ALDONA PAULAUSKIENĖ

Вильнюсский университет

Направления научных исследований: теория грамматики, история грамматической науки, социальная лингвистика.

SARMA KĻAVIŅA

Латвийский университет

Направления научных исследований: количественная лингвистика, общее языкознание, история языкознания.

Algirdas Sabaliauskas

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА. 1980–2010 ГГ.

Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2012, 766 p.

ISBN 978-609-411-084-9

Порой пейзаж, произведение искусства или науки бывает столь величественным и проникающим до глубины души, что трудно найти первое подходящее слово и начать о нём говорить. Оказавшись в такой ситуации, мы начинаем с того, что видим, уже прочитав и закрыв книгу, то есть с фотографии автора. Неизвестно, по какому случаю она была сделана, но она удивительно подходит к завершению значительного труда. Достигнута высочайшая вершина, с которой так широко и далеко видно. Осознана важность взятого на себя труда, были талант, трудолюбие, настойчивость, умение идти к цели. Всё это дало поразительный результат. Автор может и вправе быть счастливым.

Сарма Клявиня интересовалась историями изучения языков (с. 479). Она же нашла изданную в Финляндии в 2000 году 672-страничную «Историю лингвистики в странах Северной Европы» за авторством четырёх авторов (The History of Linguistics in the Nordic Countries). Мы обе восхищаемся уникальностью труда Алгирдаса Сабаляускаса. Общее число страниц — 1286 (в томе I — 253 страницы, во II — 267, в III — 766). Разница в объёме третьего тома возникла по двум причинам: 1) со временем выросло число исследователей литовского языка, развилась наука о языке; 2) в оккупированной Литве нельзя было оценивать труды лингвистов, эмигрировавших за границу. Таким образом, этот пробел восполнен в третьей книге.

Сабаляускас начинает свою трилогию с теорий о происхождении литовского языка и первой литовской книги, первых грамматик. Представлен подробный общий обзор первого этапа изучения литовского языка. Сравнительно-историческое языкознание, невозможное без литовского языка, возникло и расцвело в Германии в XIX веке. Поэтому и начинается

Recenzijos / Reviews

299

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KŁAVIŅA

…от трудов по германскому языкознанию. После них описаны исследования самих литовцев до 1918 года (Фридрих Куршайтис, Александр Куршайтис, Йонас Юшка, Антанас Юшка, Антанас Баранаускас, Казимерас Яунюс, Йонас Спудулис и др.). После 1918 года в первую очередь рассказывается об исследованиях литовского языка в Литве (Казимерас Буга, Йонас Яблонскис, Эдуардас Вольтерис, Пранас Скаржюс, Антанас Салис, Пятрас Йоникас и др.), хотя лингвистическая деятельность Казимераса Буги и Йонаса Яблонскиса началась задолго до 1918 года.

Вторая книга охватывает период с 1940 по 1980 год. Она начинается главой «Исследования в Советской Литве». Появились темы: «Словарь литовского языка», «Работа по терминологии», «Академическая „Грамматика литовского языка“», «Атлас литовского языка». Далее рассказывается об исследованиях литовского языка в Литве и других республиках СССР, в странах народной демократии и во всём мире.

Третья книга охватывает десять лет советской Литвы и двадцать лет независимой Литвы. В последние десятилетия получать учёные степени и звания стало намного легче, поскольку их присуждают не в Москве. Поэтому было написано и защищено множество докторских диссертаций по различным областям языкознания. Впечатляет, что Сабаляускас не только зарегистрировал и оценил диссертации, но и указал опубликованные по их темам статьи. Кроме того, здесь описаны двуязычные словари и словари специальных терминов, перечислены их авторы и ответственные редакторы, сотрудничество Института литовского языка со специалистами Центра мультимедиа Института математики и информатики и кафедры ЮНЕСКО Informatika humanitarams и др. Разумеется, как и в других томах, рассказ начинается с важнейших трудов по литуанистике: Lietuvių kalbos žodyno, работы по терминологии, академических грамматик литовского языка, Lietuvių kalbos atlaso, текстов диалектов, словарей.

Прочитав третий том, мы подумали, что есть две книги литуанистов, содержание которых не отражено в заглавии: это Lietuvių kalbos istorinė gramatika Йонаса Казлаускаса, в которой гораздо меньше, чем можно ожидать по заглавию (только существительное и глагол, без прошедшего многократного времени), и Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija Алгирдаса Сабаляускаса, в которой гораздо больше, чем говорит заглавие. Здесь есть биографические сведения об исследователях, не только их важнейшие труды по языкознанию, но и воспоминания, и художественные произведения, рецензии на научные труды, доклады на конференциях, юбилейные речи, некрологи. Описаны исследования не только литовского, но и прусского языка, а также использование фактов балтийских языков в других работах (по мифологии, истории культуры, различным гуманитарным и смежным областям науки, например детской психологии).

Если когда-нибудь лингвистам ещё будут вручать ордена и медали, то Сабаляускас за свой научный труд должен получить их первым. Он признаётся, что писал эту необыкновенную энциклопедию всю жизнь. Но ведь были и другие труды: он исследовал лексику литовского и балтийских языков, писал научно-популярные книги о языке, которые с удовольствием читают все. Одну из них (Mes baltai) читают также на английском, шведском и итальянском языках. Первые два тома Lietuvių kalbos istorijos удостоены Государственной премии Литвы, а третий, по мнению обоих рецензентов, достоин научной премии Литовской Республики.

300

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

Если бы в книге Сабаляускаса были приведены только факты, без пересказа и оценки содержания наиболее важных трудов, здесь нам пришлось бы закончить нашу статью. Но судить вправе каждый. Собственное мнение о написанном — нормальное явление. В очаге литуанистики оно одно, а в соседней стране — другое. Поэтому рецензентки, не желая навязывать друг другу индивидуальное мнение, немного разделяются: Паулускене пишет от первого лица, а там, где мнения обеих совпадают, употребляются формы местоимения mes.

Пожалуй, разумнее всего начать с себя. Я прочитала и подумала, что работали мы не так уж плохо, сделано немало. Задумалась лишь над тем, положительное или отрицательное значение имеют два слова: polemika и originalumas.

Я не хотела полемики, я хотела диалога. Кристиан С. Станг в предисловии к «Сравнительной грамматике балтийских языков» (Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen 1966) определяет науку как диалог, основанный на сотрудничестве. К сожалению, в литуанистике во многих случаях было трудно или даже невозможно вести нормальный диалог, поскольку для диалога нужны как минимум двое, нужны традиции, а литуанисты во многих областях языкознания были первопроходцами и единственными специалистами.

Хотя нас и двое, охватить всё невозможно. Например, даже завершив научную работу, я не смогла бы дискутировать со специалистами по экспериментальной фонетике, фонологии, акцентологии, ономастике, этимологии, стилистике, с исследователями прусского языка; я знаю далеко не все диалекты Литвы и т. д. Я понимаю важность перечисленных областей исследования, но не обладаю необходимой компетенцией. Я не знаю древние памятники литовского языка так, как их знает Йонас Пальонис. Есть и ещё много областей, о которых я могу говорить лишь на уровне общего образования.

Нормальный диалог был невозможен и из-за характера отличников. Ведь во времена, о которых рассказывает Сабаляускас, литуанистику выбирали отличники. И они сознавали свою исключительность. Откроем Dienoraštį be datų Юстинаса Марцинкявичюса, прочитаем очерк о Йонасе Казлаускасе «Песня друга» и узнаем, что Йонас, когда его вызывали отвечать в средней школе, даже как-то особенно подходил к доске, словно подчёркивая, что идёт показать, что знает урок. Отличникам нужно пространство, а оказавшись в одном месте, сначала они толкаются локтями. Так бывало и в очаге литуанистики.

Об оригинальности. А как же иначе? Судьба направила молодую преподавательницу в аудиторию, где учились отличники. Это были литуанисты со специализацией по классической филологии. Им не скажешь чего попало. Приходилось очень много работать. Из этих студентов выросло немало выдающихся людей. Некоторые из них описаны и в книге Сабаляускаса. Я рада, что они заставляли меня постоянно учиться и размышлять о своём предмете. Из одной небольшой группы (примерно из восьми человек) вышли профессор-академик Бонифацас Стунджя, известная фольклористка Броне Катилев ичюте-Стунджене, Бируте Жиндьжюте, жена Гвидо Мичелини, профессор Мейлуте Рамонене, доцент Аудроне Кудулите-Кайрене. А сколько способных студентов было на других курсах! Я помню не всех, но способные студенты бы-

Recenzijos / Reviews

301

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

…во Сигитас Нарбутас, Лаймуте Анелаускайте (Балоде), Рута Шепетите, Гедре Врубляускайте, Миндаугас Строкис и др. Уж точно не Ноам Хомский послал исторической лингвистике «поцелуй смерти» (с. 444). В Европе его послали в начале XX века, однако в Литве историческая лингвистика оставалась царицей вплоть до конца XX века. Хотя в 1959 г. начали писать академическую Lietuvių kalbos gramatika, всё, что не относилось к истории, постоянно рассматривали свысока. Когда из-за пренебрежительного отношения к традиционной грамматике (а может, и к женщине-учёному) работать становилось трудно, память подсказывала цитату из речи Вайжгантаса о его литературном творчестве: Если бы у меня было больше, я бы дал больше. Дано столько, сколько удалось. Как говорит епископ Мотеюс: нет у меня лошадей — пашу на ослах, и моя пашня не зарастает. Таких цитат из биографий знаменитых людей я набрала в голове целую коллекцию, чтобы опираться на них, как на костыли, когда позвоночник не выдержит необоснованной критики. Вот ещё цитата Августа Шлейхера: Я наделён способностями средними, но воля у меня твёрдая. И с её помощью я достигаю того, что считаю необходимым.

