…ний конец представлял бы собой латыш. biete «ein Kalk-, Lehmschlägel» ME I 306. Соотношение гласных в корне ju было бы таким же, как, например, в прус. playnis: лит. plienas, латыш. pliens, а связующее семантическое звено, возможно, составляло бы латыш. bīte «der Proviantsack, die Speisepaudel» ib. 304 (далее ср. глаголы bit «schieben», bī-d-īd «schieben, rücken, schiebend stossen»).

S. KARALIŪNAS

ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ПАРЫ ФОНЕТИЧЕСКИХ ЯВЛЕНИЙ

1. Соответствия литовского литературного языка ie, uo в дзюниннинкском диалекте

Уже данные словаря Я. Спроги¹ показывают, что в XVI в. произношение džūnininkų i˙ ~ y и i˙ ~ ie совпало. Здесь русские записи топонимов области džūnininkų нередко приводятся наряду с жмудскими формами с u (=žem. i˙, lk. ie), а также с e, ie (=lk. ie), например: Сетова (с. 289), Ситова (с. 290) ‘река, соединяющая Паршежерис с Лукстасом’; Скабя пиева (с. 290) (Паванденский уезд), Кявлес пивас мишкас (с. 159) (Каршувский уезд), Жардинветис (с. 112) ‘поле в Кражайском уезде’, Жардинвиты (с. 112) ‘поле в Каршувском уезде’ и др. Формы с e, ie (=lk. ie) — вероятнее всего, результат их «аукштайтизации». О том, что это, по-видимому, действительно так, свидетельствуют встречающиеся в этом словаре гиперкорректные формы топонимов, то есть написание e вместо i˙ ~ y (=ie), например: Ежня (с. 108) = Ÿžnė ‘река в Каршувском уезде’ наряду с Пожижни (с. 246) = Payžnys ‘поместье в Каршувском уезде’; Пекойти (с. 225) = Pykaičiai ‘поместье в Паюрском уезде’ наряду с Пикоити (там же) и др. Следовательно, уже в XVI в. носители говоров džūnininkų не могли различать совпавшие в них lk. y и ie (а также ū и uo).

Первые упоминания о рефлексах дифтонгов ie, uo в жмудских говорах как į, ū встречаются уже в грамматике литовского языка А. Шлейхера². Позднее это положение конкретизировал и подробно разработал Й. Юшка³. Оно ясно подтверждается и работами языковедов, исследовавших все жмудские говоры džūnininkų, — К. Яуняса, А. Салиса, Й. Герулиса, П. Йоникаса, В. Гринавецкиса, З. Зинкявичюса, А. Баласайтиса, В. Виткаускаса и других, а также текстами этих говоров, сравнительно квалифицированно записанными в издании «Литовские диалекты»⁴. Однако языковед А. Гирденис не признаёт этого совпадения. В статье «Что имеют džūnininkai вместо литературных ie, uo»⁵ он стремится проверить, «являются ли соответствия литературного литовского языка ie, uo в жмудском говоре džūnininkų долгими монофтонгами ī, ū, не отличающимися от долгих į, ū = y, ū» (с. 143). Для этого, как указывает автор статьи, были подобраны «пары слов, которые в литературном языке и аукштайтских диалектах различаются только оппозициями ie: ī, uo: ū: grūodas: grūdas, kuodas: kūdas „худой“, lieti:»

¹ Žr. Географический словарь древней жомойтской земли XVI столетия, Составленный Иваном Яковлевичем Спрогисом, Вильна, 1888, 363 стр.

² Žr. Handbuch der litauischen Sprache von August Schleicher, I, Grammatik, Prag, 1856, p. 5.

³ Žr. Jon’s Juszka, Kalbos lėtuviszko lėžuvo’ ir lėtuviszkas statrazimas arba ortograpija, Peterburge, 1861, p. 12, 14.

⁴ Žr. LKT, p. 93–129.

⁵ Žr. A. Girdenis, Ką turi džūnininkai vietoj literatūrinės kalbos ie, uo, „Baltistica“ VI(2), 1970, p. 143–146.

