LIETUVIŲ KALBOS SINTAKSĖS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXV (1986)

VYTAUTAS AMBRAZAS

СИНТАКСИЧЕСКИЕ И СЕМАНТИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

0.1. Исследования структуры предложения литовского языка в последнее время становятся все более интенсивными, меняются и разнообразятся также применяемые в этой области методы. Они прямо или косвенно обусловлены общими теоретическими принципами, взглядами и моделями, преобладающими во всей современной лингвистике. Когда интенсивные попытки описать структуру языка, обходя значение его единиц, не дали ожидаемых результатов, на первый план выдвинулась проблема соотношения синтаксической структуры языка и семантики. Она в той или иной мере отражается и в работах исследователей синтаксиса литовского языка. Одни из них прежде всего исходят из грамматической формы предложения и его компонентов, на ее основе определяют единицы исследования, а затем стремятся семантически их интерпретировать, то есть соотнести с концептами семантического уровня. Именно в этом направлении шли, например, в «Грамматике литовского языка» (1965, 1971, 1976), и предполагается идти в данной статье. Другие ищут синтаксические соответствия семантическим или непосредственно связанным с семантикой категориям внутренней структуры предложения (Валейка 1980, отчасти Паулаускене 1979). Предлагается идти и третьим путем: исследуя предложение в каком-либо одном отношении (синтаксической формы или значения), постоянно учитывать и второе (Sirtautas 1978; 1980; Labutis 1981). На каждом из этих путей, пройденных в большей или меньшей степени, встречаются и горы, и ямы; выбор в конечном счете зависит от цели, назначения и задач работы. Однако, чтобы результаты, достигнутые тем или иным способом, можно было сопоставлять между собой и использовать для дальнейших исследований, следует стараться как можно яснее определить и на едином основании разграничить хотя бы важнейшие категории уровней формы и семантики. Это элементарное требование к любой научной теории, но оно важно и для школьного синтаксиса, все более отстающего от уровня современной лингвистики. К сожалению, именно в работах исследователей синтаксиса, особенно так называемого «семантического синтаксиса», постоянно наблюдается смешение или двусмысленное употребление логических, прагматических, семантических и синтаксических понятий; иногда это пытаются прикрыть двойными терминами: говорят о логико-грамматических, синтаксико-семантических, логико-синтаксических и т. п. категориях. Это приводит к недоразумениям и бесплодным дискуссиям. Неопределенность категорий синтаксиса и семантики нельзя оправдать спецификой языковых явлений, их связями с мышлением или общественным характером. Синтаксическая структура языка слишком сложна, чтобы ее можно было успешно исследовать, пользуясь расплывчатыми или двусмысленными понятиями. Стремясь внести вклад в уточнение методики исследования синтаксиса литовского языка, мы попытаемся отдельно рассмотреть несколько важнейших единиц синтаксической и семантической структуры предложения.

4

0.2. Хотя исследователей синтаксиса интересует структура как более крупных, так и более мелких, чем предложение, единиц текста, основным объектом синтаксиса почти повсеместно считается предложение. До сих пор никому не удалось сформулировать исчерпывающее определение предложения, которое удовлетворяло бы требованиям различных направлений синтаксиса. Это понятно: исходные концепты всех областей науки трудно поддаются определению. Иногда предложение пытаются определить, перечисляя его свойства, считающиеся наиболее важными (ср. Русская грамматика 1980, 85–90), однако количество и характер этих свойств обусловлены выбранной системой. Для конкретных исследований синтаксиса важнее не столько исчерпывающее определение предложения, сколько его отграничение от других объектов. Важнейшие отличительные признаки предложения связаны как с грамматическим, так и с коммуникативным уровнем: предложение — это наименьшая грамматически оформленная единица коммуникации (общения). Этим предложение отличается от морфемы или слова, которые также имеют грамматическую форму и используются для общения, но не могут считаться его единицами; такой единицей слово становится лишь выступая в качестве отдельного предложения. Тем не менее недостаточно указать, что предложение имеет грамматическую форму. Языковые формы (в самом широком смысле) бывают двух типов: зависимые и независимые. Зависимыми называются формы, включенные грамматическими средствами в состав других форм, а независимыми — не включенные. Исходя из этого, приведенное определение можно уточнить следующим образом: предложение — это наименьшая единица коммуникации (общения), выделяемая интонацией и имеющая грамматически независимую форму.

Tokia sakinio samprata yra artima tai, kurią randame suformuluotą A. Meillet (1934, 355) ir L. Bloomfieldo (1935, 170) darbuose. Ji leidžia atskirti sakinį nuo kitų, platesnių komunikacijos vienetų (sakinių grupių, pastraipų ir pan.), kuriuos tyrinėja teksto lingvistika. Norint aiškiau diferencijuoti kalbos (langue) ir šnekos (parole) lygmenis, šnekos komunikaciniu vienetu derėtų laikyti pasakymą (énoncé, utterance), o kalbos vienetu — sakiniu vadinti pačią gramatiškai nepriklausomą pasakymo formą.

Здесь осталось неупомянутым множество признаков предложения, включаемых в различные его определения: выражение законченной мысли, структурная схема (модель), функционирование в качестве единицы предикации (или просто — предикативность) и др. Однако эти признаки предложения не являются отличительными. Мысли выражаются не только предложениями, но и словосочетаниями, членами предложений и группами предложений (понятие «законченной мысли», которым часто оперируют, вообще расплывчато). По структурным схемам, или моделям, составляются не только предложения, но и словосочетания. Из всех признаков, с помощью которых пытаются определить предложение, самым неясным является предикация (или «предикативность»). Современная логика называет предикацией приписывание объекту признака (предиката); именно в этом значении и следует употреблять данный термин. Такую предикацию мы обнаруживаем и во многих словосочетаниях (например, атрибутивных). Некоторые пытаются придать термину предикативность особое, якобы лингвистическое значение «отношения к действительности» (так часто поступают в русистике, ср. Виноградов 1975, 267; Русская грамматика 1980, 86). Однако отношение к действительности выражают не только предложения, но и их части (ср. Ломтев 1979, 65). Еще труднее понять предикативность как некую особую силу или неопределенное отношение, превращающее словосочетание или конструкцию в предложение (Мухин 1968, 77). Не случайно М. Стеблин-Каменский сравнивал эту «предикативность» с флогистоном, некогда выдуманным химиками (Стеблин-Каменский

5

1974, 136—140). Такие признаки, безусловно, не помогают отграничить предложение от других синтаксических единиц.