Вполне естествен вопрос: почему долгое время не существовало исторического синтаксиса? Зигмас Зинкявичюс ответил на него во время празднования 80-летия Пранаса Гайлюнаса. Он был лишь номинальным научным руководителем диссертации Гайлюнаса, поскольку тот писал о значениях и употреблении повелительного наклонения, а его самого интересовали только формы. Пока учёных интересовали лишь формы слова, об историческом синтаксисе не могло быть и речи. Поэтому лавры основоположника исторического синтаксиса в литуанистике по праву принадлежат Витаутасу Амбразу (с. 123–131): он, опираясь не на «пустые» формы слова, а на причастные конструкции, подошёл к истории словосочетаний. И только в начале XXI века (в 2006 г.) он написал труд под названием Lietuvių kalbos istorinė sintaksė.

Было бы хорошо, если бы в будущем нашлись люди, умеющие ценить сделанное и желающие продолжить начатое, чтобы историческая лингвистика не пренебрегала синхронной, ведь многие гипотезы можно обосновать, опираясь лишь на внутреннюю реконструкцию.

Сабаляускас старается быть объективным, но иногда заметны и субъективные симпатии. Например, его симпатия к Альгирдасу Юлюсу Греймасу: в трёх местах (с. 17, 79, 97) упоминается его статья, опубликованная в 1991 г. в Literatūroje ir mene, полная самодовольства и презрения к литовским лингвистам. Ведь за границей он один стоял у колыбели семиотики, а в послевоенной Литве появилось много лингвистов, но ничего путного они не сделали. Правда, написали словарь — эдакий небоскрёб, лишь обставляя русских; его бывший однокашник Йонас Кабелка, более способный, чем он сам, пороха не изобрёл; удивительный труженик Зигмас Зинкявичюс добавил последний кирпич в лингвистику XIX века. Сабаляускас умалчивает об этом последнем кирпиче, и критика превращается в похвалу.

В другом случае поступили наоборот: умолчали о том, о чём умалчивать не следовало. Например, лишь сообщается, что Винцас Урбутис написал книжку Lietuvių kalbos išdavystė (с. 128), а Витаутас Амбразас — Svetimų tikrinių vardų rašymas (с. 130). Ведь заголовок «Предательство литовского языка» ужасен. Из книги Сабаляускаса создаётся впечатление, что о предательстве языка

302

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

никто ничего не писал. Но ведь писали, и очень много, не только лингвисты, но и другие деятели культуры.

Lietuvių kalbos žodynas и Балчиконис должны быть вне критики. Собрав весь языковой материал, можно уже писать и грамматики, и словари, способные выдержать научную критику, и другие труды. Наука должна создаваться только на основе языковых фактов. Поэтому прежде всего важно иметь их как можно больше. Если вдруг народ исчезнет, у мира хотя бы останется прекрасный памятник ему. Даже на скудном материале прусского языка написаны значительные труды (Владимира Топорова, Витаутаса Мажюлиса, Грасильды Блажене, Аудроне Каукиене, П. У. Дини и др.). Не следует требовать, чтобы словарь, составляемый сто лет, ещё и отражал принципы какой-либо особой науки.

Поколения писателей сменялись, но единство Словаря поддерживала программа его составления. Его ничуть не испортили ни перенос примеров из старых письменных источников в конец словарной статьи, ни добавленная фразеология советской печати, показывающая, какой жизнью мы жили. Словарь лишь обогатили примеры, собранные из произведений Юлюса Янониса, Петраса Цвирки, Саломеи Нерис, Юозаса Балтушиса, Казиса Боруты, Юстаса Марцинкявичюса и других писателей. По случаю выхода 17-го тома Казис Брадюнас искренне сожалел, что язык писателей и поэтов, творивших за рубежом, не попал в Словарь.

Чем больше словарь, тем больше богатство народа. Благодаря Lietuvių kalbos žodynu уже написаны словари синонимов, антонимов и фразеологии; им воспользовались и мы с Дануте Тарвидайте, когда писали книгу Žodyno normos ir dabartinė vartosena. В Lietuvių kalbos žodyne можно многое прочесть, ведь, по словам Казимераса Буги, «в языке народ высказывает, каков он». Более чем печально, когда после выхода всего Словаря представители гуманитарных наук, в том числе два профессора, разглагольствуют о бедности литовского языка в журнале христианского направления Naujasis židinys. Aidai 5–6 (2010).

Трудно представить литовское языкознание без Балчикониса. Необдуманное высказывание Греймаса о том, что Балчиконис был человеком, больше любившим работу, чем язык. Но ведь работа, если цель — создать нечто значительное, священна. Никто так не сознавал своей преданности труду и долгу, как Балчиконис. Алдонас Пупкис уже исследовал роль Балчикониса в истории составления словарей. Но ещё остаются переводы литературы и грамматик.

Рута Марцинкявичене исследовала перевод Guliverio kelionių. Ей также кажется, что Балчиконис перевёл это произведение дважды: с языка оригинала на литовский и с письменного языка на разговорный (с. 344). Между прочим, Балчиконис пользовался не только оригиналом, но и переводами на несколько других языков. Всем, кто критиковал переводы Балчикониса (в том числе Руте Марцинкявичене), следовало знать, что хорошие переводчики переводят не форму оригинала, а содержание, и что литовский литературный язык опирается не на письменные тексты, а на живую речь людей. Поэтому, когда другие народы стараются поднять разговорную речь до уровня письменного языка, литовцы должны поступать наоборот: совершенствовать письменный язык, приближая его к разговорному. Чтобы похвалы литовской разговорной речи не выглядели субъективными, приведу здесь одну цитату из книги Юозаса Пикчилингиса Žodžio interviu. Это слова американца Теодора С. Трастона: «Литовский язык, будучи очень древним, является

Recenzijos / Reviews

303

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KŁAVIŅA

восхитительного строения, более совершенная даже, чем санскрит и древнегреческий язык, богаче латинского и гораздо тоньше всех этих трёх языков. Кроме того, литовский язык связан с ними теснее, чем что-либо другое, созданное природой, — не только корнями слов, но и формами грамматической структуры [...]. Нет никаких сомнений, что ни один другой язык в мире не приобрёл такой ценности, как литовский. Диадема великой славы подобает литовскому народу, создавшему, развившему и столь усовершенствовавшему человеческую речь с её восхитительным и ясным строением» (Pikčilingis 1982: 31–32). Итак, Бальчиконис выполнил не двойной перевод, а переводил с одного литературного языка на другой.

Было бы очень плохо, если бы язык электронных СМИ из пасынка превратился в язык дочери или даже матери (с. 344). Мы отвечаем за то, чтобы он развивался, а не диктовал литературному языку свои нормы. В эпоху новых технологий и глобализации лингвисты и все, кто работает со словом, должны чувствовать большую ответственность за угасание красоты и богатства литовского языка.

Бальчиконис перевёл также грамматику Яна Отрембского. Было неправильно, что перевод не издали, а эту грамматику сочли лишь исторической, хотя на самом деле она одновременно и синхронная, и историческая. Только благодаря записи Бальчикониса Отрембский начал писать задуманную пятитомную грамматику с третьего тома — с морфологии, изучаемой в школах. Целью и автора, и переводчика было добиться, чтобы грамматика Юозаса Жюгжды не оставалась единственной и не воспитывала учеников в коммунистическом духе. А добавление курса исторической грамматики никому бы не повредило.

По свидетельству Витаутаса Виткаускаса, у Бальчикониса было три экземпляра, перепечатанных лучшей машинисткой Института, и он раздал их библиотекам. Но, вероятно, один отправил и самому автору. В воспоминаниях о Бальчиконисе Dėk žodį prie žodžio – turėsi žodyną есть статья Александра Жиргулиса, в которой приведены отрывки из писем Отрембского Бальчиконису: «[...] мы рады, что Вы закончили перевод III тома — лучше Вашего перевода вообще быть не может». «Перевод кажется нам удивительно точным и красивым. Все Ваши дополнения, без сомнения, будут полезны» (с. 215). По мнению Жиргулиса, Бальчиконис уже был зрелым человеком, чтобы написать и оригинальный научный труд, но «Сам считая себя скорее практиком языка, он не имел амбиций сказать своё слово в науке о грамматике, поэтому уступил место работе своего друга, чьими филологическими познаниями всегда восхищался» (там же).

Не изучив переводы Бальчикониса, мы не поймём, кем он в действительности был для нашего народа. Машинописный экземпляр перевода грамматики следует искать в архивах Центральной библиотеки АН или библиотеки Мажвидаса. В библиотеке Вильнюсского университета его нет. Если в Литве найти не удастся, следует съездить в Польшу и поискать в архиве Отрембского.

Пара замечаний о терминологических словарях. На с. 52 написано: «За рассматриваемый период нашей книги были изданы три весьма ценных терминологических словаря». Почему только три? На основании чего определялась значимость терминологических словарей? В 1988 году вышел и Druskininkų tarmės žodynas. Может быть, он незначителен потому, что является дифференциальным и не состоит из нескольких томов?

304

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

Понятно, почему значимы подробные словари говоров Зетела и Диевенишкес. Но не целесообразнее ли было издать дифференциальный Zanavykų šnektos žodyną? Ведь большая часть лексики этого говора совпадает с лексикой литературного языка.

Во втором томе Сабаляускас правильно оценил трёхтомную Lietuvių kalbos gramatiką как уникальный труд, написанный людьми, защитившими или ещё работающими над диссертациями, собравшими весь возможный языковой материал. К утверждению, что грамматика выглядит написанной одной рукой, следовало бы добавить, что это лишь внешнее впечатление, поскольку грамматическая теория в ней противоречива. Хотя первые два тома были довольно критически оценены горячими головами, Сабаляускас тогда не обратил внимания на эти не вполне обоснованные оценки и был прав. Однако теперь, желая похвалить однотомную грамматику и её главного редактора, он пишет о трёхтомной грамматике так: «Грамматике вполне обоснованно ставили в упрёк и довольно частое пренебрежение строгой синхронией. Из-за своего огромного объёма академическая Lietuvių kalbos gramatika была неудобна и для практических задач нормирования, особенно для нужд школ. Поэтому возникла необходимость написать труд меньшего объёма, более систематичный и лучше отражающий новейшие достижения грамматической теории» (с. 38).