14. Užs. Nr. 1026

209

lyti, rietas: rytas, žiedukas: žvydūkas, и предпринята попытка установить, различаются ли они в диалектной речи лиц, происходящих из следующих мест территории дюнининков: Karklėnai, Laukuva […], Užventis, Varniai […], Batakiai […], Eržvilkas, Lauksargiai […], Skaudvilė, Šaukenai, Tauragė […], Vainutas […], Viduklė […]. Информантов просили перевести эти пары на свой диалект и сказать, различаются ли они в их диалекте и (если выяснялось, что различаются) чем именно» (с. 143—144). «Результаты исследования, — как утверждает автор, — оказались удивительно ясными и недвусмысленными: во всех упомянутых местах области дюнининков (включая такие периферийные говоры, как говоры Eržvilkas и Viduklė) эти пары различаются без каких-либо существенных колебаний — лишь те, кто давно оторвался от своего диалекта и больше активно им не пользуется, несколько сомневаются. Вместо общеупотребительных в литературном языке звуков ie, uo везде произносятся звуки с несколько меньшим напряжением и отчетливостью, чем вместо y, ū […].» (с. 144). Поэтому «ie, uo соответствия в диалекте дюнининков, по-видимому, целесообразнее всего интерпретировать и записывать как дифтонги iį, uu» (с. 144). Однако с научной точки зрения вряд ли можно признать этот эксперимент и его метод успешными. Первую пару литовских слов, взятую для эксперимента, grūodas и grūdas, невозможно даже перевести на диалект дюнининков (а значит, и противопоставить и подвергнуть экспериментальной проверке), поскольку самого слова grūodas у дюнининков нет⁶. Следовательно, эксперимент, основанный на искусственно переведенной несуществующей жемайтской форме, в этом отношении ошибочен. Как показывает цитата, информантами эксперимента были не подлинные представители местных говоров дюнининков (научный эксперимент, особенно направленный на пересмотр прежнего мнения, по-видимому, должен опираться только на произношение последних), а лишь лица, происходившие с территории дюнининков⁷. Но и последние, оторвавшись от родного диалекта и испытав влияние литературного языка, разумеется, не могут своим жемайтским произношением всесторонне представлять фонетику говоров этой области. А если лишь переводить, — как указывает A. Girdenis, — соответствующие пары слов литературного языка на диалект и пытаться придать им жемайтское звучание, вряд ли кому удастся произнести звуки в этих парах слов точно так, как их произносят в диалекте. Ведь в данном случае информанты эксперимента выполняли лишь роль имитаторов. Между имитацией и действительностью знак равенства не ставится. Следовательно, по произношению этих информантов объективная истина фактически пока не проясняется, и по нему нельзя судить, что в действительности есть у дюнининков вместо литературных ie, uo. Ситуацию осложняет и методика кодирования эксперимента. Как указывает A. Girdenis, «Немного потренировавшись (после 4—5 попыток), они (= аудиторы, то есть лица, прослушивающие произношение экспериментируемых звуков; примечание наше — E. G.) легко определяли, какой звук — i или į, ū или ų — содержат даже изолированные слова, предъявленные вне контекста» (с. 145). Обычно кодирование исследуемого объекта проводится именно так, однако если аудиторы распознали услышанное не сразу, а лишь после 4—5 тренировочных попыток, это — самое ясное доказательство того, что результаты и такого исследования не могут быть столь «удивительно ясными и недвусмысленными», какими считает их A. Girdenis. Как видим, выводы эксперимента значительно притянуты. Поэтому их действительно трудно принять и на них опереться. Следовательно, эксперимент A. Girdenis пока не способен пересмотреть старый закон о соответствиях литературных ie, uo в говорах дюнининков.

⁶ На их месте в этих говорах широко употребляются plikšalai. Кроме того, слово grūuc «grūodas» нигде не упоминает даже V. Grinaveckis, который обратил внимание на это явление и направляет читателя искать примеры такого типа в своей статье (с. 143).

⁷Следует отметить, что, выбирая информантов для эксперимента, A. Girdenis не всегда проявляет требовательность: информант, происходящий из говора Lauksargiai, вероятно, по недосмотру представляет в эксперименте дюнининков, хотя говор Lauksargiai в действительности относится к северо-западным верхнелитовским диалектам; см. LKT, с. 173 и карту.

