5. Рецензируемый словарь — долгожданный и нужный труд. Остаётся только порадоваться тому, что инженеры Вильнюсского завода вычислительных машин и Специального конструкторского бюро вычислительных машин взялись за такую огромную работу. СКЖ хорошо представляет современную литовскую терминологию вычислительной техники. Однако обширный материал словаря пока недостаточно нормирован и систематизирован. Этот труд — лишь хорошее начало работы по развитию терминологии вычислительной техники. Для составителей терминологических словарей по другим отраслям техники он может стать не только примером достойной подражания увлечённой работы, но и фундаментом, на котором можно начать возводить ещё более совершенные сооружения.

A. Kaulakienė

КНИГА О НАЗВАНИЯХ РЫБ

B. Laumane, Zivju nosaukumi latviešu valodā, Rīgā, 1973, 307 p.¹

Монография Бениты Лаумане весьма актуальна не только для латышской, но и, поскольку немало названий рыб унаследовано из глубокой древности, для балтийской и индоевропейской лингвистики и этногенеза. Эта монография — первое столь крупное исследование названий балтийских рыб.

Б. Лаумане отмечает, что П. Тыме, исходя из того, что лососи обитают только в бассейне Балтийского моря, а родственные названия встречаются в славянских, балтийских, германских, а также тохарских языках, пытался доказать, что прародина индоевропейцев находилась в Балтийском регионе. С этой гипотезой связан вопрос об аборигенах побережья Балтийского моря, которых автор упоминает в нескольких местах. Б. Лаумане, опираясь на мнение археологов о том, что балты или их предки переселились в окрестности Балтийского моря около XVIII в. до н. э.² и здесь установили связи с другими жителями юго-восточного побережья Балтийского моря — аборигенами, которые, по мнению автора³, возможно, были родственными балтам индоевропейцами, а также финно-уграми (с. 14).

Гипотеза о том, что упомянутые аборигены Прибалтики были индоевропейцами, чрезвычайно важна для вопроса об этногенезе балтов и индоевропейцев. В настоящее время некоторые особенно активно её поддерживают⁴. В мезолите Восточной Прибалтике были свойственны две культурные (и, по мнению Римантьене, этнические) группы: микролитическо-макролитическая и кундская. Микролитическо-макролитическая культура принадлежала Литве и отчасти Беларуси. Кундская культура была распространена на территориях нынешних Эстонии и Латвии, а в Литве охватывала лишь самый северный

¹ В рецензии из-за ограниченного объёма рассматривается только вопрос об аборигенах побережья Балтийского моря, поставленный в книге Б. Лаумане.

² В настоящее время археологи утверждают, что носители шнуровой керамики достигли Литвы к концу III тысячелетия до н. э.; см. R. Rimantienė, Pirmieji Lietuvos gyventojai (XI—IV tūkstantmetis pr. m. e.), Vilnius, 1972 (далее: Rimantienė PLG), с. 96.

³ Su nuoroda į: Л. В. Ванкина, Торфяниковая стоянка Сарнате, Рига, 1970, p. 140, 144—145, kur Sarnatės stovyklos radiniai datuojami III tūkst. pr. m. e. pirmą pusę ar vidurį, o gyventojai hipotetiškai laikomi indoeuropiečiais; plg. taip pat R. Rimantienės tvirtinimą, kad „apie kokį nors kultūrinį-etninį finougrų klodą Lietuvos akmens amžiaus medžiagoje, tuo labiau senųjų, vietinių, priešvirvelinės kultūros gyventojų priskyrimą finougrų gentims, negali būti nė kalbos“ (Žr. R. Rimantienė, Lietuvos akmens amžiaus šukinė puodų ornamentika ir finougrų klausimas, — Lietuvos istorijos metraštis. 1972 metai, Vilnius, 1973 (toliau: Rimantienė LIM), p. 26; plačiau žr. p. 5—26; taip pat žr.: Rimantienė PLG; Р. К. Римантене, Палеолит и мезолит Литвы, Вильнюс, 1971 (toliau: Римантене ПМЛ).