Что означает эта «строгая синхрония»? В трёхтомной грамматике современный литературный язык графически отделён от диалектов и старых письменных памятников: всё, что не относится к современному языку, напечатано петитом. Это весьма существенно и для науки, и для практики. Грамматику критиковали за то, что иллюстративные примеры были собраны начиная с Кристийонаса Донелайтиса и вплоть до времени написания грамматики. Но критики забывали, что каждый человек носит в себе грамматику синхронную, а не историческую, — всего языка. Поэтому авторы грамматики имели право собирать примеры отовсюду и, пропустив их через сито своего языкового чутья, относить к современности. Другое дело, что некоторые архаичные грамматические формы (как и исторический средний род) традиционно переходили из грамматики в грамматику. Оценить третий том, посвящённый синтаксису, оказалось некому. Специалисты по синтаксису были, но и тогда, и сейчас не видно тех, кто умел бы сочетать универсальный синтаксис со специфической морфологией литовского языка и делать оригинальные выводы. Чаще всего собственные примеры подгоняют под теории, основанные на фактах чужих языков.

Однотомные грамматики были довольно благосклонно оценены зарубежными коллегами. Грамматику, изданную на русском языке, рецензировали Татьяна Булыгина и Юрий Степанов, а английское издание — Уилим Р. Шмальстиг. Степанов признался автору этих строк, что вообще не пишет отрицательных рецензий: в рецензируемых трудах он ищет только положительные стороны, а если их не находит, то не берётся за рецензирование. Шмальстиг же сам написал «Исторический синтаксис литовского языка» (A Lithuanian historical syntax), подробно опираясь на труд Витаутаса Амбразаса Lietuvių kalbos dalyvių istorinę sintaksę. Рецензировалось и первое литовское издание однотомной грамматики, но Сабаляускас этой рецензии не видел.

Могу привести также мнение выдающегося болгарского языковеда Ивана Дуриданова об академических грамматиках литовского языка (с. 567–568). Так уж сложились обстоятел-

Recenzijos / Reviews

305

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

…ства, что во второй половине XX века в Европе большой интерес вызывали проблемы глагола, и немало молодых ученых из-за рубежа направляли на стажировку в Вильнюсский университет. Руководить ими назначали так называемого «специалиста по глаголу». Так ко мне попала аспирантка Ивана Дуриданова Катина Бончева. Ее научный руководитель — ученый широкого кругозора. Он хотел исследовать парадигму времен глагола в болгарском языке, сопоставив ее с временами глагола в балтийских языках.

Болгарский язык отличается от других славянских языков аналитическими временами глагола. В целом в нем больше аналитизма. При сопоставлении трех языков, задуманных Дуридановым, ближе к болгарскому оказался бы латышский язык, а литовский занял бы промежуточное положение, но, к сожалению, его аспирантка не знала ни литовского, ни латышского языков. Кроме того, в Латвии тогда еще не было помощников для такой работы. Поэтому пришлось ограничиться сопоставлением с литовским языком. В 1986 г. диссертация Бончевой была защищена в Софии (экземпляр есть и в научной библиотеке ВУ). Меня пригласили выступить оппонентом, и у меня была возможность подольше погостить там, пообщаться с болгарскими профессорами и преподавателями. Уезжающую проводил Дуриданов и попросил прислать ему Грамматику литовского языка. Я не слышала, чтобы он говорил по-литовски, поэтому спросила, какую грамматику он хотел бы — трехтомную или однотомную (в 1985 г. у нас уже была грамматика на русском языке). Он хотел трехтомную. По мнению Дуриданова, это очень ценная грамматика, потому что в ней множество языковых примеров, а теорию он и сам мог бы построить.

Книга Сабаляускаса необычна, поэтому и наша рецензия особенная. Как Сабаляускас в истории изучения литовского языка пишет о поэтических способностях лингвистов или любопытных биографических фактах — например, о работе Олега Полиакова бетонщиком или Альвидаса Буткуса строителем, — так и мы собираемся рассказать истории, несколько в стороне от основной темы, но весьма значимые для литовского языкознания и судеб исследователей.

Теорию словообразования, опираясь на впечатляющий объем прочитанной зарубежной литературы и на факты литовского языка, первым в литуанистике создал Винцас Урбутис. Однако литуанисты сначала увидели раздел о словообразовании существительных в трехтомной Грамматике литовского языка (1965 г.). И лишь гораздо позднее (в 1978 г.) — Теорию словообразования. Авторы разделов трехтомной грамматики о суффиксальном словообразовании прилагательных и глаголов писали независимо от Урбутиса, описывавшего суффиксальное словообразование существительных, опираясь на языковые факты и традицию. Поэтому все получилось очень хорошо: у каждой части речи есть свое значение, свои особенности словообразования и словоизменения, свое употребление. После выхода грамматики раздел Урбутиса о словообразовании существительных получил высокую оценку: казалось, никто другой не может разбираться в этом лучше Урбутиса.

В грамматике, написанной на русском языке, раздела о словообразовании нет, но он вновь появляется в литовском варианте однотомной грамматики, вышедшем в 1994 г. За это время можно не только прочитать Теорию словообразования, но и выучить ее как таблицу умножения. А если нет, то хотя бы хорошо усвоить, что такое словообразовательные категории и где они проявляются, особенно если уже по образцу Урбутиса в словообразовании существительных…

306

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

…собираешься переустроить то, что написано о словообразовании прилагательных или глаголов в трехтомной грамматике. В Теории словообразования Урбутис очень осторожно пишет о словообразовательных категориях: «Словообразовательные категории, по-видимому, наиболее отчетливо проявляются в словообразовании существительных — правда, не всех, а прежде всего суффиксальных и флексионных производных» (с. 280). Сам он не описывает существительные с приставками по словообразовательным категориям, поскольку приставок немного и они неоднозначны. Суффиксов у прилагательных и глаголов тоже немного, и они многозначны. А приставочное словообразование глаголов в корне отличается от словообразования существительных или прилагательных. Поэтому нельзя все натягивать на одну колодку, пусть даже очень красивую. От этого последующая грамматика теоретически не становится лучше предыдущей.

Сабаляускас упоминает, что я якобы оригинально рассматриваю приставочное словообразование существительных (с. 133). В чем же эта оригинальность? Урбутис указал лишь на формальное различие между приставочным словообразованием существительных и глаголов: приставка глагола не меняет окончания, а приставка существительного меняет. Поэтому важно выяснить, какова роль окончания у существительных с приставками. Ведь различие в словообразовательной роли окончаний ясно при сравнении stalius (: stalas) и pastalė (: stalas). Почему почти к каждому глаголу можно добавить приставку (и даже не одну), тогда как приставки имеют лишь некоторые существительные? Например, растет гриб po beržu, поэтому его называют paberžiu; есть помещение prie įėjimo angos, поэтому его называют prieangiu; есть время prieš pietus, то есть priešpiečiai, и т. д. Потом задумываешься о существительных, обозначающих пчелу, муху, цветок, камень, хлеб и множество других предметов, с которыми невозможны предложные конструкции. От них невозможны и приставочные производные. Так устанавливается связь между предложной конструкцией и существительным с приставкой, и становится видно, что назначение окончания — не придать слову новое значение, а оформить конструкцию как одно изменяемое слово. Окончание сложного слова точно так же превращает два слова в одно. Следовательно, понятие сложного слова можно расширить: двукорневые сложные слова возникают путем контракции из двух самостоятельных слов, а приставочные — из одного служебного и другого самостоятельного. В обоих случаях роль окончания одинакова. Следовательно, существительные с приставками — не производные от приставок, а сложные слова.

Кто без головы, тот безголовый, кто без ума, тот безумец, кто без свободы, тот несвободный и т. п. Так характеризуется человек; слово «человек» обычно опускается, и прилагательное, обозначающее признак, превращается в существительное. Иное дело — прилагательное такого же словообразования с существительными, обозначающими предметы, например, безостые ячмени. Прилагательное безостые не может превратиться в существительное, поскольку нельзя опустить слово ячмени. Однако и прилагательное опирается не на одно слово, а на предложную конструкцию.

Разбирая проблемы, можно написать не рецензию, а целую грамматику. И как этого избежать, если книга Сабаляускаса — не просто энциклопедическая справка?

В грамматиках должно быть только то, что относится к грамматике. Если считать вид неграмматической категорией, но все же писать о нем в грамматике, затуманивается понимание и вида, и приставочного словообразования глаголов.

Recenzijos / Reviews

307

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KŁAVIŅA

Установив в диссертации на соискание степени кандидата наук соотношение грамматической (видовой) и лексической (словообразовательной) функций приставок и опубликовав всю диссертацию в 1958 г. в третьем томе Literatūros ir kalbos, Йонас Паулаускас, человек практичный и больше интересовавшийся составлением Словаря, чем грамматикой, согласился не упоминать в Грамматике грамматическую функцию приставки. Сначала он лишь сказал, что все приставки ограничивают длительность действия, а далее писал о них так же, как Елена Валюлите о предлогах, то есть отдельно о системе значений каждой приставки. Такое описание приставочного словообразования вполне возможно. Однако когда в однотомной Dabartinės lietuvių kalbos gramatikoje производные глаголы с приставками также распределены по каким-то группам обобщённых значений (может быть, словообразовательным категориям?), трудно что-либо комментировать. Хорошо, что словообразования нет в грамматиках, изданных на русском и английском языках. Однажды Урбутис, которого спросили, почему он не посоветовал коллегам не применять к другим частям речи то, что подходит только для производных существительных с суффиксами и окончаниями, ответил вполне по-урбутисовски: «А зачем вмешиваться в чужую работу — пусть показывают, что умеют».