0.3. Грамматически независимую форму имеют как простые, так и сложные предложения. Поэтому к последним, считающимся некоторыми авторами сочетаниями предложений, также применяется термин «предложение». По своей структуре части сложного предложения могут соответствовать предложениям, однако интонацией, а чаще и союзными словами (то есть определенными грамматическими средствами) они включены в более крупную единицу, а значит, грамматически независимыми не являются. Важнейший признак структуры сложного предложения, отличающий его от простого, — это бицентричность или полицентричность. Простым предложением мы называем такое предложение, части которого группируются вокруг одного синтаксического центра, а сложным — предложение, имеющее два или несколько таких центров. Поскольку далее речь будет идти главным образом о простом предложении как основном и наиболее простом типе предложений, для удобства оно будет называться просто предложением.

0.4. В современной лингвистике предложение исследуется в различных аспектах: как форма реализации мысли, выражаемой суждением (логический аспект), как средство выражения определенных значений и отношений между ними (семантический и семиологический аспекты), как совокупность грамматических связей словоформ (синтаксический аспект). С точки зрения коммуникации важно выяснить, какие компоненты предложения несут наибольшую информационную нагрузку, как в предложении отражаются отношения участников речевой ситуации друг к другу и к содержанию высказывания (прагматический аспект). При рассмотрении предложения в каждом аспекте выделяются другие его единицы, другие «члены предложения». Учитывая сложность предложения и его разностороннюю природу, трудно ожидать, что удастся найти такой способ членения и анализа, который раскрывал бы его особенности со всех упомянутых точек зрения или хотя бы с нескольких одновременно. Длительный опыт грамматики показывает, что такие попытки обычно приводят к множеству неясностей, противоречий и двусмысленностей. Следовательно, при исследовании связи синтаксической формы предложения с семантикой важно четко разграничивать упомянутые подходы. Только выделив основные единицы исследования на каждом уровне анализа, можно надеяться точнее установить отношения между ними.

1. СИНТАКСИЧЕСКИЕ ЕДИНИЦЫ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

1.0. Синтаксическая структура предложения складывается из совокупности взаимных связей словоформ. Связи словоформ наблюдаются во всех предложениях, кроме однословных (например, Светает; Внимание!), структура которых состоит из одной словоформы. Словоформа — это лексема, употреблённая в одной из свойственных ей морфологических форм и определяемая морфологическими терминами (родительный падеж существительного, 1-е или 3-е лицо настоящего времени изъявительного наклонения глагола и т. п.). Если лексема не изменяется, объем понятий словоформа и слово совпадает; в остальных случаях словом называют совокупность его парадигматических форм. Словоформы — наименьшие единицы синтаксиса, между которыми устанавливаются синтаксические связи; они соотносят морфологию с синтаксисом так же, как фонемы — фонологию с морфологией.

При исследовании структуры предложения важнее всего установить связи между самостоятельными словоформами, поскольку служебные слова (например, союзы или предлоги) употребляются в предложении как средства выражения синтаксических связей и в этом отношении близки флективным морфемам (Kurylowicz 1964, 21). Поэтому далее о синтаксических связях будем говорить как

6

о связях между самостоятельными словоформами (free forms), а служебные слова (bound forms) будем считать лишь показателями или модификаторами этих связей.

1.1.0. Синтаксические связи словоформ бывают непосредственными (т. е. прямыми) и опосредованными (между словоформами через другие словоформы). Посредством непосредственной синтаксической связи словоформа включается в предложение; все её остальные связи — опосредованные. Например, в предложении На высокой горе показался волшебный огонёк (J. Biliūnas) словоформа aukšto включена в предложение посредством связи с kalno, а žiburys — посредством связи с pasirodė. Л. Бархударов называет такие связи синтаксическими функциями (Бархударов 1966, 32). Далее непосредственные синтаксические связи будем называть прямыми синтаксическими связями. Опосредованные связи словоформ не представляют собой особого типа синтаксических связей — это более отдалённые связи между словоформами, непосредственно связанными на другом уровне членения. Предложение, в котором имеются прямые и опосредованные синтаксические связи, образует иерархически организованную структуру из двух или более уровней (рангов).

Различают следующие основные типы синтаксических связей: подчинительные, взаимозависимости (корреляции) и сочинительные связи¹.

1.1.1. Подчинительные связи существуют между такими словоформами, из которых одна — подчинённая — включается в предложение через другую — главную, но не наоборот. В типичных случаях² подчинённая форма имеет определённый формальный показатель зависимости (маркер). Таким показателем может быть флексия, служебное слово, определённое положение относительно главной словоформы, интонация. В литовском языке важнейшими показателями являются флексии и служебные слова (предлоги); положение подчинённого слова, как правило, играет второстепенную роль. Подчинительные связи направлены в одну сторону; это обозначается стрелкой, направленной от главной (определяемой) формы к подчинённой (определяющей)³.

Подчинительные связи бывают сильными (обязательными) и слабыми (необязательными). Сильные подчинительные связи наблюдаются в тех случаях, когда подчинённая форма необходима для сохранения грамматической структуры предложения, например: Мать закончила есть, Солдат сообщил новость. При слабых подчинительных связях подчинённая форма факультативна: её можно опустить, не нарушая грамматической структуры предложения, хотя его коммуникативное содержание при этом изменится, например: Остерегайся плохих людей. Мы вернулись поздно.

По формальному выражению подчинительной связи в литовском языке (как и во многих других флективных языках) можно выделить три способа подчинения: согласование, управление и примыкание.

¹ Plg. jau L. Hjelmslevo (1953) išskirtus determinacijos, interdependencijos bei konstelacijos santykius ir Trubetzkojaus (1939) žodžių junginių-sintagmų klasifikaciją į determinatyvines, predikatyvines ir sociatyvines (panašiai Pauliny 1981, 24–26).

² В нетипичных случаях форму с характерным показателем заменяет другая форма без него, имеющая то же распределение. Например, в предложении Мать принесла пить форма инфинитива употреблена в синтаксической позиции винительного или родительного падежа; хотя у неё нет флексии этих падежей, связь между ней и определяемым словом atnešė всё же считается подчинительной.

³ Žodžių sintaksiniai ryšiai žymimi pagal Martinet (1973) siūlomus principus, plg. dar Мухин 1964, 42 tt.; 1968, 68 tt., tik prijungiamųjų santykių rodyklės kryptis atitinka priklausomybių gramatiką.

7

Согласованием называется приспособление формы зависимого слова к главному слову по морфологической категории. Форма зависимого слова при согласовании получает показатели падежа, числа и рода, свойственные главной форме (ср. Sirtautas 1978, 50—54 с лит.): медная ручка, все друзья, девять братьев, летящая птица. Особый случай согласования — координация существительных, самостоятельно обладающих категориями рода, числа и падежа и выступающих в качестве приложений, с другими существительными: король Миндаугас, покойный отец, вдова-мать. Некоторые предлагают считать координацию отдельным способом подчинения из-за самостоятельности морфологических категорий существительного (Скобликова 1971, 206—225; Labutis 1976, 30—32). Однако это не должно препятствовать трактовке координации как определённой разновидности согласования, поскольку и в таких случаях мы наблюдаем приспособление зависимой формы к главной. Подобным образом формы прилагательных и причастий согласуются с неопределёнными местоимениями: кто-то сердитый, кто-нибудь невидимый, никто чужой. Согласование обычно выражает слабую подчинительную связь.