⁴ См. научно-популярные статьи А. Сейбутиса: Padavimai ir tikrovė, — Mokslas ir gyvenimas, Vilnius (далее: MG), 1971, № 5, с. 38—40; Vėlyvojo ledynmečio vietovardžiai, — MG 1971, № 10, с. 16—20; Kaip Nemunas į Vyslą tekėjo, — MG 1973, № 3, с. 28—30 и др.

260

область. Обе эти культуры связывают элементы маглемозской культуры⁵. По словам Р. Римантене, «население мезолита Прибалтики было явно европеоидным»⁶. Из микролитическо-макролитической культуры развилась культура раннего неолита верховьев Немана, а из культуры Кунда — Нарвская — Неманская культура⁷. Литовская керамика, первые изделия которой, по мнению Р. Римантене, появились, вероятнее всего, в конце IV тыс. до н. э., «входит в огромную культурную группу Южной и Восточной Прибалтики, простирающуюся от Западной Латвии до Ютландии»⁸, а «по многим другим признакам (по крайней мере, стоянки Западной Литвы) […] входят в более узкую Нарвско-Неманскую культурную область, существовавшую между этими реками»⁹. Существуют убедительные языковые данные в подтверждение мнения о близком родстве упомянутых культурных групп. Ведь так называемая гидронимия древней Европы (alteuropäische Hydronymie — термин Х. Крае) распространена и в Скандинавии¹⁰. Паюненас, обнаруживший множество гидронимов этого происхождения в Финляндии, считает их специфически балтийскими¹¹. В. П. Шмид указывает на особенность гидронимии древней Европы: она сосредоточена в бывшей и нынешней языковой области балтов¹². По мнению ученых, существует «балтийский политонический союз», в который, помимо балтийских языков, входят ливский и эстонский языки, севернокашубские, отдельные диалекты прибалтийских немцев, восточного Шлезвига и соседних островов датского языка, а также шведский и норвежский языки. Для этого союза характерно, что мелодическая корреляция тонов, кроме самих балтийских языков, является новым явлением для остальных «союзников»¹³. Отмечаются интересные параллели в словообразовании, семантике и т. д. между скандинавскими и балтийскими языками¹⁴.

Б. Лаумане, опираясь на мнение других исследователей, считает или склонна считать не одно название рыбы унаследованным от аборигенов побережья Балтийского моря. Важнейшие аргументы в пользу этого мнения — распространение рассматриваемых названий рыб во многих языках балтийского побережья и неясная этимология. Второй аргумент, по нашему мнению, неубедителен, и автор напрасно пользуется им некритически. По этой причине анализ некоторых названий рыб в монографии весьма противоречив. Например, в разделе о работах Б. Лаумане лат. sapals «leuciscus cephalus» считается производным с суффиксом -als и сопоставляется с лит. šapalas «то же» (с. 40), однако в основной части — о названиях рыб — автор, упомянув, что лат. sapals, sapalis и др. якобы родственны лит. šapalas, которые

⁵ Rimantienė ПМП 95–196.

⁶ Rimantienė PLG 95.

⁷ Rimantienė ПМП 196, plg. 176; Rimantienė PLG 95–96; plg. Rimantienė LIM 9–10.

⁸ Rimantienė LIM 20.

⁹ Ten pat.

¹⁰ См., например: W. P. Schmid, Zum litauischen Flußnamen Aitra, – «Baltistica», VII (1), Vilnius, 1971, с. 37–42; его же, Aura und Aurajoki, – «Baltistica», IX (2), Vilnius, 1973, с. 189–194; Heikki J. Hakkarainen and Matti Ruoh tula (Finland), Das Auftreten indogermanischer (alteuropäischer) Gewässernamen in Finnland (далее: Hakkarainen – Ru ohtula), – XIe Congres international des sciences onomastiques. Sofia, 28 juin–4 juillet 1972. Résumés des communications, Sofia, 1972 (далее: XIe Congres), с. 89.

¹¹ Hakkarainen – Ru ohtula 89.

¹² Wolfgang P. Schmid (BRD – Göttingen), Baltische Gewässernamen und das vorgeschichtliche Europa, – XIe Congres, p. 205.