На с. 181 Сабаляускас приводит скептическое отношение Алекса Гирдениса к школе дихотомической фонологии, созданной Романом Якобсоном и его сторонниками. Мы не настолько углублялись в фонологию, как Гирденис, но знаем, что Якобсон довольно успешно применил принцип привативных оппозиций к многочленной категории русского падежа. Ещё в школе он изучал употребление русских падежей, собирал картотеку примеров и всю жизнь исследовал падежи наряду с другими важными работами по языкознанию. Отделив падежи от предложных конструкций, он описал их парадигму с помощью принципа привативных оппозиций. И начался научный диалог умов: одни доказывали, что падежи нельзя отделять от предлогов, поскольку те часто входят даже в морфологический состав слова (ср. местный падеж в русском языке или творительный в латышском), другие объясняли, что принцип оппозиций всё же значим, но в многочленных категориях могут быть и неоппозиционные члены. Это преимущественно падежи, склонные выражать обстоятельства предшествования действию.

Если применить принцип оппозиций, то и звательный падеж в литовском языке остаётся в системе падежей, и можно объяснить, почему в других языках нет звательного падежа и почему к кому-либо обращаются именительным падежом. Опыт общего языкознания показывает, что в системе систем нет отдельных морфологических форм; необходимо ответить на вопрос: если звательный падеж — не падеж, то что же он такое?

Принцип привативных оппозиций замечательно подходит для бинарных и тринарных категорий. Оппозиции времён прошедшего времени и наклонений в литовском языке первым установил Йонас Яблонскис. Можно полагать, что осмыслить литовские виды глагола и сформировавшиеся на их основе времена Яблонскису помог Янис Эндзелин своим талантливым трудом «Латышские предлоги» (Латышские предлоги. 1905–1906). В эпоху расцвета исторического языкознания лишь талант и смелость Эндзелина, позволившие ему выделиться среди всех, дали возможность показать, что грамматическое значение имеет не только форма слова, но и предлоги, и контекст. В возрасте 32 лет он планировал представить первую часть этой работы для защиты на степень магистра,

308

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

а вторую — на степень доктора. Но учёному с оригинальным мышлением пришлось нелегко: защиту магистерской работы с перерывом растянули на целых два дня, а докторской степени за вторую часть он не получил. Доктором Эндзелин стал лишь пять лет спустя, защитив новую работу «Славяно-балтийские этюды» (Славяно-балтийские этюды). См. статью С. Клавины «Малоизвестные страницы академической биографии Яниса Эндзелина до 1940 года» (Jāņa Endzelīna akadēmiskās biogrāfijas mazzināmas lappuses līdz 1940. gadam).

Оппозицию прошедших времён Яблонскис установил, учитывая вид и отношение действия к моменту речи. Глагол несовершенного вида ėjo может обозначать как однократное, так и многократное действие (немаркированный член оппозиции), а глагол совершенного вида nuėjo — маркированный член; значение однократности выражено приставкой. Яблонскис не создавал такой грамматической теории, но она просматривается в многочисленных языковых примерах. Он усматривал оппозицию простого прошедшего времени частотному прошедшему не только в повторяемости действия, но и во времени. Поэтому Бальчиконис и удивлялся, что Яблонскис писал грамматику для средних школ, а получилась она для высших. Казис Улвидас в 1922 г. назвал грамматику Яблонскиса научной (Mūsų kalba, 1975, № 3).

Простые времена литовского глагола прекрасно описаны во втором томе трёхтомной Lietuvių kalbos gramatikos Зельмы Думажюте. Нужно лишь внимательно прочитать и увидеть, как соотносятся прошедшие времена с моментом речи и как их значения связаны с видом. На основании многочисленных языковых примеров ей удалось показать противопоставление простого прошедшего времени прошедшему частотному. Без достаточных оснований авторы однотомной грамматики после рецензии Гирдениса и Жулиса переформулировали определение прошедших времён, вернув их понимание примерно к временам Казимераса Яуниса, хотя Думажюте доказала, что прошедшее частотное время не может выражать действие ближайшего прошлого, что прошедшим частотным нельзя…

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

Если лицо, наклонение и время — категории, присущие предикации в целом, то нельзя утверждать, что склоняемые причастия связывает с личными глаголами категория времени, поскольку личные глаголы могут выступать только в функции простого сказуемого, тогда как причастия всех времён, подобно прилагательным, бывают и согласованными определениями, и именными частями сказуемого; при опущенной связке причастие может принимать на себя функции простого сказуемого. Итак, даже посвятив изучению причастия всю жизнь, оказывается, не так-то легко дать ему безупречное определение. Антанас Клима предсказывает исчезновение причастий в литовском языке (с. 439). Это необоснованное предсказание. Из нейтральной речи никогда не исчезнут причастия в функции согласованных определений и именной части сказуемого. Но если мы будем равнодушны к своему языку, исчезнет или ослабнет их специфическое употребление: а) пересказная причастная речь (modus relativus), б) причастия после союзных слов, в) составные формы простого прошедшего времени перфектного значения, г) составная форма сослагательного наклонения (būčiau ėjęs), д) причастия после возвратных глаголов (sakosi sirgęs). Немало, правда?

Далее — проблемы местоимений. В книге Сабаляускаса написано, что вместе с Гирденисом можно удивляться подробным исследованиям местоимений Альберта Росинаса и его выводам: «Однако будущее покажет, что в классификации самого Росинаса [местоимений — A. P.] приемлемо, а что вызывает сомнения» (с. 257). Теперь уже можно кое-что сказать: вполне разумно было бы отнести к местоимениям и наречия местоименного происхождения, поскольку сам Росинас доказал, что они выполняют ту же дейктическую функцию, что и местоимения. То, что они не склоняются, — слабый аргумент. Местоимения, указывающие на признаки предметов, изменяются, как прилагательные; те же, что указывают на обстоятельства действия, могут быть неизменяемыми, как наречия.

Признавая лицо глагола категорией предложения, нельзя считать aš ir mes отдельными местоимениями, поскольку это не отдельные слова, а формы предикативной категории лица. Отпадает и теория Владаса Жулиса о том, что третьего лица не существует, поскольку в балтийских языках у него нет окончания. И при этом к нему совсем не придираются, доказывая, что третье лицо всё же существует, ведь «характеристику формы лица в отношении числа без труда может перенять и личное местоимение» (Kazlauskas 1968: 294). Наконец, прошедшее время русского языка и без специальных исследований показывает, что личные формы образуются и без личных окончаний (я делал, ты делал, он делал – мы делали, вы делали, они делали). Следовательно, aš ir mes во всех языках — не отдельные слова, а формы единственного и множественного числа категории лица глагола. Грамматика — такая вещь, что порой даже очень талантливые учёные не могут охватить её мыслью целиком.

В грамматике, написанной по-русски, без достаточных оснований появляется категория определённости / неопределённости (geras – gerasis). Не вполне понятно, почему в грамматиках, написанных по-литовски и по-английски, уже имеется только категория определённости (definiteness), хотя само объяснение не меняется. Если признак определённый, то он должен быть и неизменным, однако местоименные прилагательные образуют степени сравнения. Суффиксальные и сложные прилагательные не включаются в категорию определённости (medinis, vilnonis, juodberis, saldrūgštis; gerokas,

310

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

gerutis, minkštučiukas), хотя из-за выраженного признака они не образуют степеней сравнения и не имеют местоименных форм. Здесь уже возникла немалая путаница.

К неверным выводам приводит употребление терминов žymėtasis и nežymėtasis для обозначения членов оппозиции, когда неизвестно, что они означают. Лучший пример этого утверждения — процитированный Сабаляускасом аргумент Далии Текорене о том, почему у прилагательных (и причастий) не два, а три рода. Она рассудила, что формы мужского и женского рода семантически образуют маркированный член, «поскольку указывают на наличие значения рода, а третий является немаркированным, поскольку указывает на отсутствие значения рода» (с. 247). Но маркированный член — не семантически, а внешняя форма указывает на род. Согласуемые слова мужского и женского рода можно различить по окончанию: geras – gera, gražus – graži, mylimas – mylima, lauktas – laukta; формы gera, gražu, mylima ныне не имеют согласуемых окончаний. Их можно было бы считать немаркированным членом лишь в том случае, если бы они употреблялись и как согласуемые, и как несогласуемые формы, однако они так не употребляются и потому не входят в парадигму родовых форм согласуемых слов. Для сравнения можно привести глагольное третье лицо, не имеющее окончания, но употребляемое как в личных, так и в безличных предложениях.

В книге Сабаляускаса описано очень много талантливых людей и их значительных трудов. Мы восхищаемся работами Йонаса Пальониса, Аудроне Каукиене, Бонифаца Стунджи, Дангуоле Микуленене, Регины Коженяускене, Эмы Гениушене, Витаутаса Виткаускаса и других, но разве возможно обо всех них написать хотя бы по предложению даже в столь пространной рецензии? Кстати, Коженяускене не занималась никакой административной работой, а из-за неблагоприятных жизненных обстоятельств была вынуждена редактировать чужие работы в издательстве Вильнюсского университета и лишь в свободное время заниматься тем, к чему лежала душа. Посвятив себя науке, она работает очень продуктивно, у нее есть значительные публикации и после 2010 года.

На с. 120 говорится: «В качестве весомой заслуги Урбшу следует отметить, что по его инициативе в Вильнюсском университете была собрана огромная картотека этимологического словаря литовского языка, без которой в будущем невозможно представить подготовку этого столь важного труда нашей лингвистики» (с. 120). Но готовится ли этот труд, а если нет, то какова судьба картотеки?

