LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996)

LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI

Лайма Грумадиене

СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ СОВРЕМЕННОГО РАЗГОВОРНОГО ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

1. Новая «Программа исследования говоров литовского языка и их взаимодействия». Диалектологи Института литовского языка и Вильнюсского университета подготовили «Программу исследования говоров литовского языка и их взаимодействия» (далее — «Программу»), цель которой — «исследовать с различных точек зрения язык жителей всех регионов Литвы и языковую ситуацию отдельных регионов, выявить тенденции развития говоров, их взаимодействие, связи с другими — соседними — языками или их говорами» (из предисловия к «Программе»).

Идея такой или подобной программы обсуждается уже целое десятилетие (на Республиканском семинаре молодых языковедов, семинарах диалектологов, организованных Институтом литовского языка, международных конференциях в Вильнюсе, Варшаве, Минске и других местах; см. Grumadienė, Stundžia 1990a; 1990b). Сам проект и программа, как и состав рабочей группы и ее руководители, менялись; из группы вышли В. Чекмонас и Б. Стунджа. Хотя единой концепции принято не было, была подготовлена анкета из пяти частей: «Социолингвистика» (В. Чекмонас и Л. Грумадиене), «Фонетика» (Л. Грумадиене), «Акцентуация» (Д. Микуленене и Б. Стунджа), «Морфология» (Д. Микуленене и К. Моркунас), «Лексика» (А. Видугирис); подготовкой работы к печати руководил К. Моркунас. Две части «Программы» уже опубликованы (Lietuvių...: 1995a; 1995b). В «Программе» много вопросов (более 2000), поэтому ответы не только «дополнят уже накопленные и накапливаемые диалектологические фонды и будут использованы как в работах по лингвистической географии, так и в монографических исследованиях» (из предисловия к «Программе»), но и позволят ответить на вопросы иного рода, возникающие при изучении современного разговорного литовского языка. Принцип отбора вопросов «Программы» — представить как можно более широкий спектр возможных вопросов, поэтому в каждом исследовании можно отбирать вопросы: часть из них актуальна для одних языковых разновидностей, другая часть — для других. Особенно это относится к разделам «Фонетика» и «Морфология»: здесь представлено большинство вопросов, связанных с различными подсистемами литовского языка (говорами или их разновидностями), поэтому очевидно, что часть вопросов не может быть актуальной для абсолютно всех говоров. Именно поэтому в разделе «Фонетика» вопросы разделены на основные и дополнительные: на дополнительные следует обращать внимание лишь в том случае, если ответы на основные отражают специфику говора, указывают на происходящее изменение того или иного явления либо варьируются. Раздел «Фонетика» тесно связан с разделом «Морфология», поскольку вопросы первого имеют также морфологический характер, то есть положение звука

190

указывается не только по фонетическим признакам (в ударном слоге или нет, в начале, середине или конце слова), но и по морфологическим (к какой части речи относится, какой падеж или время и т. п.). Это делается для удобства накопления данных (не обязательно выяснять, как произносится именно это слово, — достаточно знать, как произносятся слова подобного типа), а также с учетом возможности компьютерной обработки данных. Вопросы разделов «Фонетика» и «Морфология» прекрасно подходят для повторных исследований говоров, уже изучавшихся ранее, поскольку их можно сопоставлять. В разделах «Акцентуация» и «Лексика» вопросы отобраны по несколько иному принципу: делается попытка получить ответы на пока малоизученные вопросы, на те, которым в прежних диалектологических программах уделялось несколько меньше внимания. Однако и в них представлено множество вопросов из прежних анкет, поэтому сравнение также возможно, хотя и не столь систематическое, как с точки зрения фонетики или морфологии. Раздел «Социолингвистика» совершенно новый и в большей степени предназначен для исследования взаимодействия говоров литовского языка с другими языками. В нем, однако, есть отдельный подраздел — «Характеристика информанта», который, по мнению авторов, актуален для всех диалектологических исследований в современных условиях, когда в жизни носителей традиционных говоров происходит так много изменений, а также с учетом предполагаемой компьютерной обработки данных.

