это образование с окончанием -a от глагола at(a)sieti. Однако в корне бр. амо́са некоторые иногда пытаются усмотреть существительное ось и отсутствующую приставку ам- (между тем в белорусском языке существует только приставка ад-!) (Сцяшко, 1972, 177; БГ 276), несмотря на то что такая словообразовательная модель в данном случае не предполагается ни для бр., ни для рус., ни для какого-либо другого языка. Учитывая все это, попытки доказать славянское происхождение этой лексемы бесплодны.

otożyły ‘поросль’ (: Drzewka wymarzła, ale otożyły puściła, i teluczek szkodnik połamał ‘Деревце вымерзло, но пустило поросль, а теленок-шалун его поломал’). У лексемы есть родственные формы и в юго-западных белорусских диалектах. Все они — несомненные литуанизмы, происходящие от формы восточнолитовских диалектов atãžalas, atóžalas (Гринаве́цкене и др., 1975, 166; СБГ I 122; Лаучюте, 1982, 62). Однако нельзя согласиться с утверждением белорусских этимологов, что корень лит. atžalà, atãžala, atóžala образовало прилагательное žãlias ‘зеленый’ (ЭСБМ 197). На самом деле последнее литовское слово возникло от глагола atžėlti, а в словообразовании литовского языка эта приставка прилагательным никогда не предшествует (LKG 590).

palig ‘согласно, по’ (: Palig heta i dajo pensja ‘Согласно этому и пенсию дают’). Этот конгломеративный литовский предлог (Otrębski, 1934, 436) в исследуемом польском диалекте (как и в литовском) употребляется с родительным падежом и тем самым существенно влияет на его морфологию и управление.

szuptynia ‘суктинис’ (Szuptynia tanczyli ‘Танцевали суктинис’). Это очевидный литуанизм, нерегулярно развившийся из лит. suktinis ‘то же’ из-за непривычности этого слова для диалекта, непонимания его значения или его утраты; ср. бел. того же корня сюнты́ня ‘то же’ (СБГ V 62),

59

возникший по сходному фонетическому пути; относительно начального sz в слове szupłynia ← s ср. бел. ukiełónda ← лит. skilándis, шло́кушина ← лит. šluóksna.

Из литовских географических названий в этой говоре записаны: Bienka «ручей, впадающий в Меркис возле Таборишек», ср. Bienė (LUEV 18) «вероятно, тот же ручей», а также другие формы Bienė — Benà, Bienà (Vanagas, 1981, 63) и название местности Benekáinys (BTSR);

Bujwidka «ручей, впадающий в Нярис» ← Bujvydžiai; Girdžiunka «ручей, впадающий в Нярис», ср. Girdžiūnas, Girdžius «фам.» (LPŽ 674); Manierka «ручей, впадающий в Нярис возле Буйвиджей». А. Ванагас (1981, 204) предполагает, что это, вероятнее всего, новое название ручья, происходящее от лит. manierka (← лит. ma- nierka) «сосуд для хранения святой воды». С таким предположением довольно трудно согласиться из-за едва ли понятной (или даже практически невозможной) семантической связи между названием ручья и действительно совершенно новой реалией «сосуд для хранения святой воды». Название ручья нам сообщили старейшие местные информанты, пояснив, что, протекая по заболоченным луговинам с родниками, он очень извилист, а местами его русло исчезает, становится неразличимым. Учитывая, что гидронимы нередко получают название по конфигурации русла (ср. Atžagarė←atžagarias, Gūnibė←gūmbti и т. п., Vanagas, 1981, 51, 127), есть основания полагать, что название Manierka могло возникнуть сходным образом. Возможно, его корень можно связать с лит. Máinia «название озера» (LUEV 96), а также с латыш. Máinas-plava (to kaimini samainījusi), maìnas²-purvs (Endzelīns, 1961, LVV, 368), а также с лит. mainà «изменение», mainùs «непостоянный, изменчивый», mainýti «менять, чередовать» и др. (LKŽ VII 736, 739, 744). Main-→Man-, вероятнее всего, могло произойти в результате славянизации топонима (ср. аналогичные изменения литуанизмов и других заимствований в белорусских говорах: ва́ждацца «дружить» ← лит. vaizdúotis «то же»; ге́бнуць «погибнуть» ← лит. geíbti «терять сознание»; баструк «внебрачный ребенок» ← байстру́к «то же»; ганава́ць «быть в охоте» ← гайнява́ць «то же» и др. СБГ I 173, 267, 405, 439). А его суффиксом, возможно, был -irė, то есть: -*Mainirė «та, которая меняет» (русло); от него, после присоединения славянского уменьшительного суффикса -ka→*Mainierka←Manierka (ср. аналогично обрусевшее Avirė→Aviernyčia (LUEV 10).