Вероятно, искать происхождение слов — интересная творческая работа. Давным-давно, очень давным-давно, в солнечный летний день мы с Паулаускасом отправились прогуляться вдоль Нериса в сторону второго пляжа Валакупяй и издали увидели идущего навстречу Сабаляускаса, который, перекинув пиджак через плечо, улыбался. Встретив его, мы спросили, почему он такой веселый. А он ответил: Я выяснил этимологию слова «вошь». Само объяснение давно забылось, но в памяти сохранился образ улыбающегося человека на фоне леса.

Предлагалось не одно объяснение происхождения названия Литва. Наиболее убедительным кажется предположение Салиса связать его с корнем глагола lieti (с. 416), тогда как происхождение от военного сопровождения не слишком достоверно (с. 172). Отряды литовского войска ездили верхом далеко и широко не по Исландии, а по славянским землям: один князь поил коней в Черном море,

Recenzijos / Reviews

311

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

другой пообещал не нападать на Москву, если ее князь склонится перед ним до земли на холме у города (отсюда и Поклон гора). Туристам гиды в Угличе рассказывают, какими страшными были литовские разбойники, как долго они держали город в осаде и опустошали его окрестности. Находясь там, с удивлением думаешь о том, как же нужно было проскакать тысячи километров, и понимаешь, что название самой Литвы могло возникнуть не от слова лимба, а, наоборот, от названия Литвы могло появиться и ругательство, употребление которого исследовал Владимир Топоров (с. 491).

Есть в России земля Орловская, Равнина, сплошная равнина. Увидел там издали деревушку, Почему-то названную Litva.

(Эдуарда Межелайтиса. Цитируется по памяти)

Казис Улвидас — талантливый лингвист. Значение его работ превосходно охарактеризовал Сабаляускас во втором и третьем томах этого исследования, в энциклопедии литовского языка. Но кто способен понять и раскрыть своеобразие таланта и характера Улвидаса? Кратко можно сказать, что его научные интересы ограничиваются изучением наречий и культурой речи, однако благодаря этому с огромной силой таланта он проникал в самые глубины языка.

Улвидас работал не спеша, но глубоко вникая в суть исследуемого явления. Неизменяемые части речи в первых грамматиках литовского языка появились не как отдельная работа, а как предыстория исследования наречий. Прекрасно владея латынью, он изучил всё, что было написано с самого начала о неизменяемых частях речи. Если бы так поступали и другие лингвисты, их научная деятельность была бы гораздо плодотворнее. Например, не пришлось бы защищать даже две хабилитационные диссертации и всё же оставлять в современном литовском языке исторический средний род согласуемых слов. Неизбежно столкнулись бы с утверждением Даниэля Клейна: «Сколько родов имеет существительное, столько же имеет и прилагательное».

Улвидас старался прочесть всё и хотел составить исчерпывающую картотеку наречий. Когда одному стало трудно её пополнять, в 1959 г. он пригласил в Институт свою бывшую студентку Елену Валиулите и поручил ей собирать наречия из картотеки «Словаря литовского языка». Она целый год собирала для Улвидаса примеры. Трудно представить, как эти примеры нужно было классифицировать, однако классификация была выполнена, диссертация защищена, опубликовано много статей об адвербиализации падежных и предложных конструкций, но всё это не уместилось в трёхтомной грамматике. Всю совокупность исследований Улвидаса о наречиях можно увидеть лишь в сборнике, составленном Валиулите, «Наречия литовского языка» (2000 г.). Не меньший том можно было бы составить и из его опубликованных текстов о культуре речи, которые он много лет читал по радио. Институт литовского языка должен включить подготовку такого тома в свои планы, поскольку он раскрыл бы ещё более широкую панораму научных интересов Улвидаса.

312

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

Улвидас был не только талантлив, но и необычен: вчера он мог сказать одно, а сегодня уже не помнить этого. Я испытала это на себе. Соблазнённая Юозасом Пикчилингисом, я выбрала для дипломной работы тему вида. Возможно, предложив эту тему, Пикчилингис хотел проверить меня — не стану ли я переписывать у Паулаускаса, ведь знал, что тот пишет диссертацию о префиксальном словообразовании глаголов. Поскольку я никогда в жизни ничего не переписывала, то воспользовалась только библиографией Паулаускаса и выбрала из неё работы авторов, которых интересовал исключительно глагольный вид как грамматическая категория.

Из статьи Скарджюса «Виды и их употребление» (Skardžius 1936) я поняла, что Скарджюс (с. 397–410) не удовлетворился тем, как виды описал Яблонскис. Из Германии он привёз новые идеи. Я слышала только фамилию Леонардаса Дамбрюнаса (с. 429–435). Дипломную работу я строила по методике, предложенной Яном Сфаревичем, потому что только специалист по латинскому языку мог понять, насколько тесно виды связаны с временами. Ему и было интересно, как то, что выражают формы латинских времён, можно передать в литовском языке средствами словообразования (см. Safarewicz 1938). Я не отрицала грамматической функции приставки, не вмешивалась в её словообразовательную роль и описывала виды в связи с временами. Приглашённая рецензировать Галнайтите критиковала без пощады, но я защитилась и понравилась Балчиконису, который и определил очень высокую оценку моей дипломной работы.

Окончив учёбу, я осталась без работы, поскольку у мужа было восемь лет трудового стажа в Институте литовского языка и литературы. Когда появилась временная вакансия, меня приняли на работу в отдел грамматики, которым руководил Улвидас. Он принял меня очень радушно: похвалил за отличную дипломную работу, обещал позаботиться и о моём будущем. Паулаускас сам никогда не хвастался, поэтому не мог хвалить и жену. Видимо, он поговорил с Пикчилингисом, иначе откуда бы тот узнал, что я писала дипломную работу о глагольных видах? Эту же тему Улвидас поручил мне писать и в Институте. Я начинала не с нуля, поэтому умела работать. Тогда же я прочитала и опубликованную на английском статью Дамбрюнаса, которую он называл тезисами будущей более крупной работы, «Verbal Aspects in Lithuanian» (Lingua Posnaniensis, 1959, nr. 7). Поскольку статья была написана по-английски, термины не вызывали сомнений и не вводили в заблуждение: Яблонскис видом называл то, что по-немецки называется Aspekt und Aktionsart — «вид и способ протекания действия». Яблонскис прежде всего делил все глаголы на глаголы несовершенного и совершенного вида, а затем подразделял их ещё подробнее: глаголы несовершенного вида — на однократные и многократные, а глаголы совершенного вида — на «1) моментальный вид, 2) начинательный вид, 3) конечный (завершительный) вид, 4) ослабительный вид» (Jablonskis 1957: 292–293).

Скарджюс стремился усовершенствовать представление Яблонскиса о видах. Он утверждал, что в определении Яблонскиса «понятие вида ещё не раскрыто — оно гораздо шире. В действительности вид (нем. Aktionsart, фр. aspect, рус. вид) — это тот способ [выделено мной. — А. П.], которым протекает процесс или осуществляется действие» (Skardžius 1936: 51). Но термин Яблонскиса veikslas — это не немецкое Aktionsart, а Aspekt. Сам…

Recenzijos / Reviews

313

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

Скарджюс дальше виды не исследовал, а побудил к этому Дамбрюнаса. Тот, проявив некритичность, в более объёмной работе заменил литовский термин Яблонскиса veikslai международным термином aspektai, а немецкий термин Aktionsart назвал термином Яблонскиса veikslai. И в 1960 году издательство «Литовская энциклопедия» в Бостоне выпустило 160-страничную книжку Леонардаса Дамбрюнаса со всеми приложениями — Lietuvių kalbos veiksmažodžių aspektai. В ней сопоставляются виды литовского и польского языков, а также использован метод Сфаревича, позволяющий описывать виды в связи с временами. По правде говоря, превзойти Яблонскиса не так-то легко. И после этих работ его концепция не была усовершенствована, а лишь немного испорчена: значение вида приписали прошедшему частотному времени.

Один побудил, другой написал, получил высокую оценку Скарджюса и награду журнала Aidų, похвастался этим в предисловии, а Сабаляускас переписал и в свою книгу (с. 431–432). Вот так порой и складывается история с оценками и похвалами.

За те годы в Институте я очень многому научилась. Я увидела, что грамматика — чрезвычайно интересная область работы, а изучение видов позволяет глубже вникнуть и в грамматическую семантику глагола (транзитивность), и в значения времён, и вообще во всю грамматическую науку. Я написала четыре авторских листа, библиография насчитывала более двухсот позиций, поскольку теоретической литературы было поистине неисчерпаемо много. (Не зря Маслов предлагал считать аспектологию отдельной отраслью языкознания.) Машинистки перепечатали работу, и её передали на обсуждение. Существенных замечаний не поступило. Только после обсуждения Витаутас Амбразас спросил: «И что же теперь будет? В планах по грамматике эта тема отведена Галнайтите». И вот в чём проявлялась потрясающая необычность Улвидаса: он нисколько не растерялся и предложил мне договориться с Галнайтите, поскольку она уже защитила диссертацию. Ну уж нет! Слабый аргумент — что она старше и уже защитилась. Но как руководитель отдела грамматики, да и весь старший коллектив, могли не видеть плана и позволить мне целый год писать работу на тему, отведённую другому автору? Я ушла из Института, не оставив ни одной страницы, и никто не спохватился о моей работе. Ну и ладно: что было, то прошло.