В этой статье я хотела бы обратить внимание на то, что «Программа» дает возможность интересоваться не только традиционным объектом литовской диалектологии — речью пожилых сельских жителей, — но и пока непривычными, однако не менее важными объектами: приспособлением носителей говоров к литературному языку или какому-либо интердиалекту, возникновением региональных интердиалектов, городской речи и других подобных языковых разновидностей и т. д. Не утратили актуальности следующие слова А. Пупкиса (1980: 56): «… диалектизмы попадают в литературный язык главным образом из полудиалектной речи тех носителей, которые оказывают большее влияние на литературный язык: писателей, редакторов, авторов различных текстов и т. п. В литовском языкознании до сих пор никто не пытался установить, каким путем приходят эти диалектизмы, какие носители полудиалектной речи в этом отношении оказывают большее влияние на литературный язык. Этот вопрос очень важен для культуры речи: поскольку важным источником совершенствования нашего литературного языка по-прежнему остаются и говоры, исследование пути диалектизмов в литературный язык помогло бы легче регулировать сами диалектные элементы и позволило бы школе успешнее обучать литературному языку».

2. Структура современного разговорного литовского языка. Впервые в литовском языкознании современный разговорный литовский язык и источники его пополнения — говоры, арго, жаргоны, другие языки — рассматриваются в уже упомянутой книге А. Пупкиса. Разговорная речь здесь делится на литературную разговорную речь, используемую официально, публично — в театре, по радио, телевидению, в школе, на собраниях, — и неофициальную, частную, используемую, например, в семье, среди коллег или в разговоре со знакомыми (1980: 58). Позднее предпринимались и другие попытки рассмотреть полудиалектную речь (Grumadienė 1992; 1993a). Пытаясь разделить речь на говоры, полуговоры или литературную публичную речь, полезно учитывать языковые сообщества — группы людей, объединенные употреблением одной и той же или сходной языковой разновидности и признанием одних и тех же языковых норм. Кстати, языковое сообщество — основное понятие социолингвистики. Если вникнуть

191

в вопрос, становится ясно, что с языковым сообществом, проживающим на определенной территории, можно было бы связать только носителей говора, но тогда пришлось бы «не обращать внимания» на речь немалой группы живущих там людей (приезжих или местных жителей с достаточно высоким уровнем образования и т. п.), поскольку характерный признак сообщества — одна и та же или очень близкая языковая система. Кроме того, один и тот же человек может принадлежать к нескольким языковым сообществам. Поэтому языковые сообщества все чаще описываются не только по общности территории, но и по социальным или демографическим признакам: возрасту, образованию, профессии, социальному положению и другим. Именно вопросы раздела «Характеристика информанта» помогают это описать.

Если взглянуть на речь жителей любого небольшого литовского городка, непременно обнаружатся говорящие на сравнительно чистом говоре; найдутся и те, кто говорит почти на говоре, но уже не употребляет (последовательно или непоследовательно) первичных, важнейших и потому наиболее заметных особенностей говора; найдутся говорящие почти на литературном языке, лишь с особым говорным акцентом, иногда вставляющие диалектные слова или выражения; найдутся и те, кто вообще ни при каких обстоятельствах уже не говорит на говоре, хотя в детстве умел это делать. Вся эта на первый взгляд беспорядочная языковая картина отражает процессы, направление и интенсивность которых можно установить, применяя социолингвистические и собственно лингвистические методы.