Управлением называется выбор изменяемой формы зависимого слова (обычно определённой), обусловленный сочетаемостью и грамматическими свойствами главного слова. Форма управляемого слова — различные падежи без предлогов (беспредложное управление) или с предлогами (предложное управление). Главным словом особенно часто бывают глаголы и отглагольные образования (пишет письмо, когда я пишу, написание письма…), но им могут быть также существительные, прилагательные, числительные, местоимения, некоторые наречия, а изредка — междометия и звукоподражательные слова, например: отряд солдат, дерево в поле, золотое кольцо, милый всем, полный зерна, сто солдат, тройка лошадей, несколько детей, кто-нибудь (из) соседей, много воды, далеко от дома, на деньги — ше, по голове — треск.

При сильной подчинительной связи имеем сильное управление, например: заканчиваю работу, не хватает воды, представляли рабочих, интересуюсь искусством, жили в городе, превратился в нищего, перепрыгнули через канаву. В таких случаях форма управляемого слова чаще всего определяется валентностью главного слова, иногда зависящей также от словообразовательных особенностей (например, от приставки, ср. плыл через реку и переплыл реку). Реже форма управляемого слова зависит от грамматических свойств главного слова, например: больше горы, самый высокий из всех, мне стало жаль, когда солнце садилось, либо от смыслового отношения управляемого слова к главному, ср.: привёз товары и привёз товаров.

При слабой подчинительной связи имеем слабое управление, например: пришёл за топором, работаем для себя, путешествовали по лесам, поседел от забот, сидел с друзьями. Форма управляемого слова здесь особенно зависит от его смыслового отношения к главному слову.

Примыканием называется подчинение, не выраженное словоизменительными окончаниями. В этом отношении примыкание противопоставлено согласованию и управлению, взятым вместе. Чаще всего примыкают неизменяемые формы слов: инфинитивы, наречия, прилагательные…

8

я. Их главными словами выступают глаголы, производные от них слова, прилагательные, некоторые существительные, местоимения, наречия. К глаголам могут примыкать все упомянутые неизменяемые формы слов. К прилагательным примыкают наречия, в ограниченной степени — инфинитивы, например: приятный на вид, сравнительно небольшой. К отглагольным и некоторым другим существительным могут примыкать инфинитивы (надежда вернуться, возможность посетить), а наречия — только в определённых случаях (шаг назад, жизнь за границей). К наречиям могут примыкать только наречия, например: совсем неплохо, очень много.

Отсутствие изменяемой формы — признак большинства примыкающих форм, особенно ярко выраженный во флективных языках. Вместе со словообразовательными формантами примыкающих форм и их местом в предложении оно помогает определить характер подчинительной связи. Часто встречающееся мнение, что связь примыкания выражается только значением слов, нуждается в корректировке.

Иногда мы наблюдаем примыкание и между изменяемыми формами, связанными с другими формами неоднозначными синтаксическими отношениями. Однако словоизменительные окончания примыкающих слов в таких случаях указывают не на примыкание, а на синтаксическую связь иного типа с другим словом. Например, в предложениях Пассажир уснул, ехав; Мальчик вернулся весёлым словоизменительные окончания форм слов ехав, весёлым являются показателями согласования с формами пассажир, мальчик, не обусловленного связью примыкания с глаголами уснул, вернулся.

Примыкание чаще всего представляет собой слабую связь. Сильное примыкание наблюдается между некоторыми неполнозначными (модальными, фазовыми и т. п.) глаголами и инфинитивом, например: перестал работать, пытался вернуться, могу есть. К некоторым глаголам сильной подчинительной связью присоединяются также наречия, например: был здесь, выглядели красиво, веди себя по-мужски.

1.1.2. Отношения взаимной зависимости (связи) являются двусторонними: та форма слова (главная), через которую другая форма включается в предложение, формально зависит от последней. В типичных случаях отношения взаимной зависимости означают координацию форм. Они обозначаются стрелкой, направленной в обе стороны.

Наиболее яркий пример отношения взаимной зависимости — связь глагола с существительным или местоимением в именительном падеже (подлежащим). Форма существительного или местоимения в именительном падеже зависит от глагола, но последняя, в свою очередь, определяет форму числа глагола. Личная форма глагола также связана с выражением именного члена местоимениями 1-го, 2-го или 3-го лица (ср. я вернулся, мы вернулись, они вернулись); их координация также двусторонняя, поскольку нет оснований считать категорию лица глагола зависимой от местоимений. Личная форма глагола быть, выступая в роли связки, также обусловливает форму именительного падежа (например: Брат был сердит); при замене личной формы причастием или инфинитивом именительный падеж также необходимо заменить другим падежом, ср. Брата оказалось сердитым, (Как) брату быть сердитым. Между тем связанные со связкой формы имён (местоимений) согласуются между собой в падеже, числе, а иногда и в роде (подробнее об этом см. Sirtautas 1978, 57 и сл.).

В позиции именительного падежа существительного, связанного отношением взаимной зависимости с глаголом, могут выступать и формы, не имеющие изменяемых флексий, например инфинитив или деепричастие глагола, ср.: Жить (жизнь) стало невмоготу; Было слышно, как гремит гром

9

(гром). В таких случаях взаимная зависимость не имеет явных флективных показателей, однако на неё указывают субституция и весьма ограниченный взаимный выбор связываемых форм (ср. Sirtautas 1978, 56–57 со ссылками на литературу).

Вопрос об отношениях взаимной зависимости словоформ иногда решается иначе. Некоторые считают эту связь подчинительной, а форму глагола, координируемую по числу (в русском языке — отчасти и по роду) с существительным или местоимением в именительном падеже, — зависимой, подчинённой (так уже Шахматов 1941, 31; Карцевский 1948, 33; в последнее время — Елизаренкова, Топоров 1965; Цивьян 1979; Ломтев 1979, 52–53). Зависимость формы именительного падежа от глагола считается не синтаксической, а семантической или содержательной (Ломтев 1979, 67); для её объяснения наряду с объектными, субъектными, локативными и прочими отношениями выделяются предикативные отношения (Цивьян 1979, 239–241). Другие исследователи полагают, что глагол зависит от именной формы на синтаксическом уровне, а именительный падеж имени — от глагола на коммуникативном (Попов 1974, 42–55 со ссылками на литературу; Щубик 1982, 132). Однако отрицать синтаксический характер зависимости именительного падежа не позволяют многие обстоятельства. Форма именительного падежа в предложении обусловлена синтаксической валентностью глаголов: она возможна только с глаголами, открывающими позицию именительного падежа, и невозможна в предложениях с такими глаголами, как нужно, хватать, хотеться и т. п. На синтаксическую зависимость формы именительного падежа указывают также такие пары сочетаний, как сбежалась вода — прибежало воды, мы хотим — нам хочется, осталось пепла — не осталось пепла, а также изменение падежа при изменении формы глагола, например: мы идём — нам идя, отец пришёл — отцом пришло и т. п. Некоторые сравнивают эту зависимость с управлением (Мразек 1964, 60; Белошапкова 1981, 389–390). С другой стороны, зависимость глагола от формы именительного падежа значительно более ограничена: по числу в литовском языке согласуются только формы 1-го и 2-го лица глагола, употреблённые с личными местоимениями, а сама категория числа для глагола явно вторична (ср. Lyons 1968, 281; Скобликова 1971, 201). Итак, синтаксический характер взаимной связи членов предложения достаточно очевиден.