¹³ См. Б. Лаумане, А. Непокупный, К постановке вопроса об атласе морской и рыболовецкой лексики Балтийского моря, – Baltistica, IV(I), Vilnius 1968 (далее: Лау-мане – Непокупный, – Baltistica), с. 69 и указанную там литературу.

¹⁴ Žr. Лаумане – Непокупный, – Baltistica, p. 69–78; Б. Лаумане, А. Непокупный, Балто-славяно-финские языковые параллели из области мореплавания и рыболовства, – Взаимосвязи балтов и прибалтийских финнов, Рига, 1970, p. 189–202 ir šiuose straipsniuose nurodytą literatūrą.

261

Лингвисты сопоставляют с санскр. s’aphara-h «cyprinus sophore»¹⁵, ниже пишут, что А. Герд указывает сходные названия в славянских, германских и финно-угорских языках и считает их все явлением общего субстрата, сформировавшегося в ареале Балтийского моря ещё в доиндоевропейский период¹⁶ (с. 213). Таким образом, исследовательница здесь даже не отстаивает высказанное выше мнение о том, что аборигенов следует считать индоевропейцами. Б. Лаумане не включила лат. sapals и лит. šapalas в списки общих балтийских названий рыб (см. с. 10–11 и 278). По нашему мнению, название šapalas действительно связано с языком, существовавшим на обширной территории балтийского побережья, однако нет никаких оснований не считать это название балтийским.

Рассмотрим ещё несколько примеров. Б. Лаумане, как и другие исследователи, считает лат. salaka (salaks) «osmerus operlanus» заимствованием из лив. salāk или эст. salakas (с. 101), а последние финские названия рыб, поскольку они не имеют надёжной финской этимологии, вслед за мнением В. П. Шмида склонна считать дофинскими по происхождению (с. 18)¹⁷. Э. Френкель, считая лат. salaka заимствованием из упомянутых ливского и эстонского соответствий, кроме того, связывает его с salata, -te «aspius aspius» или «aspius rapax», а также лит. salatis, salotė, celatis «т. е.»¹⁸. Однако Б. Лаумане не согласна с этим предположением: по её мнению, в таком случае пришлось бы признать, что лат. salata — якобы заимствование из прибалтийско-финских языков, то есть из ливского и эстонского. Правда, в карельских диалектах и финском языке встречаются похожие формы (ср. карел. диал. salat’t’i, фин. salatti «alburnus lucidus»). Однако, несмотря на это и удачно используя лингвогеографический критерий (заимствования из финских языков обычно распространены в меньшем ареале, чем рассматриваемое название), Б. Лаумане связывает лат. salata, salate, salāta, salāts; saluonis, saluozis, лит. salotė, salatis «aspius aspius» или «aspius rapax», а также латышский гидроним salates upīte и литовские названия озёр Salōtas, Salōtė, Salōtė, Salōtis с лит. диал. sālti «течь», прус. salus «ручей», приводя в качестве семантической параллели также лат. upītis, upietis «leuciscus indus» (с. 209). Это этимологическое открытие автора (другие лингвисты такой этимологии не предлагали); в монографии немало подобных открытий, что свидетельствует о хорошем языковом чутье Б. Лаумане.

От лит. диал. sālti, прус. salus или подобных слов следует производить и лит. sėliavà «coregonus albula», seliavà «т. е.», sėliova «такая озёрная рыба» и др. Б. Лаумане, считая лат. sēlava заимствованием из языков соседей, утверждает, что точно установить источник заимствования очень трудно, поскольку фонетически соответствующие формы, помимо упомянутого литовского соответствия, существуют в русских окрестностях Пскова и Новосокольников — селёва, а также в польском языке (зафиксировано в письменных источниках уже в XV в.) — sielawa19. По мнению автора, дальнейшее происхождение этих слов неясно: высказывались мнения о возникновении славянских названий из литовского языка

¹⁵ Со ссылкой на: K. Mūlenbachs, Latviešu valodas vārdnīca. Rediģējis, papildinājis, turpinājis J. Endzelīns (далее: LVV), III, Rīgā, 1928, p. 696; E. Fraenkel, Litauisches etymologisches Wörterbuch, Heidelberg, 1962–1965 (далее: LEW), p. 963.