Такие процессы происходят как при взаимодействии компонентов разных языковых уровней, так и в ходе речи, когда элементы то одной, то другой языковой системы или подсистемы чередуются. По словам Гумперца (1982: 66), оказавшись в ситуации, когда люди вынуждены пытаться пользоваться не своей, а чужой, хотя и очень похожей, языковой разновидностью, они постоянно выбирают и согласуют правила двух языковых систем или подсистем. Так происходит и в литовской языковой среде: даже в самой отдаленной деревне, беседуя с пожилым информантом, можно наблюдать, как он старается приспособиться к «интеллигентной» речи собеседника, показать себя более образованным; что уж говорить о молодых или образованных информантах (ср.: Chambers 1992).

При попытке более последовательно исследовать речь так называемых «испорченных» носителей говора, говорящих полудиалектно, выяснилось, что это чрезвычайно широкий спектр языковых образований. С другой стороны, речь тех, кто говорит на «нечистом» литературном языке, очень разнообразна. Поэтому едва ли можно последовательно выделить в современном разговорном литовском языке какие-либо полуговоры или другие достаточно неопределенные языковые разновидности. Полагаю, целесообразно рассмотреть четыре отдельных языковых явления: традиционные говоры, региональные интердиалекты, речь крупнейших городов Литвы и нормативный литературный язык.

Я столь радикально назвала традиционные говоры языковым явлением потому, что в чистом виде они почти не существуют: как бы диалектно ни говорили носители говоров, они все чаще включают элементы других языковых систем или подсистем, преимущественно литературного языка. Например, восточные аукштайты, довольно последовательно употребляя un, in там, где в литературном языке употребляются an, en, вдруг говорят: supranta, kanda вместо ожидаемых suprunta, kunda и т. п. Однако происходят и обратные процессы: во время экспедиции 1995 г. в Виштитисе (Вилкавишкский район) мы заметили, что молодежь употребляет больше специфических форм западных аукштайтских говоров, чем старшее поколение, и как будто говорит «более диалектно». Подобные явления в жемайтском говоре отмечали Й. Пабрежа и И. Ремените. Постепенно становится ясно, что

192

ориентируются на нормы определённых региональных интердиалектов, например Мариямпольского, Мажейкяйского, Паневежского, Утенского, Алитусского и других. Такие региональные интердиалекты являются результатом взаимодействия окружающих говоров и литературного языка; они неоднородны, но имеют определённую систему собственных норм.

Крупные города Литвы — Клайпеда, Шяуляй и, безусловно, Каунас и Вильнюс — имеют своё языковое лицо; используемые в них языковые нормы отличаются не только друг от друга, но и от литературного языка и региональных интердиалектов, хотя и испытывают сильное влияние обоих последних.

Нормативный литературный язык — своеобразный конструкт, абстракция; неизвестно, существует ли он вообще в чистом виде (Grumadienė 1993b). (Много ли такого языка можно услышать по радио и телевидению?).

3. Процессы, происходящие при изменении языка. Литовские говоры пока мало исследуются методами, отличными от лингвистической географии. Не отрицая пригодности этого метода, хотелось бы поразмышлять о том, как можно было бы воспользоваться мировым опытом диалектологов и социолингвистов последних лет при изучении современного положения литовского языка, поскольку и в Литве возникают процессы, подобные происходящим в других странах (ср.: Waltersas 1994). Не полагая, что традиционная диалектология должна перерасти в социолингвистику, всё же обратим внимание на некоторые преимущества социолингвистического исследования при выяснении судьбы и употребления языка в динамичном современном мире.