Miednicka rzeczka «ручей, впадающий в Нярис» ← Mėdininkai.

Mindrynia «название болота» ← диал. лит. Mindrinia «Камышовое» ← mindrė ~ mėndrė «камыш».

Munduc «ручей, впадающий в Нярис». Очевидный литуанизм с уменьшительным суффиксом -utis. Корень Mund-, несомненно, общий с фамилией Mundeikis (Vanagas, 1981, 210).

Pugawiecì «луг площадью 30 га» ← лит. Pūgaviėčiai, ср. также фамилии Pūgys, Pūgauskas←pugóti «тяжело идти»; Pūginių ežeras (Смалвос), Pugvietinis spiñdžius (Плокшчяй).

Trakeli «название кустарника» ← лит. Trakėliai.

Wokszanka «ручей, впадающий в Меркис» ← лит. Vókša «название реки», ср. также Vókė. Žarneli «название деревни» ← лит. Žarnėliai «то же», ср. Žarniai, Žarniškės «названия деревень».

В исследуемой польской говоре записан и целый ряд литовских фамилий, например Jedargis←лит. *Jádargis→Jódargis. Это литовская двусоставная фамилия, ср. также фамилии аналогичного образования: Jómantas, Jótautas, а также Saùdargas, Vísdargas и др.; Kardzis←лит. Kardýs, Kūpris←лит. Kuprýs, Lekis←лит. Lėkis, Lekýs←lėkas

60

«неуклюжий, растяпа», Liksza←lie. Likša←likšas «тот, кто выживает», Linkiewiczowa←lie. Linkėvičius←Linkus←linkius «тот, кто согнулся», Minkiewiczowa←lie. Minkėvičius←Miñkus, ср. Miñkantas «фамилия», Petrulaniec ← lie. Petrulionis←Petrulis←Petras, Pirsztel←lie. Pirštėlis←pirštas, Plawra←lie. Pliaura←*Pjaura←pjauti (о переходе pj←pl ср. plauskà←pjauskà); Rowba←lie. Raubà←raūbti «копать, рыть», Rowda←lie. Raudà←raudās, Reksć←lie. Rėkstis←rėgzti(s), Syrojć←lie. Sirātis, ср. Sirgedas, Surwilo←lie. Survilà, Swilo←lie. Svilas←svilti, Warkowska←lie. Varkauskas, Verkàuskas←Verkÿs, Wierykas←lie. Vėrikas и др.

Приведённые литуанистические данные буивиджской говорной позволяют сделать следующие выводы:

1. В исследуемой польской говорной чаще всего встречаются заимствованные литовские существительные и производные от них; значительная часть употребляемых здесь названий мест и фамилий также литовского происхождения. Большинство такой заимствованной лексики относится к повседневной, бытовой сфере, связанной с домашним хозяйством.

2. Установлено, что в этой говорной встречается немало литуанизмов, место ударения в которых не совпадает с польской системой ударения. Одни из них сохранили место ударения, характерное для старой литовской системы ударения, например: Masojć «фамилия»←lie. Masáitis, Pilwiszki «название деревни»←lie. Pilviškės, rezgini←lie. rėzginės и др. У части других литуанизмов место ударения не литовское и не польское, а белорусское: согласно характерной для белорусов (а также русских) особенности ударения — переносить ударение некоторых слов на окончание — они ударяются на окончании, например: barzdiuki «хвощи, выросшие в виде ёлочки»←lie. barzdiūkai «то же», brazguny «колокольчики на конской упряжи»←lie. brazgūnai «то же» и др. (о таком ударении литовских слов в восточнославянских языках ср. также их произношение Лаздуна́й, Жирмуна́й и др. вместо лит. Lazdynai, Žirmūnai). Такое ударение литуанизмов показывает, что польская говорная в этом ареале, вероятно, является молодой.