1.1.3. Сочинительные связи устанавливаются между двумя или несколькими независимыми друг от друга словоформами, каждая из которых включается в предложение посредством одинаковой связи с другой словоформой.

Эта связь может быть как взаимной зависимостью (Сосны шумели, трещали), так и подчинительной (Наступила долгая и дождливая осень). В силу такой специфики сочинительные связи противопоставлены подчинительным связям и отношениям взаимной зависимости, взятым вместе. Каждая словоформа, связанная сочинительной связью, может функционировать без другой (или других); эта связь не имеет направления.

Сочинительные связи выражаются не флексиями слов, а сочинительными союзами, порядком слов и интонацией. Они могут быть закрытыми и открытыми.

Закрытая сочинительная связь соединяет только две словоформы, обычно соединяемые сочинительным союзом, стоящим перед второй формой, например: Зимнее солнце светит, но не греет; Во дворе девочки играли и пели.

Открытая сочинительная связь соединяет неопределённое количество словоформ и обычно выражается либо повторяющимися союзами, либо только порядком слов (контактным

10

расположением форм и интонацией, например: Такие крыши не пробивают ни камни, ни мечи, ни топоры, ни копья; Она говорила робко, миролюбиво, тихо.

Словосочетания, связанные замкнутой и открытой сочинительной связью, часто соединяются между собой, например: Он умеет быть суровым и злым, добрым и снисходительным.

1.2. Формы самостоятельных слов, связанные на одном и том же уровне синтаксического членения предложения подчинительными, взаимозависимыми или сочинительными связями, образуют словосочетания. По типам синтаксических связей можно выделить три крупнейшие группы словосочетаний: подчинительные, взаимозависимые (соотносительные) и сочинительные.

Хотя все лингвисты согласны с тем, что словосочетания являются единицами уровня синтаксических связей, они трактуют и интерпретируют их по-разному. Часто словосочетаниями считают только подчинительные словосочетания. Этот взгляд был и отчасти до сих пор остается довольно широко распространенным в русистике, особенно после того, как он был реализован в первой академической грамматике русского языка (Грамматика русского языка 1952—1954). Он основывается на гипотезе о различии так называемых «словных» и «предложенческих» связей (Виноградов 1947, 12, 78; 1954, 10 tt.; 1975, 231). Согласно этой гипотезе, словосочетание — это полулексическая, номинативная единица, образуемая «словными» подчинительными связями — согласованием, управлением и примыканием. Оно считается не компонентом структуры предложения, а лишь «строительным материалом» предложения, подобным слову. Поэтому и сами словосочетания классифицируются и описываются на основе лексических и морфологических признаков главного и зависимого компонентов. «Словные» связи, на основе которых образуется словосочетание, строго отделяются от «предложенческих» — предикации (определяемой как отношение высказывания к действительности) и отношений второстепенных членов предложения. Таким образом синтаксис разделяется на две части: синтаксис словосочетания, изучающий связи слов как лексических единиц с другими словами, и синтаксис предложения, изучающий строение предложения и его составные части. Этот взгляд, который пытались применить и к литовскому языку (Balkevičius 1963; Labutis 1976, 42—50), трудно обосновать теоретически, а его практическая реализация приводит к большой путанице, повторам и противоречиям. Выделению «словных» и «предложенческих» связей прежде всего препятствует то обстоятельство, что лексическое значение слов, особенно глагола, определяет не только словосочетание, но несомненно и структуру предложения, его модель (ср. Шмелев, 1976, 43 tt.). Синтаксические процессы, прежде всего пассивная трансформация, ясно показывают, что связи управления между глаголом и зависимыми словоформами, считающиеся «словными», играют в структуре предложения не меньшую роль, чем «предложенческие» отношения взаимозависимости, а иногда даже большую (ср. устранение формы именительного падежа в пассивной или номинализованной конструкции: отец пишет письмо, но письмо пишется, написание письма (см. также Апытюфонова, 1976, 125—126, 134 с лит.). Валентность глагола по отношению к зависимым словам также отражается в моделях предложения. Совершенно невозможно доказать, что такие сочетания, как пишу письмо, иду в лес являются составными наименованиями. Номинативными единицами можно считать разве что некоторые лексикализованные подчинительные словосочетания, особенно двухсловные названия предметов и лиц. С другой стороны, анализ глагольной валентности показывает, что отношения взаимозависимости, считающиеся «предложенческими», также зависят от лексического значения глагола; это связи между определенными словоформами, выражаемые согласованием и имеющие формальные показатели. Правда, на основе этих связей может образовываться предложение.

11

однако это тоже не является их отличительным признаком, поскольку предложение могут образовать и подчинительные словосочетания (Вижу опасность; Мне холодно; Не хватает денег; Держите вора!), а многие отношения взаимозависимости сами по себе предложения не образуют (*Я подумал; *Ребёнок перепрыгнул и т. п.). Даже в тех грамматиках, где декларируется противопоставление подчинительных словосочетаний и структуры предложения, так называемые второстепенные члены предложения описываются с опорой на те же связи, которые соединяют словоформы в словосочетаниях. Поэтому вполне понятно, что упомянутая гипотеза о двойственном типе связей не оказала заметного влияния на изучение синтаксического строя других языков (кроме русского). Почти все синтаксические теории, преобладающие сегодня в мировой лингвистике, рассматривают словосочетания как единицы синтаксической структуры предложения. В этом направлении в последнее время развивается и ряд работ по литовскому языкознанию (Lietuvių kalbos gramatika 1976; Sirtautas 1978).

Словосочетания выделяются на разных уровнях членения предложения. Они входят в состав предложения и в определенных случаях по своей структуре могут соответствовать предложению, но сами предложениями не являются. Словосочетания или иерархически организованные группы словосочетаний (как и отдельные словоформы) становятся предложениями лишь тогда, когда оформляются по определенным моделям, соотносятся с ситуацией речи и приобретают свойственную предложению интонацию. Следовательно, описание словосочетаний еще не раскрывает всей структуры простого предложения. Для этого необходимо также установить модели, по которым из словоформ и их сочетаний образуется ядро предложения, а также правила расширения этих моделей.