P. Trudgillas (1986), tyręs anglų kalbos tarnių tarpusavio ir norminės bendrinės kalbos sąveiką, mano, kad yra tirtinas vadinamasis koineizacijos ar koinė radimosi procesas — tai esąs naujų kalbos atmainų formavimasis sąveikaujant skirtingoms tos pačios kalbos atmainoms, o jo priežastis — vidinė šalies gyventojų migracija. Tiesa, koinė suprantama gana įvairiai (Siegel 1987: 186—187): vieni koinė radimąsi sieja su tarmės ar tarmių virtimu bendrine šnekamąja ar standartine kalba; kiti — su regioninių lingua franca formavimusi, atsirandančiu sąveikaujant tarmėms, bet pastarosioms savųjų funkcijų neprarandant; tretiems būtina koinė radimosi sąlyga atrodo esanti migracija — tarmių atstovams pakeitus gyvenamąją vietą ir aplinką, neišvengiamai kinta ir jų kalba — įgauna koinė bruožų ar tiesiog virsta koinė. Taigi koinė radimasis vienaip ar kitaip siejamas su miestų kalbos formavimusi. Minėtais atvejais sąveikauja vienos kalbos tarmės ar kitokios jos atmainos, kurios iš principo yra suprantamos vienos kitoms. Todėl, matyt, visose kalbose koinė radimasis turi bendrų bruožų (Kerswill 1994: 4): pradiniam etapui būdingas didelis įvairavimas individualiuoju lygmeniu pritaikant savo kalbą prie aplinkinių kalbos, sunkokai paaiškinamas diskurso ar socialinių veiksnių įtaka — kartais susidaro įspūdis, kad tokie žmonės tiesiog painioja dviejų kalbos atmainų normas. Vėlesnio koineizacijos etapo kalboje aptinkama paprastinimo reiškinių fonetikos, fonologijos ar morfologijos lygmenimis, susikuriama ”tarpinių kalbos formų”, nesančių nė vienoje iš sąveikaujančių kalbos atmainų (pavyzdžiui, trumpųjų kirčiuotų žodžio galo balsių ilginimas Vilniaus miesto kalboje).

Иногда теория возникновения койне отождествляется с теорией субстратной интерференции (Thomason, Kaufman 1988: 37; Appel, Muysken 1987: 157): когда часть

193

сообщества, использующего определённую разновидность языка, пополняет многочисленная группа приезжих, последние лишь частично приспосабливают свой язык, а этот адаптированный язык, в свою очередь, иногда начинает влиять и на речь местных жителей (Harris 1991: 191—212). Именно такие процессы можно было бы искать в языках Каунаса и Шяуляя, значительно испытавших влияние мигрантов из окружающих говоров. Исследование взаимодействия норвежского говора и городской речи, проведённое P. Kerswillo (1994), ещё раз подтвердило, что изменение говоров следует рассматривать как процесс, движущей силой и необходимым условием которого является миграция населения. В таком случае следует подчеркнуть социолингвистический аспект исследования говоров: изменение языка обусловлено внутренними языковыми закономерностями, но вызывается социальными факторами. Исследования учёных из разных стран показывают, что для понимания механизма изменения говоров необходимо изучать речь отдельных людей, поскольку каждый меняет свою речь индивидуально, хотя и существуют общие черты (Bortoni—Ricardo 1985). Особое внимание следует обратить на то, что необходимо располагать сведениями не только о возрасте, образовании, профессии, поле информантов и т. п., но и об их жизненных историях — где и когда, при каких обстоятельствах могли возникнуть условия, заставляющие менять привычные языковые нормы (изменилось место жительства или характер работы, отношение окружающих и т. п.). Последнее обстоятельство настоятельно требует изучать все взаимодействующие разновидности языка одновременно, то есть речь индивида следует исследовать в социальном контексте. Таким контекстом является языковое сообщество. В литовской языковой среде существуют различные типы языковых сообществ, способные направить изменение языка то в одну, то в другую сторону.

При изучении речи пожилых сельских жителей понятие стиля не имеет значения, однако этого нельзя сказать о речи более молодых, особенно образованных людей, поэтому следует учитывать и возможное переключение стилей, зависящее от ситуации общения, отношений между собеседниками и т. д. (Dressler, Wodak 1982).