210

2. Соответствия ide. *ā в балтийских языках

Литовский лингвист V. Mažiulis, основательно изучивший прусские источники и язык, в своих значительных лингвистических исследованиях последних лет выдвинул новую концепцию, согласно которой, как он доказывает, уже в древности (общих) балтов ide. *ā перешло в *ō⁸. Исходя из этого, он по-новому объясняет происхождение и развитие многих морфологических явлений литовского и, соответственно, балтийских языков, а также их связь с соответствующими морфологическими особенностями других ide. языков. Поскольку эта концепция до сих пор остается предметом оживленных дискуссий⁹, мы, не претендуя на окончательное решение данного вопроса, попытаемся рассмотреть развитие ide. *ā в балтийских языках с точки зрения диалектолога.

Приводя вокализм таких слов прусского языка XVI века (самбийский диалект)¹⁰, как m-ū-ti III 67₃ ’motina’, br-ā-ti ’brolis’, а также топонимов этой области XIII—XV веков By-o-ten, Bev-o-ten (ср. лит. Bij-o-tai), Grind-o-s (ср. лит. grìnd-o-s), Layp-o (ср. лит. liep-a)¹¹, с одной стороны, и вокализм таких форм XIV—XV веков (по-видимому, представляющих памедский диалект прусского языка¹²), как m-o-the E 170 ’motina’, br-o-te E 170 ’brolis’, mens-o E 154, 374 ’mėsa’, с другой, и рассматривая данные прусского языка как ориентиры для истории вокализма всех балтийских языков¹³, V. Mažiulis аргументирует и обосновывает две гипотезы: a) «прусское *ū в слове m-ū-ti III 67₃ (= лит. m-ó-tė, латыш. m-ā-te) не могло развиться из *ā[…]. Это прусское *ū, вероятно, происходит от долгого лабиализованного гласного заднего ряда низкого подъема, обозначавшегося в прусском языке как *ō»; b) «самбийский гласный *ā (br-ā-ti III) происходит от более раннего самбийского *ō»¹⁴. Вместе с тем он утверждает, что «такой прусский *ō […] показывает и древнейший письменный памятник прусского языка — Эльбингский словарик»¹⁵. На основании всего этого он заключает, что «развитие ide. *ā гласного „в направлении гласного *ō“ (прусск. E oa resp. o=лит. o, т. е. ō, диал. латыш. ō и т. п.) следует считать явлением древности (обще)балтийского языка»¹⁶ и неизменно придерживается этой точки зрения.

В связи с этим следует обратить внимание на то, что, говоря о прусском языке, K. Būga отчетливо указывает на два его наиболее ярких диалекта — северный и южный, значительно различающиеся между собой¹⁷. Южным (памедским) диалектом был написан первый источник прусского языка — Эльбингский (E) словарик, созданный около 1400 года; северным (самбийским) — прусские катехизисы, написанные примерно через 150 лет после появления этого словарика¹⁸. Итак, говоря об ide. *ā

⁸ См. Б. Мажюлис, Заметки по прусскому вокализму. — Вопросы теории и истории языка, Ленинград, 1963, стр. 192—194; V. Mažiulis, Baltų ir kitų indoeuropiečių santykiai, Vilnius, 1970 (далее — V. Mažiulis, Baltų sant.), с. 11—25 и далее. Этот вопрос затрагивается также в работе Й. Казлаускас, К развитию общебалтийской системы гласных, „Вопросы языкознания“, 1962, № 4, стр. 20—24.

⁹ Žr. З. Зинкявичюс, О развитии балтийского вокализма, — Балто-славянский сборник, Москва, 1972 (toliau — Z. Zinkevičius, BV), стр. 5—14.

¹⁰ См. V. Mažiulis, Baltų sant., с. 11—12.

¹¹ Ср. также K. Būga, Rinktiniai raštai, III, Vilnius, 1961 (далее — K. Būga, RR, III), с. 106, где упоминаются самбийские топонимы Dywone—lauken, Kopte (Kupte), Aucopte, Pobeti, наряду с Pu-bethyn, а также слова pōstam, pōmien, perōniskan, encops, encopts и др.

¹² См. V. Mažiulis, Baltų sant., с. 13.

¹³ См. V. Mažiulis, там же, с. 21.

¹⁴ См. V. Mažiulis, там же, с. 12.

¹⁵ См. V. Mažiulis, там же, с. 13.

¹⁶ См. V. Mažiulis, там же, с. 24.

¹⁷ См. K. Būga, RR, III, с. 104—110.

¹⁸ Žr. V. Mažiulis, Prūsų kalbos paminklai, Vilnius, 1966, p. 27—29.