1.3. В модель входят те словоформы, которые необходимы для структуры предложения как грамматической единицы. Модель предложения может состоять из одной словоформы (Идёт снег), двух (Приехала мать), трёх (Дядя подстрелил лису), иногда и более (Дедушка попросил у сироты хлеба). Двухкомпонентные или многокомпонентные модели образуются на основе отношений взаимозависимости и / или подчинительных связей. Отношения взаимозависимости (самостоятельно или вместе с подчинительными связями) обычно встречаются в моделях личных предложений, а только подчинительные связи — в моделях безличных предложений (Соседу везёт; Набралось людей и т. п.). Лингвисты, придерживающиеся уже упомянутой гипотезы о различии «словных» и «предложенческих» связей, не включают в модель предложения многие обязательные компоненты, связанные подчинительными связями (ср. Шведова 1966; Белошапкова 1977; 1981; Русская грамматика 1980), однако такое ограничение ни необходимо, ни достаточно обосновано с теоретической точки зрения (ср. Кржижкова 1967, 76; Helbig, Schenkel 1973, 34; Москальская 1974, 27; Распопов 1976; Золотова 1982, 83 tt.; Ломтев 1979, 178 tt.).

Компоненты модели предложения обычно обозначаются либо по грамматическим признакам словоформ (направления, опирающиеся на теорию валентности), либо терминами членов предложения (реляционная грамматика, так называемые универсальные грамматики, некоторые направления функциональной грамматики). Так мы подходим к многократно обсуждавшейся, но по-прежнему весьма актуальной проблеме членов предложения.

1.4.1. Традиционное понимание членов предложения, унаследованное от системы К. Ф. Беккера (1827), давно и обоснованно подвергается критике (ср. уже Steinthal 1855; в последнее время Glinz 1962; Бархударов 1966; Helbig 1982, 45–54; Золотова 1979 и др.). Главный его недостаток — смешение грамматических и семантических критериев, приводящее к противоречиям

12

в каждом описании структуры предложения, построенном на их основе⁴. Их не удалось избежать и в наиболее крупных описаниях структуры предложения в литовском языке, где члены предложения либо определяются по значению, но практически выделяются по синтаксической позиции (Balkevičius, 1963), либо одни определяются по синтаксической позиции и форме (подлежащее), а другие — по значению и отношению к другим словам (Lietuvių kalbos gramatika 1976). В действительности понятия членов предложения не являются необходимыми для описания структуры простого предложения. Единицы, которые в школьных грамматиках и многих лингвистических работах называются подлежащим, дополнением, определением или обстоятельствами, можно охарактеризовать как зависимые компоненты словосочетаний, обладающие определённым значением (о значениях синтаксических единиц, или семантических отношениях, см. 2). Информация, содержащаяся в разделах о членах предложения, может быть непротиворечиво представлена при рассмотрении словосочетаний (с точки зрения синтаксических связей и семантических отношений), моделей предложений, их модификаций и распространения. Поэтому в работах по синтаксису, стремящихся к методической точности, от членов предложения (особенно так называемых второстепенных) либо полностью отказываются, либо пытаются выделять их по иным критериям. Первый путь выбирают главным образом исследователи, представляющие некоторые направления грамматики зависимостей и теории валентности, ролевую и референциальную грамматику (ср. Van Valin, Foley 1980). Среди исследователей, идущих вторым путём, прежде всего можно назвать представителей так называемой стандартной трансформационной теории. Согласно этой теории, членами предложения (подлежащим, сказуемым, дополнением) считаются отношения между элементами базовой структуры предложения: подлежащее определяется как отношение именной группы (NP) ко всему предложению, дополнение — как отношение NP к глагольной группе (VP) более высокого уровня и т. п. (Chomsky 1965, 10 сл., 13). Такое понимание членов предложения основано на гипотезе о глубинной синтаксической структуре предложения, имеющей форму NP∧Aux∩VP; теоретические исследования последнего десятилетия существенно поколебали эту гипотезу. Использовать термины членов предложения для единиц непосредственного членения предложения неудобно уже потому, что в таком случае им пришлось бы придать совершенно иное содержание: например, подлежащим называть всю группу подлежащего, сказуемым — группу сказуемого и т. п.

В настоящее время термины членов предложения всё чаще склонны использовать для обозначения единиц структуры предложения, зависимых от сказуемого или непосредственно от глагола. Этого взгляда придерживаются направления, близкие по своим принципам к грамматике зависимостей; сходным образом рассматривают члены предложения и исследователи, анализирующие предложение как «систему с отношениями» (Ломтев 1979). Для идентификации отдельных членов предложения используется техника дистрибутивного анализа, закреплённая Ch. C. Fries’ом (1952) (Erben 1964, Flämig 1970). При типологическом сопоставлении языков различных систем ищут универсальные признаки членов предложения (Comrie 1974; 1981; Johnson-Postal 1980; Perlmutter 1980).

Особенно много усилий было приложено к поиску универсального определения подлежащего, пригодного для языков с различной структурой. J. Keenan (1976) предложил для этой цели прежде всего отделить базовые (первичные) предложения от вторичных (307) и искать подлежащее только в базовых предложениях по шкале из 30 признаков (312—331). Ни один из этих признаков не считается обязательным, но член предложения, обладающий наибольшим количеством таких признаков, считается наиболее близким к подлежащему, «наиболее подлежащим» (333). Понятно, что такое аппроксимационное

₄ Недостатки традиционной классификации членов предложения ясно видел и J. Jablonskis, особо указывавший на её условность (1957, 406, 450 сл.).

13

нальное понимание подлежащего трудно применить к описанию и исследованию грамматической структуры конкретных языков; оно подверглось обоснованной критике (Johnson 1977 a; Schmalstieg 1980, 166). При поиске универсальных признаков подлежащего опираются также на порядок слов; ср. предложенное J. Stepanov определение подлежащего (и субъекта): «первая по порядку именная группа или первое имя в предложении с нейтральным порядком слов» (Степанов 1981, 173). В языках, где порядок слов в значительной степени зависит от актуального членения предложения (таков литовский язык), предложение с одним и тем же лексическим составом и грамматической структурой может иметь несколько моделей нейтрального порядка слов; в таком случае выделение подлежащего / субъекта на основании приведённого определения становится зависимым от того, что считается темой предложения. Следует отметить, что и другие исследователи, ищущие универсальные признаки подлежащего и прочих членов предложения, в настоящее время пытаются опираться не столько на синтаксические, сколько на прагматические и семантические критерии. Подлежащим / субъектом считается «топик» (близкий к теме), пересекающийся с семантической ролью агенса (Bechert 1978, 19; Comrie 1980, 101), сочетание агенса и «топика» с номинативом (Abraham 1978, 716), «исходный идентифицируемый пункт, к которому добавляется информация» (Chafe 1976, 44) и т. п. Представители реляционной грамматики полностью отказываются определять члены предложения («грамматические отношения»), считая их исходными понятиями (примитивами), которые выявляются в конкретных синтаксических операциях (Johnson 1977, 153; Perlmutter 1980, 197; критика этой точки зрения — Schachter 1977, 301 сл.; Abraham 1978; Van Valin, Foley 1980, 348; Кибрик 1982, 27–28).