Kalbos bendrijose esama kodų perjunginėjimo apraiškų (Dorian 1982): kai į sakinį ar pasakymą įterpiama kitos sistemos (nebūtinai kitos kalbos) ar posistemės lyčių. Šis reiškinys dažniausiai būna susijęs su pokalbio tema ir pašnekovų socialiniais vaidmenimis: šnekėdami apie vietos gyvenimo aktualijas, pateikėjai vartoja daugiau vietos kalbai būdingų lyčių, o ėmę kalbėti apie tolimus, nekasdieni(us) dalykus, keičia arba kaitalioja ir kalbos pobūdį — vartoja daugiau bendrinės kalbos ar panašios į ją lyčių. Pavyzdžiui, net ir pateikdami tautosaką, dainą ar pasaką, tarmės atstovai neretai stengiasi prikaišioti kaip galima daugiau bendrinės kalbos formų, nes jaučiasi atlieką tą kūrinį viešai, tarsi scenoje. Čia pat, atokvėpio minutėmis, bendrinės kalbos lyčių paprastai pasitaiko daug mažiau, nes kalbai nebeskiriama tiek dėmesio, ne ji tampa svarbiausia.

В периферийных говорах и говорах, граничащих с ареалами распространения других языков, встречаются также проявления пиджинизации (Mühlhäusler 1986) — слияния двух языков. Это явление совершенно иной природы, и сознательное влияние на язык здесь очень незначительно. Например, некоторые проявления пиджинизации можно заметить в речи носителей периферийных говоров, которые начинают склонять многие слова как родного, так и другого языка, которым они хорошо владеют и часто пользуются, по одной и той же модели: существительные обоих языков приобретают тот род, который они имеют в системе взаимодействующего языка, занимающего более сильные позиции, и т. п. Всё это можно

194

исследовать не только как разрозненные языковые факты, но и искать причины их возникновения, закономерности употребления.

Не следует упускать из виду заимствования. Это слова или идиомы другого языка, чаще всего адаптированные извне к системе собственного языка; на их употребление в значительной степени влияют также ситуация общения, тема, статус собеседника, а не только лингвистически обусловленные обстоятельства. Хотя заимствование порой на первый взгляд и напоминает переключение кодов, отождествлять их не следует. До сих пор в литовском языкознании преобладало отрицательное отношение к фиксации заимствований в диалектах — об этом свидетельствует академический словарь литовского языка: заимствований в нём очень мало, но поэтому и остаётся непоказанным, как в действительности в диалектах назывались некоторые понятия или явления, действия — литовский язык от этого не становится ни чище, ни загрязнённее, просто представляется меньше информации. По-видимому, стоило бы хотя бы теперь восполнить этот пробел, но необходимо учитывать собственно заимствования (единственные употребляемые слова, не имеющие замен) и слова других языков или другой разновидности того же языка, возникающие в процессе переключения кодов, — окказионализмы.

Было бы действительно интересно ответить на вопрос, поставленный W. Labov, о том, почему структурные изменения происходят именно в данном языке и именно в это время, а не в других структурно сходных языках или в том же языке, но не в это время (Weinreich, Labov, Herzog 1968). Поэтому J. Milroy (1992: 24) и подчёркивает, что необходимо исследовать причины и обстоятельства актуализации языковых процессов, а этого, по его словам, нельзя сделать, не учитывая самих носителей языка, истории их жизни. Что побуждает говорящих сокращать или даже устранять различия между своей речью и речью окружающих, то есть актуализировать языковые изменения?

P. Trudgillas (1986: 98—102) yra pastebėjęs, kad besistengiantys pritaikyti savo kalbą prie kitos kalbos atmainos arba vengia kai kurių ryškių skirtumų, tiesiog „apeina aštrius kampus”, arba atsisako jų laipsniškai — iš pradžių ryškesnių, vėliau vis mažiau tekrintančių į akis. Tai viena iš pagrindinių koineizacijos ypatybių. Tyrinėtojų nuolat pabrėžiama subjektyvaus vertinimo, nuostatų, vertybių skalės reikšmė: kas aplinkinių pašiepama ar net smerkiama, to pirmiausia siekiama atsikratyti (Giles, Taylor, Bourhis 1973).