Но не прошло бесследно. Два года проработав редактором научной и технической литературы, я подала написанную в Институте работу в качестве реферата в аспирантуру Вильнюсского университета. Её начальник сказал, что за всё время своей работы не видел ничего подобного. Рецензент Витаутас Мажюлис тоже оценил её «очень хорошо». После поступления нужно было утвердить тему. На кафедре к изучению видов тогда относились весьма скептически. Но Казлаускас произнёс решающую фразу: «Если есть кому руководить, пусть пишет». А Пикчилингис, заведующий кафедрой, сказал: «Формальный руководитель будет, а она напишет и без руководителя».

Рецензируя книгу Сабаляускаса, я невольно рассказываю о фактах своей научной биографии, потому что на эту нить можно нанизать немало описанных Сабаляускасом личностей и их работ. В Литве никто и не знал, что в середине и второй половине XX века исследования видов были весьма актуальны в других странах. Лишь позднее люди почувствовали, как из-за рубежа потянулись стажёры, изучавшие виды балтийских языков. Первым был профессор Университета Глазго Виктор Холттум. Странно, но приятно, когда тебя…

314

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

ещё только ассистенткой, поручает руководить стажировкой профессора. Целый месяц мы сидели вместе в читальном зале профессоров ВУ. Он изучал и литовский язык, и занимался переводом моей только что защищённой кандидатской диссертации, а уезжая сказал: «Если бы не ваша работа, моя стажировка была бы бессмысленной».

В 1980 г. я познакомилась с необыкновенным учёным и человеком Юрием Степановым (с. 510–513). Позднее, общаясь с ним, я поняла, почему Вильнюсский университет лишь в 2003 г. присвоил ему звание почётного доктора, хотя Степанов заслужил его и раньше. Он очень любил Литву и её людей, после событий 13 января вышел из партии.

В 1968 г. Степанов был оппонентом первой защищавшейся в Литве докторской диссертации Йонаса Казлаускаса. После смерти Казлаускаса он почувствовал, что потерял больше, чем друга; отдалился, а может быть, его и немного отстранили от Вильнюсского университета, но он продолжал растить молодых учёных для Литвы, проводил отпуск в усадьбах сельских жителей. В 1979 г. вышли, по его мнению, две значительные книги: Амбразаса Lietuvių kalbos dalyvių istorinė sintaksė и Пауляускене Gramatinės lietuvių kalbos veiksmažodžių kategorijos. Поэтому, когда Регина Венцкуте попросила его, он согласился стать оппонентом моей диссертации. Самое интересное, что на заседании кафедры возмущались: «Раньше Пауляускене придиралась к Галнайтите, а теперь осмелилась наброситься и на Жулиса; главу о категории лица нужно убрать» (Гирденис, лучший друг Жулиса, не проронил ни слова). Но я не из тех, кто покорно подчиняется. Поэтому я победила: Степанов считал иначе: «О категории лица написано лучше всего в мировой лингвистике».

Степанов удивил и тем, что утром, встреченный Региной Венцкуте на вокзале, поехал не отдыхать в гостиницу, а к нам домой и, не снимая пальто, предложил мне вместе написать доклад для будущей конференции балтистов в Риге. Мы написали доклад (Пауляускене, Степанов 1985: 17–24).

Когда его спросили, какой благодарности он хотел бы за хлопоты оппонента и поездку из Москвы, Степанов попросил устроить ему отпуск в деревне. Я поселила его в Швендрюбе, у самого Раигардской долины, в прекрасной усадьбе, где ещё до войны от дождя когда-то укрывался Микалоюс Константинас Чюрлёнис, куда не раз приезжал композитор Балис Дварионас, где жил Бальчиконис, собирая песни Друскининкая, где во время экспедиций жила и я, и где я поселила Йохена Ранге (с. 602–607).

Когда в середине отпуска Степановых я навестила их, они с женой Лилией радовались, что никогда ещё не отдыхали так прекрасно: у них было две отличные комнаты и еда, приготовленная умелой хозяйкой; они ходили через лес и вдоль Немана в Друскининкай, бывали на концертах в доме Чюрлёниса; директор Друскининкайской I средней школы Витаутас Базис возил их на машине по Южной Литве. Нам ещё оставалось прогуляться по тропе Чюрлёниса и душевно поговорить. Главное, что те знаменитые люди, с которыми мне довелось встретиться, оставались друзьями на всю жизнь. В сборнике, посвящённом юбилею Степанова, Kalba ir kultūra: Faktai

Recenzijos / Reviews

315

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

и ценности были помещены только заказанные статьи по исследованным им проблемам. Я была счастлива, что меня пригласили в круг его друзей.

Изучение видов глагола привело ко мне и японку Эйко Сакураи. Сабаляускас знает, что она слушала лекции Бонифаце Стунджи о прусском языке (с. 724). Но разве можно знать всё? Откуда тебе узнать, что её профессор, получив книгу Пауляускене, послал свою ученицу изучать виды глагола? Об этом можно лишь догадываться по публикациям. Но не так-то просто узнать, что и после учёбы Сакураи много раз, оставляя маленьких детей бабушкам, приезжала в Литву, останавливалась не в гостинице, а в доме Пауляускасов; что Пауляускене при желании могла надеть кимоно; что никто в Японии не говорит и не пишет по-литовски так хорошо, как Сакураи. На вопрос, почему она до сих пор только ассистентка, а не профессор, она очень тихо ответила: «Мужчины не позволяют. Японка должна быть скромной и послушной, первой в дверь она не входит». Теперь её дети уже подросли: сыну Наото одиннадцать лет, дочери Акане — восемь, а сыну Кэнто — четыре, и Сакураи ещё обещает не раз побывать в Литве.

И всё же от первого лица я хотела бы поговорить о двух выдающихся литовских языковедах — Зигмасе Зинкявичюсе и Алексе Гирденисе.

Моё поколение помнит Зигмаса Зинкявичюса как прекрасного преподавателя. Теперь мы гордимся тем, что были учениками Бальчикониса, а тогда считали Зинкявичюса лучшим преподавателем, а историческую грамматику — самой интересной наукой. Мы ещё не догадывались, что со временем чрезмерная преданность науке, доставляемые ею почёт, награды и всевозможные премии, желание повсюду быть первым могут действовать на человека как наркотики. Зинкявичюс целиком растворился в науке, занимаемых должностях, лавине почёта и уважения как в Литве, так и за рубежом. Об этом с большим уважением написано в книге Сабаляускаса. Зинкявичюс талантлив и трудолюбив, но сейчас невозможно охватить и оценить всё написанное им. Так Римвидас Шилбайорис говорил и об Эдуардасе Межелайтисе: Талантливый Межелайтис, но он бьёт мощным фонтаном посреди площади, и невозможно должным образом оценить его в целом.

Я очень внимательно прочитала книгу Зинкявичюса Lietuvių kalbos istoriją от первой страницы до указателей, поскольку готовилась писать о первых грамматиках литовского языка. Мне известна и предыстория этого исследования Зинкявичюса. В 1964 г. кафедра литовского языка ВУ вместе с Институтом литовского языка и литературы АН задумала написать Lietuvių kalbos istoriją и завершить её к 1970 г. Но авторы больше заботились о своих докторских (габилитационных) диссертациях и так и не приступили к запланированной работе. В те времена планы требовалось выполнять. Поэтому 8 февраля 1968 г. на заседании кафедры (протокол № 314) решили отделиться от Института и написать две научные работы, которые заменили бы запланированную Lietuvių kalbos istoriją и одновременно стали бы учебниками для студентов вузов. Палионису поручили написать Lietuvių literatūrinės kalbos istoriją. Он написал и издал свой учебник в 1979 г. Затем, доработав его и немного изменив заглавие, в 1985 г. он представил студентам Lietuvių rašomosios kalbos istoriją.

316

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

Второй была задумана коллективная работа Историческая грамматика литовского языка. План был таким: I. Введение и библиография (3 авт. л. — Казлаускас); II. Фонетика: 1) вокализм, 2) ударение (8 авт. л. — Гирденис), 3) консонантизм (3 авт. л. — Зинкявичюс); III. Морфология: 1) существительное (5 авт. л.), 2) местоимение (2 авт. л.), 3) числительное (1 авт. л.) — Мажюлис, 4) прилагательное (2 авт. л.), 5) неизменяемые части речи (1 авт. л.) — Зинкявичюс; 6) глагол (5 авт. л.) — Казлаускас.

Работа должна была иметь характер учебника, с системой параграфов; литература указывалась бы в тексте, срок завершения — 1970 год.

Обсуждение и защита докторских диссертаций Казлаускаса и Зинкявичюса явно мешали им писать запланированную кафедрой работу. Затем трагическая смерть Казлаускаса окончательно разрушила план. Лучше всего писать всё одному: что задумал, если жив-здоров, то и доводишь до конца. Зинкявичюс всё сделал один: обеспечил студентов учебниками по диалектологии и исторической грамматике, написал фундаментальный труд История литовского языка, затем сократил его до конспекта, а Рамуте Плиоплите перевела его на английский и отправила в большой мир.

Читая «Историю литовского языка» Зинкявичюса, я думал о разном, особенно когда дошёл до периода письменности. Одна из важнейших эпох древней литовской письменности (XVI–XVII вв.) была темой габилитационной докторской диссертации Палиониса; много лет он преподавал в Вильнюсском университете историю литовского письменного языка целиком, выпустил два варианта учебника по этой дисциплине, а вместе с Т. Бухене написал пространное введение о первых печатных грамматиках литовского языка для издания Института «Первая грамматика литовского языка» (1957). От Палиониса ожидали подробного анализа и оценки труда Зинкявичюса, но почему-то так и не дождались.

Нельзя считать описание современности историей. Каждый, кто жил в описываемое время, знает, каким оно было. Не нужно было заниматься политиканством: писать о реформах Горбачёва, деятельности Бразаускаса и Берёзова. О исследователях литовского языка следовало дать написать Сабаляускасу. Тем более что здесь встречаются вещи, непостижимые здравым смыслом. Например, Альбертас Росинас с 1989 г. уже был профессором кафедры балтийской филологии Вильнюсского университета, а в 1991–1996 гг. — заведующим этой кафедрой. В VI томе вышедшей в 1994 г. книги Зинкявичюса «История литовского языка» он всё ещё работает в других учреждениях (с. 268). Что же тут произошло?