¹⁶ Мнение А. Герда см.: А. С. Г е р д (ответ на анкету), – Лексичные балтизмы ў беларускай мове, Мінск, 1969, p. 9–10.

¹⁷ См. также: Лаумане – Непокупный, – „Baltistica“, p. 76.

¹⁸ LEW 759.

¹⁹ Это латышское название, несмотря на узкое распространение, могло бы быть родственным и литовскому названию: различие между литовским и латышским соответствиями заключается лишь в количестве гласного корня. Но противопоставление e: ē характерно и для литовского языка: помимо упомянутых sėliova, seliavà: sėliavà, ср. также гидронимы: с одной стороны, Seliovinaičiai (два озера), производимые от оз. Seliovinis (А. Ванагас, Lietuvos TSR hidronimų daryba, Vilnius, 1970 [далее: Vanagas], p. 76), которое, в свою очередь, происходит от упомянутого sėliova (Vanagas 158–159), а с другой — Šėliupis (Lietuvos TSR upių ir ežerų vardynas, Vilnius, 1963 [далее LUEV], p. 143).

262

и наоборот²⁰. Однако в действительности лит. sėliavā, sėliavā и др. — несомненно балтийского происхождения не только корень, но и суффикс. На основании данных славянских языков происхождение рус. селёва «уклейка, cyprinus alburnus» (по словарю Даля), селёва «aspus clupeoides» (побережье Чёрного моря, Кубань), белорус. селёва и польск. sielawa «уклейка» объяснить нельзя, а суффикс ава (-awa) и -ява чужд славянам (он характерен для балтийских, фракийских языков и так называемой древнеевропейской гидронимии). Утверждение М. Фасмера, что литовские слова salavā, selavā «мурена» не могут быть источником русского слова из-за его распространения на юге, следует уточнить: селёва побережья Чёрного моря и Кубани могла возникнуть под влиянием фракийцев — близких родственников балтов. Соответствия в территориально более близких балтам славянских языках — белорус. селёва, польск. sielawa, а также в более близких говорах русского языка мы считаем результатом балтийского влияния, вероятнее всего субстратного.

Из приведённых выше примеров видно, что имеется достаточно семантических параллелей, позволяющих вывести латыш. salaka (salaks) из лит. šalti «течь» и прус. salus «ручей». Мнение о том, что латыш. salaka (salaks) не является заимствованием, подкрепляется и существованием соответствующих литовских топонимов: оз. Salakai, Salakas (Дегучяй, деревня Паливарко)²¹, посёлок (Зарасайский район) Šalkas, Šalko giria²². Итак, реликты названия рыбы salaka в балтийском языковом ареале встречаются далеко от латышского побережья Балтийского моря. Образование латыш. salaka (salaks) также балтийское (ср., например, хотя и немногочисленные, примеры производных с суффиксами -aka, -aks, -ėka, приведённые на с. 39).

Разумеется, финским соответствиям латыш. salata и salaka, а также другим названиям с балтийским корнем sal-, при отсутствии надёжной финской этимологии, следует считать балтизмами. Балтизмами следует считать и немецкие диалектные (бывш. Восточная Пруссия) Salat, Zalat, которые вместе с упомянутым латыш. salate и лит. salotė образуют изоглоссу, соединяющую Курземе через Литву (Жемайтию) с бывшей областью распространения прусского языка. Между прочим, Б. Лаумане выявила немало таких изоглосс. Следует согласиться с утверждением автора, что такие изоглоссы особенно ценны (с. 278). К этому следует добавить, что немецкие диалектные (бывш. Восточная Пруссия) Perpel, Parpel и кашубские parposz, pelpaże, которым соответствуют латышские диал. pērpele, perpele и лит. pērpelė «alosa fallax» (с. 152–153), следует считать балтизмами. Так полагать позволяет не только лингвогеографический, но и этимологический критерий. Некоторые латышско-восточнославянские изоглоссы автор, напротив, интерпретирует ясно и верно: белорусские и русские диал. курмель «gobio fluviatilis» (с. 98), вягало, вягело «lota lota» (с. 244) являются балтизмами.