От собственных заметных языковых особенностей — различных фонологических противопоставлений или фонетических контрастов — стремятся избавиться в первую очередь (Trudgill 1986: 11—38), поэтому взаимодействие литовских диалектов между собой или диалектов с литературным языком следует описывать прежде всего в этом аспекте, используя вопросы разделов «Фонетика» и «Ударение». В каждом отдельном случае следовало бы на основании описаний традиционных диалектов установить те заметные особенности диалекта и прежде всего обратить на них внимание. В вопроснике по «Фонетике» выделяются «основные» и «неосновные, дополнительные» вопросы: если «основной» вопрос в конкретном исследовании не актуален, то нет необходимости подробнее изучать и «дополнительные». Таково было бы поэтапное исследование изменения диалекта или иной языковой разновидности. Поэтапный процесс особенно характерен для формирования койне.

Явления на морфологическом уровне (изменение основ, обобщение парадигм, исчезновение или замена атематических форм глагола либо окончаний некоторых падежей имён и т. п.) представляют собой проявления упрощения языка.

195

Такие явления встречаются и при формировании койне, однако эти проявления, по существу обедняющие язык, характерны для пиджинизации языка. Но взаимодействие языковых разновидностей не обязательно приводит к проявлениям упрощения или даже обеднения — возможно и возникновение более сложных грамматических или семантических форм; особенно это относится к словообразованию и лексическому уровню. Замещение одних языковых элементов другими зависит от стиля речи, то есть в одних случаях они присутствуют в речи, в других — нет.

4. Социолингвистический метод исследования языка. Вопросы упомянутой части «Социолингвистика» «Программы» сформулированы так, чтобы получить ответы о возможном влиянии социальных или демографических факторов на употребление языка. Язык можно было бы исследовать социолингвистически по таким параметрам: социальное положение родителей информанта, профессия самого информанта, возраст, пол, образование, место (или места), где было получено это образование, языки, на которых он учился, когда и куда уезжал или откуда приезжал, сколько лет провёл за границей. Всё это — так называемые объективные социальные и демографические данные.

В «Программе» есть вопросы, которые помогли бы получить и так называемые субъективные данные — узнать установки, оценки и ориентиры самих информантов и людей из их окружения (Trudgill 1972): например, спросить, какой язык (или разновидность языка) кажется им самым красивым, на каком из них удобнее молиться или исполнять церковные песнопения, петь и т. п. Так выявляются представления о языковом престиже и ориентировочные языковые нормы. Ещё в 1972 г. W. Labov обратил внимание на то, что одни языковые нормы люди открыто провозглашают престижными (как правило, кодифицированные или иные общепринятые), но в действительности, в некоторой тайне или даже не вполне осознавая этого, «исповедуют» другие — те, которые публично мало кто провозглашает престижными, но которые стали регулирующими, поскольку служат маркером принадлежности к определённому языковому сообществу (Labov 1972: 249).

Вопросы «Программы» позволяют выяснить и отношение окружающих к тому или иному языку или разновидности языка (например, языку священника, представителей состоятельных слоёв и т. п.) и таким образом узнать, существует ли определённое общественное давление, побуждающее менять язык, или, напротив, сохранять его в максимально неизменном виде. P. Kerswill (1994: 52) обращает внимание на то, что представители диалекта, больше им гордящиеся, даже после переезда остаются вернее своему диалекту. Иногда такое поведение зависит и от социального положения семьи: дети из состоятельных семей увереннее в себе и не стараются скрывать своё происхождение. Это наблюдение актуально и для Литвы, а причиной такого явления может быть и другое: ведь жемайты чаще гордятся своим языком, чем аукштайты, особенно восточные.