На с. 189 перечислены многие фамилии языковедов, заботившихся о культуре языка. И сделан весьма несправедливый вывод: «[...] полное безразличие властей к будущему литовского языка, смирение с его исчезновением в „эпоху коммунизма“ сводили на нет все эти усилия». Очень больно читать эти строки. Ведь это неправда! В «Истории литовского письменного языка» Палиониса всё совсем иначе: после войны выросло новое поколение талантливых писателей, было введено обязательное среднее образование, в редакциях газет и журналов, в книжных издательствах работали квалифицированные стилисты, радио, телевидение и театр заботились о правильности языка. Поэтому литературный язык в то время достиг высшей степени совершенства. Интересно, что теперь думает Зинкявичюс? Неужели власти независимой Литвы очень

Recenzijos / Reviews

317

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

заботятся о культуре языка? Неужели лучше, когда литовский язык напичкан всякими неадаптированными заимствованиями, а никакого нормирования языка совсем не видно?

Уже в 1994 году было ясно, что происходит с литовским языком, а Зинкявичюс всё равно предлагает в последнем предложении на обложке книги: «В будущее нужно смотреть оптимистично». Закрыв книгу на этой фразе, хочется обратиться к словам Винцаса Миколайтиса-Путинаса: «Чистый оптимизм звучит для меня как ложь». Алексас Гирденис говорил, что английский язык нанесёт литовскому языку больший вред, чем русский. Видимо, они с Йёрундюром Хильмарссоном, играя в шахматы, говорили об этом призраке английского языка (с. 637), но неизвестно, причинил ли он исландскому языку столько же вреда, сколько литовскому. Исландцы — свободный народ, а мы, освободившись от одной виселицы, добровольно суём голову в петлю другой.

В самом начале литовского национального возрождения Гирденис писал: «Каждый из нас сделал то да сё, но, наверное, не столько, сколько должны были и могли... Особенно больно становится, когда хорошенько подумаешь: что же хорошего ты сделал? Исследовал язык, в особенности жемайтский язык этого края (и прежде всего Мажейкяйский), но стало ли кому-нибудь от этого лучше или хотя бы интереснее жить? Ученики отсюда всё реже выбирают путь филолога (город или местечко — не то место, где пробуждается интерес к родному языку и родной культуре людей, а сколько талантливых детей может родиться теперь в деревне, где храбро пьют?)» (Gimtoji kalba, 1990, № 10, с. 1–2).

Люди такого дарования, как Алексас Гирденис, рождаются, наверное, раз в столетие. Поэтому ему было нелегко выбрать специальность: он мог достичь вершин в любой науке и искусстве. Как он играл на скрипке! Какой у него был голос! Выбрав изучение языка, он всё же не расставался с лирикой и анализом гекзаметра. Не знание языков увлекло его в стажировки по университетам мира — скорее, это он привёз мир к себе. Самостоятельно выучив древнегреческий язык, он смог исследовать его просодию и оппонировать работе Миндаугаса Строкиса. Способности к математике и физике пригодились ему в лаборатории экспериментальной фонетики; из инженера Виды Жилинскене Гирденис вырастил самостоятельного исследователя литовского языка (с. 291–293). Все публикации Гирдениса рассмотрены в книге Сабаляускаса; там также написано: «Сегодня можно говорить о лингвистической школе Гирдениса: диссертации защитили более тридцати литовских и латвийских языковедов, которыми он руководил» (с. 189). Кто мог бы сказать, сколько времени Гирденис вложил в научные труды других людей, как старался вырастить языковедов, способных продолжить то, что он сам так талантливо начал? Хотелось бы написать о нём гораздо больше: ведь мы вместе жили и работали. Здесь можно лишь добавить, что, беседуя с тобой, он никогда не поглядывал на часы, показывая, что торопится и что твой разговор ему неинтересен.

Три тома «Трудов по языкознанию» Гирдениса заслуживают отдельного внимания. В конце каждого тома помещён «Диалог», где можно прочитать и о взглядах самого Гирдениса на языкознание. Он чувствовал силу своего таланта, но не хотел хвастаться. На обложке первого тома мы видим Гирдениса с Балчиконисом, улыбающимся так, как он улыбался только с друзьями в деревне или навещая литовцев, живущих в Беларуси. Я попросил Гирдениса

318

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

написал воспоминания о Балчиконисе. Он отказался это сделать: «ещё кто-нибудь подумает, что я хвастаюсь». Это правда, ведь, рассказывая о других, неизбежно рассказываешь и о себе. Настоящий парадокс: самый талантливый литовский языковед XX века получил лишь две коллективные государственные награды: одну — за учебники для средней школы, другую — вместе с авторами однотомных грамматик. И не нашлось ни одной работы Гирдениса, достойной научной премии Литовской Республики.

Зинкявичюс писал о себе. В таком случае автор возвышается над всеми, а остальные, пусть даже их хвалят, сами собой умаляются. Было бы полбеды, если бы в этом сочинении не было сплетен и досадных ошибок. Коллегу Владаса Бартусевичюса он переименовывает в Винцаса; на заседании, где обсуждается доклад Зинкявичюса, вместе с Кабелкой сплетничает о Юлии Жукаускайте, которая, по сведениям Кабелки, слушала Скарджюса, спрашивая, как правильно говорить: Звёзды сияют на небе или на небе? А Скарджюс ответил: «Тебе, барышня, на погонах» (Zinkevičius 1999: 149). Неужели Скарджюс, всю жизнь заботившийся о культуре речи, мог так ответить на вполне разумный вопрос? Высмеивая Жукаускайте, собеседники показали, что и сами не знают: можно сказать и так, и эдак — в зависимости от того, как понимать это небо: как крышу над головой или как пространство, полное звёзд.

Понятно, что издать труды Буги сложнее, чем труды Яблонскиса. Но Палионис издал то, что было нужнее всего в то время: грамматики Яблонскиса. Зинкявичюс хвастается, что рассказывал по радио о двух томах Собрания сочинений Яблонскиса: первый том составили статьи о исправлении речи, а второй — учебники (с. 184). Но на самом деле в первый том Собрания сочинений Яблонскиса вошли не статьи, а грамматики, синтаксис, учение о падежах и предлогах, работы, которые сам Яблонскис не считал учебниками; статьи находятся во втором томе. В 1925 году Яблонскис написал краткое изложение грамматики 1922 года и лишь с оговорками предложил его в качестве учебника для старших классов средней школы, однако Палионис не включил это краткое изложение в Собрание сочинений.

Нетрудно и запомнить, что содержится в двух томах Собрания сочинений Яблонскиса, а если не помнишь — проверить. Но Зинкявичюс нисколько не чувствует ответственности за то, что пишет. И лучший редактор издательства не проверил текст, потому что его писал академик. Обнаружив примеры такой невероятной поверхностности, начинаешь сомневаться и в некоторых научных утверждениях.

Теперь предоставляется слово Сарме Клявиня.

265 страниц книги (с 463-й по 728-ю) Сабаляускас посвятил зарубежным языковедам, преподававшим литовский язык, изучавшим его и использовавшим его факты в своих работах; он определяет значение их исследований для литуанистики, балтистики и индоевропеистики. Разумеется, автор признаёт, что к концу XX и началу XXI века историческое сравнительное языкознание уже достигло своих целей, а литовский язык как древнейший индоевропейский язык стал менее востребованным, поскольку теперь преобладают новые направления синхронного языкознания. Однако он по-прежнему важен для этимологии, типологии языков и других областей языкознания.

Recenzijos / Reviews

319

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA K̦LAVIN̦A

Сабаляускас описал немало языковедов из самых разных стран мира (Европы, Азии, Америки, Австралии и др.), выучивших литовский язык и исследовавших его в том или ином аспекте. В его книге, представляющей собой подробную энциклопедию, можно найти ценные сведения об этих людях и странах. В рецензии мы упомянем лишь некоторых из них.

Естественно, что среди иностранцев первыми Сабаляускас описывает языковедов родственного народа — латышей. Сейчас в Латвии нет такого языковеда, который мог бы дать литовскому языкознанию и балтистике в целом столько же, сколько некогда дал Янис Эндзелин. Однако сравнительная традиция изучения балтийских языков здесь не исчезла. До Второй мировой войны, когда в Латвийском университете работал Янис Эндзелин и существовало отделение балтийской филологии, многие балтисты отправлялись учиться в Ригу; в середине XX века направление их поездок изменилось, поскольку Вильнюс стал центром балтистики. В Вильнюсском университете учились уже не только латышские языковеды. И среди латышей немало тех, кто защищал здесь диссертацию или участвовал в совместных исследованиях балтийских языков, например в составлении Атласа балтийских языков.

В этой книге Сабаляускас прежде всего знакомит читателей с теми латышами, которые сформировались как балтисты под руководством вильнюсских профессоров Винцаса Урбутиса, Витаутаса Мажюлиса, Алекса Гирдениса, Зигмаса Зинкявичюса и Александраса Ванагаса. Первым аспирантом Вильнюсского университета был Реинис Бертул, родившийся в деревне Пипирай Акмянского района (1937–994). В 1962 году он поступил в аспирантуру Вильнюсского университета и исследовал лексические отношения латышского и литовского языков. На эту тему он писал статьи. Свои литуанистические труды он публиковал и в латышской прессе. Поскольку Сабаляускас сам переводил латышскую художественную литературу на литовский язык, он не забывает и о том, что Бертул переводил литовскую художественную литературу на латышский. Талантливые языковеды из разных стран обладали и литературными способностями: переводили, изучали художественную литературу, писали стихи и рассказы.