Но вернёмся к так называемой аборигенной лексике. Есть ещё немало слов, которые пытаются отнести к этой лексике, но для которых можно найти и убедительную балтийскую этимологию. Среди них, например, латыш. leste, lekste «pleuronectes flesus trachurus, камбала». В. Томсен совершенно справедливо связывал это название с латыш. lē̃sns, lēsns, lėss и лит. lėkštas, а эстон. lest «камбала» считал заимствованием из балтийских языков (с. 173). Упомянутая этимология латыш. leste, lekste имеет превосходную семантическую параллель: латыш. plekste, pleksta, plėkste; plekzde, plekzde и лит. plėkšnė, plėkštis, plėkštė, plėgždė «камбала» связываются с латыш. plāškans «плоский, широкий», лит. plókščias²³ (с. 174). Однако Б. Лаумане, по-видимому следуя Л. Кеттунену и В. Зепу, считающим латыш. leste заимствованием из ливского ļieštā

²⁰ Žr. LEW 774; М. Фасмер, Этимологический словарь русского языка (toliau: Фасмер ЭСРЯ), III, Москва, 1971, p. 594.

²¹ LUEV 141.

²² Mažoji lietuviškoji tarybinė enciklopedija, III (R–Ž), Vilnius, 1971, p. 148–149.

²³ LEW 611, 628.

263

(эст. leste) (с. 173), также считает название латышской рыбы заимствованием из прибалтийско-финских языков (с. 17, 281). Вероятно, на формирование такого мнения повлияло и существование у эстон. lest значения «Flaches, Plattes», связываемого с упомянутыми финскими названиями камбалы (с. 173). Как и упомянутые выше названия, Б. Лаумане, опираясь на мнение В. П. Шмида, склонна считать эстон. lest, ливск. lestā «камбала» заимствованиями из дофинского языка, поскольку у последних нет убедительной финской этимологии (с. 18)²⁴. По нашему мнению, с учётом этимологического и лингвогеографического критериев, то есть того, что лит. lėkštas, латыш. lēsns и др. имеют убедительную балтийскую этимологию, а эстон. lest «Flaches, Plattes» употребляется только в эстонском языке, то есть языке, близком к современному балтийскому ареалу (и, по-видимому, входившем в прежний), эстон. lest как в значении упомянутого названия рыбы, так и в значении «Flaches, Plattes» следует считать балтизмом.

Есть и такие слова, гипотетически относимые к аборигенной лексике, для которых не найдено не только убедительной балтийской, но и индоевропейской этимологии. Значение некоторых названий, возможно, было забыто (разве можно этимологизировать все исконные слова?). Другие слова, более или менее охватывающие прибрежный ареал Балтийского моря, могли возникнуть вследствие влияния другого языка (не балтийского), начавшего употребляться на этом побережье, на остальные языки данного ареала. Такие элементы также обнаружены²⁵. Это результат не аборигенного, а более позднего влияния.

По-видимому, возникновение названий рыб прежде всего следует связывать с появлением в Прибалтике мезолитических рыбаков (культуры Маглемозе)²⁶. В пользу этого говорит и тот факт, что бо́льшая часть микролитическо-макролитической культуры была принесена из культуры Маглемозе, а волна этой культуры на севере Литвы, в Латвии и Эстонии образовала другую культуру — Кунду²⁷. Следовательно, надо полагать, упомянутые рыбаки говорили на балтийском или близком к балтийскому языке.

По словам Р. Римантене, «культура Маглемозе родственна прибалтийскому мадлену»²⁸. А появления представителей последней культуры в эпоху палеолита и впрямь поразительны! Эти «приходили с запада небольшими группами и снова уходили»²⁹, то есть в Прибалтике бывали лишь гостями³⁰. Тот факт, что начиная с палеолита представители местной — свидерской — культуры поддерживали контакты лишь с одной культурой — прибалтийским мадленом, а в мезолите появилась единственная волна родственной последней культуры Маглемозе (которая, как уже отмечалось, сыграла главную роль в формировании микролитическо-макролитической культуры и культуры Кунды), позволяет предположить, что между местными жителями и гостями существовали особые отношения.