Социолингвистическое исследование языка требует изучения и конкретных языковых фактов. Поэтому стоило бы обсудить, как можно получить ответы на вопросы «Программы» из других разделов, а не из раздела «Социолингвистика». Традиционный способ диалектологов состоит в том, чтобы распределить между несколькими людьми по несколько десятков или сотен вопросов анкеты и опрашивать местных жителей одной и той же местности, обычно пожилых людей, — необязательно собирать все ответы у одного информанта. Это метод лингвистической географии; с его помощью можно установить, существует ли исследуемая языковая особенность в речи опрашиваемых, а на варьирование при этом не следует или почти не следует обращать внимания, разве что отметить его в примечаниях. «Не такие» ответы

196

… исключаются, поскольку ищут преобладающие полы и исследуют преобладающее явление. Когда возникает интерес к варьированию языка, такая методика уже не подходит. Не говоря уже о том, что необходимо исследовать речь индивида и, следовательно, отвечать на вопросы раздела «Социолингвистика», приходится решать, какие явления будут изучаться более последовательно, поскольку сбор ответов на все вопросы «Программы» у одного информанта занял бы бесконечно много времени и стал бы трудноосуществимой задачей. Поэтому необходимо выбрать несколько (десяток, а при желании — несколько десятков) языковых явлений, вариативность употребления которых либо по другим причинам считается важной: например, исследовать произношение ударных ie, uo в среде северных жемайтов; формы дательного падежа единственного числа существительных мужского рода в среде южных аукштайтов и т. п. Совокупность вариативности употребления таких явлений и составила бы социолингвистические переменные, то есть для репрезентации явления иногда понадобилась бы целая шкала репрезентантов, а главное — связанных с социолингвистическими параметрами: возрастом, полом, обстоятельствами общения и др. Полученные данные можно обрабатывать как количественными, так и другими методами — в зависимости от задачи. (Подробнее о социолингвистических переменных см. Waltersas 1994: 65—66).

5. Вместо заключения. Этими замечаниями хотелось привлечь внимание к новой «Программе исследования литовских говоров и их взаимодействия» и предоставляемым ею возможностям исследовать по существу любую разновидность современного разговорного литовского языка, а не только «чистые» говоры. Предпринимается попытка представить некоторые новейшие исследования взаимодействия говоров других языков, особенно обсуждаемые в них принципы исследования. Основной принцип предлагаемого социолингвистического исследования языка — изучать речь индивида в контексте его окружения, как можно больше узнавая о возможном влиянии окружения на то, чтобы индивид сознательно или бессознательно изменял свою речь. Суть социолингвистического метода исследования — выявить закономерности речевого поведения отдельных индивидов, связанных определёнными отношениями, и определить важнейшие факторы, регулирующие его, тем самым устанавливая особенности и направления изменений языка, функционирующего в языковом сообществе.

LITERATŪRA

A p p e l R., M u y s k e n P. 1987: Language Contact and Bilingualism. London, Edward Arnold.

B o r t o n i-R i c a r d o S. — M. 1985: The Urbanization of Rural Dialect Speakers. Cambridge, Cambridge University Press.

C h a m b e r s J. K. 1992: Dialect Acquisition. — Language. 68/4, 673—705.

D o r i a n N. C. 1982: Defining the Speech Community to Include its Working Margins. — S. Romaine (ed.). Sociolinguistic Variation in Speech Communities. London, Edward Arnold. 25—34.

D r e s s l e r W. U., W o d a k R. 1982: Sociophonological Methods in the Study of Sociolinguistic Variation in Viennese German. — Language in Society. 11, 339—370.

G i l e s H., T a y l o r D., B o u r h i s R. 1973: Towards a Theory of Interpersonal Accommodation Through Speech: Some Canadian Data. — Language in Society. 2, 177—192.

G r u m a d i e n ė L. 1992: Bendrinė ir pisau tarmine kalba. — Gimtoji kalba. 11, 1—3.