3. Согласный n, встречающийся в литуанизмах перед заднеязычными k, g, здесь всегда произносится как заднеязычный, то есть до наших дней n в этой позиции сохранил литовский характер — удержал характерную особенность литовской фонетики, например: wireynka, Bienka, Girdziunka и др.

4. В литуанизмах brunkta, Mindrynia и др. сохранившиеся диалектные смешанные дифтонги основы слова un, in (←an, en, ср. bránktas, Mendrýnė «Nendrynė») являются важными субстратными элементами литовской говорной, существовавшей на этой территории, и неопровержимо свидетельствуют о том, что эта литовская говорная принадлежала к восточноаукштайтским пунктинникам.

5. Сочетание lagiesi в литуанизме la также является явным фонетическим показателем литовского субстрата, подтверждающим, что в исчезнувшей литовской говорной этого ареала, как и во всех других восточноаукштайтских говорных, l перед e произносился твёрдо — la (ср. диалектное lagėsiai и лит. литературное legėsiai).

6. Простые формы прилагательных в литуанизмах Kiersza, Marga, здесь обозначающие клички коров (в литовском литературном языке употребляются полные формы — Keršoji, Margoji), — яркая морфологическая деталь литовского субстрата, подтверждающая, что существовавшая здесь литовская говорная не имела полных форм прилагательных, а употребляла вместо них простые, как и все другие восточноаукштайтские говорные. Таким образом, эта говорная фактически продолжала ареал восточноаукштайтских говорных.

61

7. Особенности литуанизмов, выявленные и отмеченные в исследуемом польском говоре, позволяют утверждать, что исчезнувший литовский говор этого ареала принадлежал к восточноаукштайтским пунктинкам (вероятнее всего, к восточнодзукийскому говору).

СОКРАЩЕНИЯ

Akm. — Akmenynė, Шальчининкский район.

Bakšt. — Bakštai, Ивьевский район (БССР).

Kur. — Kurapolė, Поставский район (БССР).

LEW – Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1955–1962.

LKA – Lietuvių kalbos atlasas. V., 1977. T. 1.

LKG – Lietuvių kalbos gramatika. V., 1965. T. 1.

LKŽ – Lietuvių kalbos žodynas. V., 1956–1986. T. 1–14.

LPŽ – Lietuvių pavardžių žodynas. V., 1985. T. 1.

LUEV – Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas. V., 1963.

LVKŽ – Lietuvių vardų kilmės žodynas. V., 1987.

M.-E. — Mülenbach K. Latviešu valodas vārdnīca. Редактировал, дополнил и продолжил J. Endzelīns. Рига, 1923. Вып. 1.

SEJP – Sławski Fr. Słownik etymologiczny języka polskiego. Kraków, 1958–1965. T. 2.

SJP – Karłowicz J., Kryński A., Niedźwiedzki W. Słownik języka polskiego. Warszawa, 1902–1904. T. 2–3.

БГ – Беларуская граматыка. Мінск, 1985. Ч. 1.

ЕСУМ – Етимологічний словник української мови. Київ, 1982–1985. Т. 1–2.

ЖС – Жывое слова. Мінск, 1978.

З народ. – З народнага слоўніка. Мінск, 1975.

сл.

ЛАБНГ — Лексический атлас белорусских народных говоров. Т. 1: Живая природа. Карта № 336 (Минск, рукопись).

Лекс. – Лексічныя балтызмы ў беларускай мове. Мінск, 1969.

балтийск.

ПГБЛ – Лінгвістычная геаграфія і групоўка беларускіх гаворак. Мінск, 1968, 1969.

Народ. – Народная лексіка. Мінск, 1977.

лекс.

НС – Народнае слова. Мінск, 1978.

Н. Слт. – Народная словаўтворчасць. Мінск, 1979.

ПГ – Польские говоры. Минск, 1973. Т. 1–2.

ПОС – Псковский областной словарь. Л., 1967. Т. 1.

СБТ — Словарь белорусских говоров северо-западной Беларуси и её пограничья. Минск, 1979–1986. Т. 1–5.

СРНГ – Словарь русских народных говоров. М.; – Л., 1966. Вып. 2.; Л. 1968. Вып. 3; Л., 1977. Вып. 13.