Эти отношения мы склонны считать древнейшими балто-фракийскими отношениями³¹, которые продолжались вплоть до первых веков нашей эры. Но исследование этих отношений — задача отдельного труда, а не рецензии на книгу Б. Лаумане.

Здесь мы вернёмся лишь к гипотезе П. Тиме, упомянутой в начале рецензии. По-видимому, индоевропейцы, вышедшие из Малой Азии, с очень давних времён уже не имели единой прародины.

²⁴ Be to, žr. Лаумане—Непокупный, — Baltistica, p. 76.

²⁵ Žr., pvz., Лаумане—Непокупный, — Baltistica, p. 70—71.

²⁶ Римантене ПМЛ 118—125, 174—175, 196; Rimantienė PLG 57—65; 95.

²⁷ Римантене ПМЛ 174—175, 196.

²⁸ Римантене PLG 63.

²⁹ Там же, с. 95.

³⁰ Там же, с. 95; см. также: с. 30—39.

³¹ С термины балтов и фракийцев здесь относительны: балтами мы называем северную языковую область балтов—фракийцев (или балтов в широком смысле), а фракийцами — южную.

264

Но контакты не прервались. Видимо, название lašišos из Прибалтики распространилось в те индоевропейские языки, которые еще не забыли своего древнего родства и продолжали общаться между собой.

Монография Б. Лаумане — значительное достижение балтийского языкознания. Вряд ли можно считать сколько-нибудь существенным недостатком недостаточную оценку балтийского влияния на соседние языки. Ведь сравнительно мало еще работ, в которых влияние балтийских языков на соседние языки было бы объяснено лучше.

В. Римша

СЛОВАРИКИ И СПИСКИ ТЕРМИНОВ К. ДРАШУТАВИЧЮСА (ДРАШУЧИСА)

Известный, но до сих пор малоизвестный деятель культуры, литературы и печати второй половины XIX века К. Драшутавичюс широко проявил себя также в области лексикографии и терминологии. В его обширном рукописном наследии¹ обнаружено 13 словариков и списков терминов.

Составляя программы и вопросы для учебников по естествознанию (ботанике, зоологии, паразитологии и др.), географии, истории, литературе и другим предметам (многотомной «хрестоматии»), собирая для них материал, пиша отдельные разделы и переводя с польского, русского и немецкого языков различные тексты, а также составляя их конспекты, К. Драшутавичюс должен был столкнуться с нехваткой литовской терминологии, искать ее в различных источниках, составлять словарики и списки терминов по разным областям.

1. Словарики и списки ботанических терминов

К. Драшутавичюс преимущественно искал, собирал и фиксировал терминологию естественных наук, особенно ботаники.

Как видно из составленных программ (F₁ – 2453, 2468, 2489, 2547) и как утверждает в своих воспоминаниях домашняя учительница Ю. Юшките, К. Драшутавичюс обдумывал составление многотомной «хрестоматии» (точнее говоря, учебников), одна часть которой должна была дать детям постарше элементарные знания по естествознанию².

Из проспекта «Программы второй части» (F₁ – 2489) ясно, что в этом начальном учебнике предполагалось рассказать о домашних животных, грызунах, рыбах, жуках, деревьях и т. д. Начальный учебник должна была подготовить Ю. Юшките³, но к работе подключился и сам К. Драшутавичюс, поскольку он написал статьи «Черви» (F₁ – 2493), «Растения без семян» (F₁ – 2492), «Растения в морях» (F₁ – 2941), «Жуки» (F₁ – 2490), «Рыбы» (F₁ – 2488) и др.

Вот небольшой отрывок из статьи «Растения без семян»: «Все те растения, которые мы узнали, имеют цветы; из цветов образуются плоды, а в плоде всегда появляется

¹ Он хранится в Институте литовского языка и литературы Академии наук Литовской ССР (F₁ – 2324–2560, всего 230 папок, более 6400 рукописных страниц разного формата).

² Mūsų senovė, т. II, N4(9), 1939, с. 11–614.

³ Там же, с. 611.

265