G r u m a d i e n ė L. 1993ₐ: Pustarmių radimasis. — Lietuvių kalba: tyrėjai ir tyrimai. Jurgiui Geruliui paminėti. Konferencijos (Lietuvių kalbos institutas, 1993 10 20—22) tezės. Vilnius. 15—16.

197

Grumadienė L. 1993ᵇ: Sociolingvistinis požiūris į dabartinės bendrinės lietuvių kalbos tarties normas. — Aktualūs bendrinės tarties klausimai. Valst. lietuvių kalbos komisijos organizuoto seminaro (1993 12 13) tezės. Vilnius. 6.

Grumadienė L., Stundžia B. 1990ᵃ: Dabartinės lietuvių kalbos tyrimo programos apmatai. — Lituanistica. 3, 107—110.

Grumadienė L., Stundžia B. 1990ᵇ: Ar tesime “Lietuvių kalbos atlaso” tradicijas? — Gimtoji kalba. 5, 23—26.

Gumperz J. J. 1982: Discourse Strategies. Cambridge, Cambridge University Press.

Harris J. 1991: Conservatism Versus Substratal Transfer in Irish English. — P. Trudgill, J. Chambers (eds.). Dialects of English: Studies in Grammatical Variation. London, Longman. 191—212.

Kerswill P. 1994: Dialects Converging. Rural Speech in Urban Norway. Oxford, Clarendon Press.

Labov W. 1972: Sociolinguistic Patterns. Philadelphia, University of Pennsylvania Press.

Lietuvių... 1995ᵃ: Lietuvių kalbos tarmių ir jų sąveikos tyrimo programa. Morfologija. — Sudarė D. Mikulėnienė ir K. Morkūnas. Vilnius.

Lietuvių... 1995ᵇ: Lietuvių kalbos tarmių ir jų sąveikos tyrimo programa. Leksika. — Sudarė A. Vidugiris. Vilnius.

Milroy J. 1992: Linguistic Variation and Change. Oxford, Basil Blackwell.

Mühlhäusler P. 1986: Pidgin and Creole Linguistics. Oxford, Basil Blackwell.

Pupkis A. 1980: Kalbos kultūros pagrindai. Vilnius, ”Mokslas”.

Siegel J. 1987: Language Contact in a Plantation Environment. Cambridge, Cambridge University Press.

Thomason S., Kaufman T. 1988: Language Contact, Creolization, and Genetic Linguistics. Berkeley, Calif., University of California Press.

Trudgill P. 1972: Sex, Covert Prestige and Linguistic Change in the Urban British English of Norwich. — Language in Society, 1, 179—195.

Trudgill P. 1986: Dialects in Contact. Oxford, Basil Blackwell.

Waltersas K. 1994: Dialektologija. — Grumadienė L., Marcinkevičienė R. (sud.). Sociolingvistika ir kalbos kultūra. Straipsnių rinkinys. Vilnius, ”Gimtoji kalba”. 62—74.

Weinreich U., Labov W., Herzog M. 1968: Empirical Foundations for a Theory of Language Change. — W.P. Lehmann, Y. Malkiel (eds.). Directions for Historical Linguistics. Austin, University of Texas Press. 95—189.

SOCIOLINGUISTIC ASPECT IN INVESTIGATING THE CONTEMPORARY SPOKEN LITHUANIAN

Summary

The new ”Program of the investigation of the Lithuanian dialects and dialect contact” is compiled by the Lithuanian dialectologists (ed. K. Morkūnas). Aim of this article is to emphasize the usefulness of the sociolinguistic method in studying contemporary dialects. A lot of dialect contact studies in other countries is reviewed. The author’s conception of the contemporary spoken Lithuanian is presented. The processes of koineization, substratum interference, borrowing, code-switching, style-shifting, etc. are discussed. Centering on individual’s speech in its social context is resumed as the main sociolinguistic principle of the dialect contact investigation.

198