Тлум. – Тлумачальны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1977. Т. 1.

словарь.

Тур. – Тураўскі слоўнік. Мінск, 1982. Т. 1.

словарь.

ЭСБМ – Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1978. Т. 1.

ЭСЯРЯ – Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1964. Т. 1.

LITERATŪRA

Balčikonis J. Rinktiniai raštai. V., 1978. T. 1.

Brückner A. Słownik etymologiczny języka polskiego. Warszawa, 1970.

Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1961. T. 3.

62

Endzelīns J. Latvijas PSR vietvārdi. Rīgā, 1961. I d., 2 sēj.

Grinaveckienė E. Lietuvių ir slavų gramatinio kontaktavimo reiškiniai pietryčių Lietuvoje // Lietuvių kalbos gramatikos tyrinėjimai. V., 1969. P. 219–229.

Grinaveckienė E. Lietuviškos kilmės leksika Aukštadvario lenkų šnektoje // Lietuvių arealinės lingvistikos klausimai. V., 1977. P. 136–145.

Grinaveckienė E. Lietuviškos kilmės leksika Lietuvos paribio baltarusių šnektose // Lietuvių kalbos specialioji leksika. V., 1983. P. 182–204.

Grinaveckienė E., Mackevič J. Kai kurios baltarusių lituanizmų fonetikos ypatybės // Lietuvių kalba ir bilingvizmas. V., 1988. P. 123–131.

Kalnaitis V. Prūsijos Lietuvių Dainos. Tilžėje, 1905.

Kawyn-Kurzowa Z. Język filomatów i filaretów. Słowotwórstwo i słownictwo // Prace językoznawcze. Wrocław-Warszawa-Kraków, 1963. Zsz. 36.

Kurzowa Z. Studia nad językiem filomatów i filaretów (Fonetyka, fleksja, składnia) // Prace językoznawcze. Warszawa-Kraków, 1972. Zsz. 38.

Kurzowa Z. Elementy kresowe w języku powieści powojennej. Warszawa, 1975.

Otrebski J. Wschodniosłowiekie narzeczie twereckie. Kraków, 1934.

Reķēna A. Amatniecības leksika dažās Latgales dienvidu izloksnēs un tās sakari ar atbilstošajiem nosaukumiem slavu valodās. Rīgā, 1975.

Sabaliauskas A. Lietuvių kalbos leksikos raida // Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1966. T. 8. P. 5–141.

Trypučko J. O języku wspomnień dzieciństwa Franciszka Mickiewicza // Acta universitatis Upsaliensis. Studia Slavica Upsaliensis, 7, Uppsala, 1970.

Turska H. Język Jana Chodźki. Wilno, 1930.

Turska H. O powstaniu polskich obszarów językowych na Wilenszczyznie. Wilno, 1939.

Urbutis V. Dabartinės baltarusių kalbos lituanizmai // Baltistica. 1969. T. 5(1).

Vanagas A. Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas. V., 1981.

Zinkevičius Z. Lietuvių dialektologija. V., 1966.

Zinkevičius Z. Smulkmenos I // Baltistica. 1974. T. 10(1). P. 63.

Zdansewicz T. Litewskie elementy słownikowe w gwarach polskich okolic Sejn / Lingua Poznaniensis. Poznań, 1960. T. 8.

Арашонкава Г. У., Грынаве́цкене А. І., Мацкевіч Ю. Ф., Рамано́віч Я. М., Чабярук А. І., Шаталава Л. Ф. Лексіка балтыйскага паходжання ў беларускіх гаворках // Беларуская лінгвістыка. Мінск, 1973. Вып. 3. С. 27–37.

Бялькевіч І. К. Краёвы слоўнік усходняй Магілёўшчыны. Мінск, 1970.

Вешторт Г. Ф. Название пищи в говорах Полесья // Лексика Полесья. М., 1968.

Грынаве́цкене Е. Й. Некоторые явления контактирования литовских и славянских говоров (На материале языковых контактов в юго-восточной Литве) // Балто-славянский сборник. М., 1972. С. 394–408.

Грынаве́цкене Е. И., Ковальчук И. П., Мацкевич Ю. Ф., Романович Е. М. Северо-западные белорусские говоры литовского пограничья // Балто-славянский сборник. М., 1972. С. 377–393.