Возможно ли вообще сформулировать синтаксические и одновременно универсальные определения членов предложения, позволяющие идентифицировать единицы структуры предложения в языках с различным строем? На этот вопрос трудно ответить утвердительно. Из-за чрезвычайного разнообразия синтаксической структуры естественных языков члены предложения, выделенные по синтаксическим критериям в одном языке, лишь в некоторых случаях будут иметь ясные соответствия в другом, причём различия будут тем больше, чем типологически дальше друг от друга сопоставляемые языки. Для типологического сопоставления языков необходима система семантических координат, определённая независимо от синтаксических признаков. Положение синтаксических единиц относительно этой системы в каждом языке будет в большей или меньшей степени различным. Чтобы не попасть в порочный круг, мы должны также определять члены предложения как синтаксические единицы независимо от категорий семантического и коммуникативного уровня.

1.4.2. Пытаясь выделить члены предложения с синтаксической точки зрения, мы прежде всего сталкиваемся с вопросом, что считать центром простого предложения. Модель двух главных членов предложения, до сих пор преобладающая во многих грамматиках, теоретически трудно обосновать; она создаёт немало трудностей, особенно при описании языков эргативного строя, в которых отношением взаимной зависимости с глаголом часто связаны не только подлежащее, но и дополнение, так что синтаксическое различие между этими двумя членами предложения стирается (Чикобава 1967, 19 сл.; Tschekhoff 1978, 28–30; Генадзе-Гайдарова 1982, 174 сл.). Однако и в языках аккузативного (соответственно, номинативного) строя немало примеров, показывающих, что различие между подлежащим и дополнением во многих случаях не является фундаментальным; ср. хотя бы такие предложения, как Skauda galvą и Skauda galva. О том, что подлежащее не является необходимым для структуры предложения, свидетельствуют безличные предложения и для многих языков

14

(в том числе литовскому языку) свойственны личные предложения без выраженного исполнителя действия (Gyvenu kaime и т. п.). Между тем сказуемое, напротив, необходимо в каждом предложении (ср. Danės 1978, 8). По организующей роли в предложении подлежащее по существу не отличается от дополнения: за исключением сказуемого, другие компоненты структурного ядра предложения непосредственно с ним не связаны; кроме того, подлежащее может иметь только те же зависимые слова, что и дополнение. Подлежащему нельзя приписать роль репрезентации предложения уже потому, что оно не обладает свойственными предложению модальными категориями. В центр предложения подлежащее выдвигается главным образом не синтаксическими аргументами, а традицией, основанной на аристотелевской логике (членение предложения на субъект и предикат), актуальным членением и семантическими мотивами (связь с темой, основное средство выражения деятеля и т. п.). Попытки трансформационной грамматики возродить принцип бикентрического членения предложения во многом определялись ориентацией на структуру английского и других новых европейских языков (ср. Lehmann 1973, 47 и след.; 1974, 14–15). С другой стороны, организующая роль сказуемого как центра синтаксических связей в предложении любого языка несомненна. Сказуемое автономно в предложении в том смысле, что его функция выявляется из него самого (ср. Martinet 1966, 56); обладая модальными категориями, связанными с речевым актом, оно репрезентирует простое предложение в более широком контексте (Kurylowicz 1960, 38). Решающее значение сказуемого в предложении обнаруживается также при исследовании вариаций порядка слов с точки зрения синтаксической типологии (ср. Steele 1978, 604). Поэтому вполне понятно, что большинство современных синтаксических теорий моделируют структуру простого предложения, руководствуясь принципом моноцентричности: главной частью предложения считается сказуемое, с которым те или иные связи соединяют остальные члены предложения. На этом принципе основана наиболее формализованная зависимостная грамматика (напр.: Hays 1964; Падучева 1964; Robinson 1970; Гладкий 1973; Hudson 1980), а также развиваемая теория валентности: он используется для типологического исследования языков на основе диатез (в работах А. Холодовича, В. Храковского, Г. Сильницкого и др.). В последнее время моноцентрическая модель предложения всё более утверждается и в литовском языкознании (Balkevičius 1983; Генюшене 1983; Slizienė 1978, 1980). Её преимущество также в том, что она допускает семантическую интерпретацию на основе современной логики предикатов, которая разграничивает в предложении предикат и связанные с ним аргументы. Между тем свойственная аристотелевской логике дихотомия субъекта и предиката больше соответствует не синтаксическому, а коммуникативному членению предложения на тему и рему.

1.4.3. Исследователи, рассматривающие члены предложения как синтаксические единицы, стремятся определить их по синтаксической позиции, для установления которой используют дистрибутивный анализ и тест на подстановку (классические примеры — Fries 1952; Hockett 1958). Упрощённым случаем применения подстановки можно считать и вопросы, задаваемые с опорой на глагол; этот способ распознавания членов предложения особенно распространён в школьной практике. Местоимения и местоименные наречия, используемые для построения вопросов, благодаря своему весьма обобщённому значению часто служат неплохими показателями синтаксической позиции (ср. Ревзин 1977, 186–190).

В литовском языкознании члены предложения по синтаксическим признакам наиболее последовательно разграничивает В. Сиртаутас (1978, 1981), поэтому его рассуждения по этому вопросу заслуживают особого внимания.

15

В. Сиртаутас указывает, что свойственная члену предложения синтаксическая позиция, проявляющаяся в его отношениях с другими членами предложения, зависит от различных факторов: валентности, синтаксического окружения, морфологической природы слова, лексического значения и семантики слова, характера грамматических связей, порядка слов и интонации (1981, 25 — 27). Хотя не все эти факторы считаются одинаково важными, предлагается учитывать их все. Члены предложения характеризуются комплексами синтаксических признаков (1981, 33). Следует отметить, что одни из этих признаков присущи по меньшей мере двум членам предложения, другие специфичны для какого-либо одного. Например, общими признаками подлежащего и сказуемого считаются организующая роль в предложении, независимость и связь друг с другом (для подлежащего — «правосторонняя», для сказуемого — «левосторонняя»); различающими признаками считаются морфологическая основа (для подлежащего — именительный падеж, для сказуемого — глагол) и то, что подлежащее факультативно требует определения, а сказуемое — дополнения и обстоятельств. Из трёх далее указанных признаков дополнения и обстоятельства два общие (зависимость от сказуемого, факультативное требование определения), а специфичен только один — морфологическая основа (для дополнения — косвенный падеж, для обстоятельства — наречие). Таким образом, критерии разграничения членов предложения весьма разнообразны и применяются к ним неодинаково. Не все они также одинаково ясны и бесспорны. Уже отмечалось, что подлежащему трудно приписать организующую роль. Признак независимости, приписываемый подлежащему и сказуемому, также может вызывать сомнения, поскольку эти два члена предложения связаны отношением взаимной зависимости, не позволяющим считать ни один из них полностью независимым. С другой стороны, автономным в том смысле, что способен самостоятельно образовать предложение, является только сказуемое. Следовательно, предложенные критерии разграничения членов предложения можно уточнить.