В Латвийском университете Бертул преподавал литовский язык наряду с другими дисциплинами. Позднее в Вильнюс на учёбу отправились уже его ученики. Петерис Ванагс в 1982–1984 годах был студентом Вильнюсского университета, в 1985–988 годах — аспирантом этого университета и наконец защитил здесь докторскую диссертацию. Альбертс Сарканис — не только лингвист, но и дипломат. Как лингвист он интересовался латышскими диалектами и контактами латышского и литовского языков. В 1993 году Сарканис защитил в Вильнюсском университете докторскую диссертацию по экспериментальной фонетике диалектов. А Лаймуте Балоде (Анелаускайте) своими корнями принадлежит обоим нашим народам. Она окончила Вильнюсский университет, но также два года училась и в Латвийском университете. Сейчас она работает в университетах Риги и Хельсинки, где преподаёт оба балтийских языка, исследует ономастику балтийских языков и участвует в составлении словарей.

Сабаляускас описывает и исследования в области латышистики, в которых без литовского языка просто не обойтись, например «Историческую фонетику латышского языка» (1993) Марты Рудзите, двухтомный «Этимологический словарь латышского языка» (1992) Константина Карулиса, труды Антона Брейдака. В этой замечательной энциклопедии мы найдём также Айну Блин-

320

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

исследования Кеноса, Бениты Лауманес, Дайны Нитиня, Ожарса Бушса, Даце Маркуса, Валентины Скуини, Бригиты Бушмане, Анны Стафецки, Лидии Лейкумы и других — с указанием того, что в их работах важно для литуанистики. Просто поразительно, насколько хорошо Сабаляускас знает языкознание соседних стран, как глубоко он вникает во всё, что может привлечь других лингвистов своим методом или объектом исследования. Например, исследование детской речи «От пяти месяцев до пяти лет» (1982), выполненное латышской эмигранткой, профессором Стокгольмского университета. Наша профессор и, воспитывая своих детей, сумела выполнить нужную и очень интересную лингвистическую работу.

Внимание славистов к литовскому языку, возникшее во второй половине XIX века, сохраняется до сих пор. Об этом свидетельствует и подробный анализ Сабаляускасом трудов русских, украинских, польских, чешских и болгарских лингвистов (482–568). С особым уважением и тщательностью описана деятельность русских балтистов, ведь москвичи Владимир Топоров, Олег Трубачёв и Вячеслав Иванов — действительно учёные весьма широкого профиля: лингвисты, фольклористы, мифологи, этнологи, исследователи литературы.

Для современного языкознания и литуанистики особенно важны труды двух выдающихся специалистов по теоретическому языкознанию — Татьяны Булыгиной и Юрия Степанова. Их исследования теории грамматики и теоретической грамматики, семантики и семиотики, сравнительного языкознания и философии языка — ценное наследие для исследователей разных языков. Литовские лингвисты могут гордиться их дружбой и вниманием; многие известные сегодня лингвисты Литвы благодарны им за руководство в начале научного пути. С большим уважением описаны труды старшего поколения петербургских балтистов (Юрия Откупщикова), младшего поколения (Алексея Андронова), а также украинца Анатолия Непокупного.

Особое место в описании Сабаляускаса занимают польские лингвисты, среди которых — биография Войцеха Смоциньского, выдающегося балтиста и индоевропеиста, его научный путь, издательская деятельность, связанная с лингвистическими журналами, бюллетенями и библиографиями, а также важнейший для литуанистики труд «Этимологический словарь литовского языка» (2007). Большие заслуги перед литуанистикой имеют Лешек Бендарчук, Михал Кондратюк и другие. Известны и чешские, болгарские балтисты.

Прекрасно представлены немецкие лингвисты, на родине которых в начале XIX века возникло сравнительно-историческое языкознание. Самый активный немецкий балтист нашего времени — Райнер Эккерт. В рассматриваемый Сабаляускасом период он опубликовал много важных для литуанистики исследований, рецензировал в немецкой печати важнейшие труды по литуанистике и до выхода на пенсию возглавлял основанный по его инициативе Центр балтистики при Грайфсвальдском университете. Сабаляускас, прекрасно знакомый с областями исследований этого учёного и его педагогической деятельностью, заключает, что последние два десятилетия были для Эккерта весьма успешными как в области балтистики, так и славистики (с. 573).

Очень ценен вклад немецкого индоевропеиста Вольфганга П. Шмида (с. 583–588) в науку о балтийских языках. Ему принадлежит идея, что Древней Европы (его термин)

Recenzijos / Reviews

321

ALDONA PAULAUSKIENĖ, SARMA KĻAVIŅA

центр гидронимии якобы находился в землях балтов. Он изучал прусский язык и языки Куршской косы, с 1985 года редактировал серию изданий Hydronymia Europea и вместе с Берновским был редактором и соавтором трёхтомного труда «Язык Куршской косы: исследования по историческому языкознанию и инструментальной фонетике одного умирающего диалекта» (1989–1999).

Особенно большие заслуги перед литуанистикой и балтистикой в целом имеет филолог широкого профиля, профессор Мюнстерского университета Фридрих Шольц (с. 591–599). Исключительно важен для нас его труд по исследованию балтийской литературы «Литературы народов Прибалтики. Их возникновение и развитие» (1990). Это исследование литовской, латышской и эстонской литератур, в котором выявляются особенности их формирования и связи с литературами соседних народов.

Для литуанистов чрезвычайно важна задуманная Шольцем в 1981 году публикация факсимиле перевода Библии Йонаса Бреткунаса — крупнейшего памятника литовской письменности XVI века. Он подготовил первоначальный издательский проект, позаботился о финансировании, и в 1991 году начали появляться результаты этой работы. Всего было издано четыре книги (1991–2002), подготовленные к печати Йохеном Дитером Ранге, Шольцем и Фридеманом Клуге. Следует отметить, что Сабаляускас с большим уважением к автору описывает все труды Шольца, хотя бы в какой-то мере связанные с балтистикой.

В Мюнстерском университете Шольц возглавлял Семинар славистики и балтистики, а позднее — Междисциплинарный институт балтийских исследований.

В Италии существуют достаточно сильные традиции балтистики: в 1931 году выдающийся итальянский лингвист Джакомо Девото начал издавать первый в мире журнал по балтистике Studi Baltici, выходивший до 1969 года. Приятно отметить, что в 1995 году в Пизанском университете был основан журнал Res Balticae. Самыми активными балтистами последних трёх десятилетий Сабаляускас считает Марию Терезу Адемоллио Гальяно, Гвидо Микелини и Пьетро Умберто Дини.

Мы, хорошо знающие Дини, испытываем к нему особую симпатию. Это не только великий учёный и полиглот, но и очень приятный человек. Восхищает интерес Дини к балтийским языкам и истории языкознания; его opus magnum «Балтийские языки» (Le lingue baltiche. Firenze, 1997) вышел на литовском и латышском языках в 2000 году, на русском — в 2002-м, а теперь переведён и на английский. Среди многих других его трудов выделяется «ALILETOESCVR: истоки балтийского языкознания» (ALILETOESCVR: linguistica baltica delle origini. Livorno, 2010, 844 p.). А сколько Дини сделал в области искусства и культуры! Он познакомил Европу с балтийскими народами, их прошлым и настоящим, перевёл множество прекрасных эссе и произведений художественной литературы (прозы и поэзии).

В рецензии невозможно перечислить даже самых важных исследователей и их труды. Остаётся лишь призвать читателей открыть книгу Сабаляускаса, в которой можно найти всё или почти всё, что связано с литуанистикой и балтистикой. История исследования литовского языка Сабаляускаса — замечательное наследие по истории языкознания для будущих поколений.

322

Acta Linguistica Lithuanica LXIX

Algirdas Sabaliauskas

Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. 1980–2010 m.

LITERATŪRA

Dėk žodį prie žodžio – turėsi žodyną. Atsiminimai apie kalbininką Juozą Balčikonį 2006: Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

Gimtoji kalba, 1990, nr. 10, p. 1–2.

Jablonskis Jonas 1957: Rinktiniai raštai 1. Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

Kazlauskas Jonas 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika. Vilnius: Mintis.

Kļaviņa Sarma 2012: Jāņa Endzelīna akadēmiskās biogrāfijas mzzināmas lappuses līdz 1940. gadam – Latvijas Zinātņu Akadēmijas Vēstis, A daļa, 5/6 nr. lpp. 5–18.

Mūsų kalba 1975, nr. 3.

Паулаускене Алдона, Степанов Юрий 1985: Универсальные категории в грамматике балтийских языков. – Baltu valodas senāk un tagad. Riga, lpp. 17–24

Pikčilingis Juozas 1982: Žodžio interviu. Vilnius: Mokslas.

Skardžius Pranas 1936: Veikslaı ir jų vartojimas. – Gimtoji kalba 4.

Safarewicz Jan 1938: Stan badań nad aspektem czasownikowym w języku litewskim. – Balticoslavica 3. Wilno.

Stang Christian S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen. Oslo – Bergen – Tromsö.

Степанов Юрий С. 1981: Имена. Предикаты. Предложения. Москва: Наука.

Urbutis Vincas 1978: Žodžių darybos teorija. Vilnius: Mokslas.

Zinkevičius Zigmas 1999: Prie lituanistikos Židinio. Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Эндзелин Янис 1905–1906: Латышские предлоги 1–2. Юрьев.

Įteikta 2013 m. spalio 8 d.

ALDONA PAULAUSKIENĖ

Vilniaus universitetas

Balio Sruogos g. 8-1, LT-10220 Vilnius, Lietuva

aldona.platuk [email protected]

SARMA KĻAVIŅA

Latvijas universitātes

Ozოლciema 24/1-112, LV-1058 Riga, Latvija

[email protected]

Recenzijos / Reviews

323