14*

211

Чтобы установить соответствия в вокализме памятников прусского языка и на их основании делать выводы о развитии ide. *ā во всех балтских языках, необходимо учитывать особенности вокализма и различия между двумя самостоятельными фонетическими системами — южным и северным диалектами прусского языка. Различия между этими двумя прусскими диалектами, среди прочего, отражает и упоминаемый В. Мажюлисом вокализм прусских слов и прусских топонимов (различные рефлексы ide. *ā). Однако обе гипотезы В. Мажюлиса основаны исключительно на рефлексах ū и ā этого происхождения в сембском диалекте (северном диалекте прусского языка). Но как тогда объяснить, что в тех же текстах сембского диалекта перед теми же губными (или заднеязычными) наряду с ū (m-ū-ti, poglab-ū) параллельно встречаются также ō, o (pōstam, Layp-o)? Итак, вокализм pōstam, Layp-o и аналогичных примеров с ō (o) из ide. *ā указывал бы на то, что в сембском диалекте этот рефлекс ō объективно существовал наряду с ū(u). А его реальное сосуществование с ū ещё не показывает, какой из них древнее, тем более что сембский топоним Kopte К. Буга приводит вместе с его вариантом Kupte¹⁹. Наличие в сембском ō(o), как и ū(u), наряду с ā (brāti) также не даёт оснований выводить ā из сембского *ō (то есть из сембского архетипического *ō). Поскольку в южном диалекте прусского языка В. Мажюлис отмечает для ide. *ā только рефлексы o и oa (в случае oa: s-oa-lis E 293 ‘трава’, по мнению В. Мажюлиса, это также, без сомнения, означает пр. *ō̄²⁰), остаётся необъяснённым гласный a (< ide. *ā) в таких словах, как pon-a-sse E 90 ‘под носом’ (ср. n-o-zy E 85 ‘нос’), pom-a-tre E 180 ‘мачеха’ (ср. m-o-the), который сосуществует с рефлексами того же происхождения o, oa (m-o-the, lubbo E 206 ‘Brett’²¹, m-oa-zo E 178 ‘Мумя’). Итак, если в южном диалекте ide. *ā представлен тремя рефлексами, необходимо учитывать все их и выяснить соотношение между ними. Всё это указывало бы на то, что в памятниках обоих прусских диалектов (северного и южного) реальным (не архетипическим!) рефлексом ide. *ā было ō. Он существовал параллельно с другими рефлексами, которые чаще встречаются в иных позициях слова. Однако это не даёт оснований утверждать, что все прочие рефлексы ide. *ā в обоих диалектах могли развиться из него и что он был их предшественником, самым первым рефлексом ide. *ā в (обще)балтийскую древность или обладал перед ними каким-либо преимуществом. Таким образом, имеющаяся картина различных рефлексов ide. *ā не подтверждала бы мнение, что развитие ide. *ā «в направлении гласного *ō» началось с *ō, которое следовало бы считать явлением (обще)балтийской древности. Различные рефлексы ide. *ā в этих письменных памятниках прусского языка показывают, что его развитие в обоих прусских диалектах не было одинаковым. Прежде всего они указывают, что рефлекс a в южном диалекте мог бы (и, вероятно, действительно может) отражать исходное соответствие ide. *ā в этом диалекте, подтверждая традиционное мнение, что в (обще)балтийскую древность ide. *ā также было *ā. То, что в данном случае оно краткое, не могло бы изменить положения. Однако сам факт, что и в древнейшем прусском источнике — Эльбингском словаре — рефлекс ide. *ā a действительно существовал, вновь как будто не подтверждает вывод о том, что развитие ide. *ā в (обще)балтийскую древность началось с *ō. Другие рефлексы ide. *ā в памятниках этого диалекта (oa, o) указывали бы, что здесь, тем не менее, балтийское *ā (а не *ō) сужалось и становилось несколько более закрытым. Вследствие этого оно лабиализовалось, переходило в (s-oa-lis) или превращалось в o (m-o-the, gald-o- E 365 ‘корыто’). В северном диалекте прусского языка развитие этого *ā, очевидно, шло иначе. В письменных памятниках этого диалекта также представлены три рефлекса ide. *ā. После губных и заднеязычных в корне слова обычно встречается рефлекс ū, хотя иногда в тех же случаях вместо него появляется и ō (o). Во всех остальных случаях ide. *ā здесь сохранилось

¹⁹ Ср. K. Būga, RR, III, p. 106.