Члены предложения как синтаксические единицы структуры предложения лучше всего было бы определять на основе одного основного критерия — именно синтаксических связей, определяющих их позицию. Сказуемое — синтаксический центр простого предложения, вершина всех его синтаксических связей. В силу такого особого положения оно не противопоставлено другим членам предложения на том же уровне, поэтому более детальное определение здесь не требуется. Подлежащее следует определить как член предложения, в типичных случаях (ср. 1.1.1.) связанный со сказуемым отношением взаимной зависимости (сопряжённости). В литовском языке (и во многих других) распознаванию подлежащего также весьма способствует свойственная ему позиция именительного падежа, хотя далеко не всякую форму именительного падежа в предложении следует считать подлежащим. Дополнение — член предложения, связанный со сказуемым подчинительной связью. Члены предложения, связанные между собой сочинительной связью и одинаково соотносящиеся с другими членами предложения, можно называть однородными. Поскольку синтаксические связи бывают однонаправленными и двунаправленными, наряду с упомянутыми членами предложения, связанными со сказуемым однонаправленными связями, следует выделить также член предложения, связанный одновременно и со сказуемым, и с подлежащим или дополнением, — то есть предикативное определение (напр.: Vaikas atsikėlė linksmas; Pažinau ją jaunesnę, ср. Valec­kienė 1967). Все остальные определения не имеют непосредственной связи с синтаксическим центром предложения — сказуемым; они выделяются на более низких уровнях членения предложения и считаются не членами предложения, а определёнными модификаторами его членов. Не являются членами предложения и словоформы, выражающие объектные и адвербиальные отношения и зависящие от подлежащего, дополнения, сказуемых или иных определений.

16

Определённые описанным способом члены предложения обусловлены специфическими особенностями синтаксического строя конкретного языка и потому не являются универсальными. Такое их понимание удобно применять к флективным языкам с аккузативным (соответственно, номинативным) типом строя, к которым относится и литовский язык. Во многих языках эргативного типа строя разграничивать подлежащее и дополнение по их отношениям взаимной зависимости со сказуемым нецелесообразно уже хотя бы потому, что этим отношением связаны и формы имён, обозначающие объект и соответствующие дополнению в аккузативных языках (ср. так называемое объектное согласование в кавказских и других языках, см. Чикобава 1967, 19–20; 1968, 243; Moravcsik 1978, 364 сл.).

1.4.4. Модификаторы членов предложения, которые мы называем определениями⁵, связаны с определяемыми словами подчинительными отношениями. Определения, в свою очередь, могут иметь другие определения и т. д. Поэтому в частом случае мы наблюдаем в предложении несколько уровней иерархической структуры синтаксических связей — рангов. На первом уровне выделяются члены предложения, непосредственно связанные со сказуемым, — подлежащее и дополнения, на более низких — определения разных рангов. Возьмём, например, предложение: В воскресенье вечером у совершенно сухого колодца остановилась телега, полная старой сбруи. Структуру его синтаксических связей можно представить так:

С подлежащим здесь связаны определения трёх рангов, с дополнением — двух, образующие определённые группы (ср. Sirtautas 1981, 31). Определения связываются с членами предложения и друг с другом разными способами подчинения: согласованием (полная телега, старой сбруи, сухого колодца), управлением (полная сбруи, в воскресенье вечером), примыканием (совершенно сухого).

Более проблематичны синтаксические связи в тех случаях, когда позиции членов предложения занимают сочетания неспрягаемых форм глагола, которые по значению близки к придаточным частям сложноподчинённых предложений и могут рассматриваться как трансформы включённых предложений, например: Когда я черпал водицу, поднялся сильный ветер; Кастис думал, что она спит. Зависимые слова при неспрягаемых формах глагола присоединяются так же, как при спрягаемых, только отношения взаимной зависимости соответствуют подчинительным связям, ср.: я черпаю — когда я черпал, она спит — что она спит (ср. авт. 1979, 168 сл.). По-видимому, непосредственно связанные с неспрягаемыми формами слова

⁵Они называются также компонентами членов предложения (Balkevičius 1963).

17

всё же следует считать дополнениями в таких случаях и при графическом моделировании синтаксических связей обозначать саму конструкцию символом включённого предложения, например:

1.4.5. При моделировании строения простого предложения по его членам возникает вопрос: следует ли считать синтаксическим центром предложения — сказуемым — только глагол (выраженный или функционирующий в нулевой форме) или включать в состав сказуемого другие тесно связанные с глаголом формы слов? Это проблема составного сказуемого, решение которой зависит от выбранных критериев анализа предложения и последовательности их применения. В грамматиках литовского языка и во многих грамматических исследованиях выделяются два вида составного сказуемого: глагольное (или аналитическое) и именное (или составное). К составному сказуемому относят весьма разнообразные конструкции. Попытаемся кратко рассмотреть их основные группы, опираясь на синтаксические признаки.

а) Глагольные конструкции с так называемым объектным инфинитивом (приказал вернуться, просил помиловать, принёс поесть и т. п., см. Lietuvių kalbos gramatika 1976, 341—342) не вызывают сомнений. Синтаксически они членятся на глагол-сказуемое и зависимое от него дополнение. Неоднородность этих конструкций наглядно показывает замена придаточными частями сложноподчинённого предложения или падежными формами, ср. приказал, чтобы вернулся; просил, чтобы помиловали; принёс поесть, просил о помиловании. Более проблематичны конструкции с так называемым субъектным инфинитивом, особенно образованные с модальными и фазовыми глаголами (например: хотим есть, могу работать, должен уметь, нужно верить; начал/перестал петь). Вопрос об их членении серьёзно обсуждался в литовском языкознании (Sirtautas 1968, 346 сл.; 1978, 41—42). Хотя существуют аргументы как за, так и против, при строгом следовании синтаксическим критериям вполне возможно членить многие из этих конструкций на сказуемое и зависимое от него дополнение (ср. хотим хлеба, нужна вера; начал/перестал песню); только с глаголами иметь, мочь и т. п. названия действий обычно не употребляются (но ср. всё могу, ничего не могу). То обстоятельство, что конструкции с фазовыми глаголами начать, взяться могут быть заменены одним инхоативным глаголом (запеть, защебетать, заплакать), не имеет решающего значения, поскольку глагол часто замещает словосочетание и в других случаях, ср. идти наружу — выйти, идти вокруг — обойти. Инфинитив иногда включается в состав сказуемого потому, что в упомянутых конструкциях он несёт основную информационную нагрузку, а глагол семантически несамостоятелен. Однако на уровне синтаксического анализа предложения необходимо абстрагироваться от семантики форм слов и аспектов логической структуры предложения. Совершенно ясно членятся на сказуемое и дополнение такие конструкции, как решил ответить, постановил уехать и т. п.