Грынаве́цкене Э., Мацкевич Ю. Ф., Романович Е. М., Чеберук Е. И. Бытовая лексика литовского происхождения в западной Белоруссии // Lietuvių terminologija. V., 1975. P. 163–196.

Грынаве́цкене А. І. Прозвішчы і мянушкі ў Курапольскай гаворцы беларускай мовы // Беларуская анамастыка. Мінск, 1977. С. 160–169.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955. Т. 1–4.

Лаучюте Ю. Лексические балтизмы в псковских говорах // Kalbotyra. V., 1971. Т. 22(2).

Лаучюте Ю. А. Словарь балтизмов в славянских языках. Л., 1982.

Насовіч І. І. Слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1983.

Расторгуев П. А. Словарь народных говоров западной Брянщины. Минск, 1973.

63

Семенова М. Ф. Материалы для словаря русских говоров Латвийской ССР: Уч. пособие. Рига, 1974. Вып. 6.

Сцяшко П. У. Народная лексіка і словаўтварэнне. Мінск, 1972.

Сцяшковіч Т. Ф. Матэрыялы да слоўніка гродзенскай вобласці. Мінск, 1972.

Э. ГРИНАВЕЦКЕНЕ

ЛИТУАНИЗМЫ В ПОЛЬСКОМ ГОВОРЕ ОКРЕСТНОСТЕЙ БУЙВИДЖЯЙ ВИЛЬНЮССКОГО РАЙОНА

Резюме

В исследуемом польском говоре имеется определенное количество древней лексики литовского происхождения, полученной говором через местный белорусский говор, бытующий в данном ареале и по сей день. Она была записана нами в 1987 г. из уст местных информантов старшего поколения. Такая лексика в основном бытовая и связана с домашним хозяйством. Большая часть ее – имена существительные, а также микро- и антропонимы. Установлено, что отдельные литуанизмы, используемые в исследуемом польском говоре, до сих пор не подверглись влиянию польской акцентуационной системы и сохранили свободное передвижение ударения, характерное для литовского языка, напр., gigiel ← gigėlis, gnižeč ← gnižeči, palig ← palìg, plepatau ← plepetīnas, regezini ← rėgžinès и др. Акцентуация некоторых литуанизмов отражает заметные следы акцентуационной системы белорусского языка, в котором наблюдаются процессы перестановки места ударения литовских заимствований на лад восточно-славянских языков, напр., barzdžiuki ← barzdžiūkai, bumbulki ← bumbuliukai, skwiarsty ← skerstiuvės, wircyna ← virtinė и др. Отчасти это говорит о том, что исследуемый польский говор в данном языковом ареале, скорее всего, является сравнительно новым.

На основе фонетики некоторых литуанизмов говора имеется основание судить о характере субстратных явлений, вырисовывающих отдельные черты фонетики исследуемого литовского говора этого речевого ареала. К их числу в первую очередь мы относим веляризацию согласного n перед заднеязычными (k, g), являющуюся основным характерным аллофоническим изменением литовского языка, напр., Girdžiunka ‘название речки’, Minkiewiczowa ‘женская фамилия’ и др. Такие литуанизмы, как brunkta ← лит. диал. brūnktas, литер. яз. brūnktas, Mindaryna ← лит. диал. Mindarynė, литер. яз. Mendarynė ‘Nendrynė’ и др., говорят о том, что в существовавшем здесь литовском говоре дифтонгические сочетания am, en в основе слова произносились как um, in. Литуанизм lagiesi наводит на мысль, что его сочетание la- (←le-, ср. лит. литер. яз. legėsiai) произносилось и в исчезнувшем здесь литовском говоре, из которого славянскими говорами была перенята данная фонетическая особенность вместе со словом. Литуанызмы Kiersza, Marga, обозначающие имена коров, свидетельствуют о том, что в существовавшем литовском говоре отсутствовали местоименные прилагательные и их функции выполняли простые имена прилагательные.

Наличие указанных и других особенностей литуанизмов исследуемого польского говора, которые затрагиваются в статье, дают основание отнести исчезнувший литовский говор к литовскому наречию восточно-аукштайтских пунтинников (скорее всего – к говору восточных дзуков).