²⁰ См. V. Mažiulis, Baltų sant., p. 13–14.

²¹ Žr. J. Endzelīns, Senprūšu valoda, Rīgā, 1943, p. 205.

212

неизменным, а рядом с u частый рефлекс встречается также в основах топонимов после m, v, j, k, s, p²². В конце слова после губных и заднеязычных закономерно встречается ū (лишь здесь рядом иногда попадается u: laiku III 37₁₈ ‘šie halten’). Во всех остальных случаях в конце слова ide. *ā соответствует рефлекс o. Итак, и здесь исходной стадией ide. *ā, вероятно, было *ā. А направление изменения *ā в o ограничивалось позициями после губных, заднеязычных и концом слова (в топонимах — ещё и позициями после j, v, k, s). В остальных случаях оно сохранилось неизменным (br-ā-ti). Но это изменение в указанных позициях, по-видимому, и здесь отличалось от развития в южном диалекте. Балтийское *ā не могло непосредственно фонетически перейти в имеющееся здесь ā(u), как правильно отметил В. Мажюлис²³. Следовательно, превращение этого *ā в ū в любом случае должно было пройти (и прошло) через ступень ō²⁴. Именно эту ступень и отражают слова с данным рефлексом. Однако здесь ō, вероятнее всего, сужалось сильнее, становилось более закрытым. Поэтому оно могло уподобиться ū, перейти в него или даже полностью превратиться в него (например, pōstam, -m-ū-ti, deiv-ū-tai III 115₁₄ ‘cēlig’, poglab-ū, laik-u). Подобное развитие безударного балтийского *ā имело место также в части литовского велюонского говора и в близких к нему местностях²⁵.

Рассмотренные здесь рефлексы ide. *ā в памятниках прусского языка позволяют сделать следующие выводы:

1. ide. *ā, вероятно, было известно всем балтским языкам и их диалектам как широкое открытое *ā.

2. В южном диалекте прусского языка, то есть в диалекте, на котором написан Эльбингский словарик, это балтийское *ā (его рефлекс — a) сужалось, лабиализовалось, приближалось к нему (oa) или полностью переходило в o.

В северном диалекте прусского языка — диалекте катехизисов — балтийское *ā (имеющийся рефлекс ā) сужалось и лабиализовалось только после губных, заднеязычных и в конце слова (в топонимах также перед v, j, k, s). В остальных случаях оно здесь сохранилось неизменным. Его изменение здесь несколько отличалось от развития в южном диалекте. Вследствие более значительного сужения оно становилось всё более напряжённым и закрытым и переходило в ō, которое по тембру было ближе к ū или даже полностью в него превращалось. Волна сужения и лабиализации балтийского *ā, распространяясь по исконной балтийской территории с юго-запада на северо-восток, сначала достигла литовского языкового ареала, дав значительной части его диалектов рефлекс ō, который в жемайтских диалектах перешёл в uo (за исключением говора Каркле). Восточноаукштайтских диалектов и восточнодзукийских говоров она достигла позднее всего. Поэтому здесь и теперь ā в одних местах сохранилось повсеместно, а в других — лишь частично. Волна сужения и лабиализации балтийского *ā не достигла латышского языка (за исключением латгальского), и здесь оно сохранилось без изменений.

3. Рефлекс o ide. *ā в балтийских языках и их диалектах, вероятно, является вторичным.

E. GRINAVECKIENĖ

M. Kondratiuk, Nazwy miejscowe Południowo – wschodniej Białostocczyzny, Wrocław – Warszawa – Kraków – Gdańsk, 1974, 304 p. (su žemėlapiu).

Труд научного сотрудника Института славистики д-ра Михала Кондратюка «Топонимы юго-восточной части Белостокского воеводства», опубликованный в 29-м выпуске серийного издания Польской академии наук «Monografie Slawistyczne», интересен во многих отношениях и для балтистов.

²² См. K. Būga, RR, III, p. 106.

²³ См. V. Mažiulis, Baltų sant., p. 12.

²⁴ Ср. Z. Zinkevičius, BV, p. 12.

²⁵ Plg. A. Salys, Kelios pastabos tarmių istorijai, APh IV, Kaunas, 1933, p. 28; Z. Zinkevičius, Lietuvių dialektologija, Vilnius, 1965, p. 68 ir žemėl. Nr. 32, 33.

213