18

b) В конструкциях глаголов с причастиями (чувствовал себя обречённым, говорил, что поел, верил, что выздоровеет, полагал, что знает, притворяется невидимым и т. п.) мы также выделяем два компонента: сказуемое и связанное с ним предикативное определение или дополнение. То, что причастие здесь занимает позицию отдельного члена предложения, видно из возможности заменить его придаточной частью сложноподчинённого предложения, ср.: чувствовал, что обречён, говорил, что ел, верил (ся), что выздоровеет и т. д. Упомянутые глаголы без причастий или придаточных частей сложноподчинённого предложения чаще всего не употребляются, однако это свидетельствует не о синтаксической монолитности конструкции, а лишь о тесной связи подчинения (ср. 1.1.1.), связывающей глагол с причастием так же, как с дополнением в косвенном падеже, ср. знаю, что вернулся, и знаю дорогу, но не *знаю. (Подробнее о синтаксической структуре этих конструкций см. авт. 1978, 7 и далее.)

c) Конструкции с инфинитивом и формами прилагательных среднего рода (приятно писать, трудно работать, хорошо ехать, скучно отдыхать...) синтаксически исследованы В. Сиртаутасом (1978, 37—41); можно лишь согласиться с убедительно доказанным выводом автора о том, что они также расчленяются на сказуемое и подлежащее. Следует лишь добавить, что и в конструкциях жаль расставаться, мало верить соответствующие формы выражают сказуемое и дополнение (ср. жаль расставания, мало веры).

d) В конструкциях глагола быть с существительными и прилагательными некоторые исследователи считают сказуемым только сам глагол-связку (Glinz 1965; Erben 1964; Grebe 1959; Flämig 1970; Рожновская 1979 и др.). Эта точка зрения может быть обоснована характером синтаксических связей: глагол быть в литовском языке, как и во многих других языках, образует с именными частями речи конструкции той же формы, что и самостоятельные глаголы, которые все считают сказуемыми, ср. он ходил весёлый и он был весёлым. Однако в предложении глагол быть, выступающий в роли связки, функционирует как синтаксически пустая морфема, придающая признаку, выраженному именной частью речи, лишь значения времени и модальности (ср. Lyons 1968, 322—323; Babby 1975, 76 и далее, 89). Во многих предложениях он имеет нулевую форму, а в предложениях некоторых типов (например, упомянутых в 1.4.5 c безличных) нулевая форма связки настоящего времени является преобладающей или даже единственной. Такое слово, не имеющее самостоятельной синтаксической функции, трудно считать единственной главной частью предложения, особенно учитывая, что во многих языках связкой служат не глаголы, а формы слов местоименного происхождения или морфемы. Против представления о связке как главной части предложения говорит структура тех предложений, в которых связки никогда не было и которые по своей природе являются именными, или номинальными (авт. 1979, 184 с лит.). Поэтому глагол быть, выступающий связкой в личных или безличных предложениях (например: было хорошо, будет приятно), лучше считать не самостоятельным сказуемым, а частью сказуемого, как это делается в существующих грамматиках литовского языка и большинстве синтаксических исследований, в том числе в модели Л. Теньера (1959, 47, 72), основанной на синтаксических связях. Аналогично следует рассматривать и глаголы сделаться, стать, превратиться, которые отличаются от «чистой связки» быть лишь значением изменения состояния. Другие глаголы, до сих пор относимые в грамматиках литовского языка к «нечистым связкам», гораздо самостоятельнее и, выступая в роли сказуемых, часто имеют при себе присоединённые формы слов и конструкции, например: выглядел некрасиво, остался в лесу, чувствовал себя плохо, назывался странно, притворился, что не видит. Сочетания этих глаголов с именными частями речи в именительном или творительном падеже (например: выглядел некрасивым, остался одиноким, чув-

19

ствовал себя оскорблённым, назывался дуб/дубы, притворился пьяным) также могут синтаксически расчленяться на сказуемое и связанное с ним предикативное определение, подобно конструкциям с другими глаголами (ср.: жил одиноким, встал весёлым, ходил оскорблённым).

Если считать конструкции с глаголом-связкой быть и именными частями речи составным сказуемым, всё же необходимо иметь в виду, что каждый компонент этого сказуемого имеет свои особые синтаксические связи с другими словоформами (ср. Бурлакова 1975, 62—63; Шмелев 1976, 60—63). Например, в предложении Старик был сильным глагол был связан с существительным старик отношением взаимной зависимости, а прилагательное сильный имеет двусторонние синтаксические связи: и с был, и с старик. Подобные связи наблюдаются и в соответствующей пассивной конструкции Старика было сильным, только форма было связана здесь с старика не отношением взаимной зависимости, а отношением подчинения (ср. также 3.3).

Глагол быть употребляется не только как связка, обозначающая время и модальность, но и в значении «существовать» (о соотношении этих значений см. Benveniste 1960; Kahn 1966; Babby 1975, 79—80). Глагол быть в экзистенциальном значении в литовском языке можно считать таким же сказуемым, как и глаголы существовать, жить, расти, возникать, исчезать и т. п. Экзистенциальное значение органически связано с пространственными и временными координатами существования (ср. Селиверстова 1977, 11 и далее), которые в предложении часто выражаются наречиями, падежными формами существительных или предложными конструкциями, например: Сторож находится в школе; Дерево было у дороги; Собрание состоится завтра. В таких предложениях глагол быть выполняет ту же роль, что и другие глаголы состояния в предложениях Сторож живёт в школе; Дерево росло у дороги; Собрание состоится завтра; поэтому и здесь его лучше считать сказуемым. Разумеется, такой синтаксический разбор предложений данного типа не требует соответствующего логического и семантического членения (о тесной связи между значениями места и признака см. Lyons 1977, 473).

1.4.6. Внутри членов предложения возможно и дальнейшее подразделение. Оно особенно актуально для члена предложения, называемого дополнением и выделяемого на основании весьма разнообразных подчинительных связей. Прежде всего здесь возникает вопрос об обстоятельствах. Никому пока не удалось определить обстоятельства как отдельный член предложения на основании синтаксических критериев и чётко отграничить их от дополнения, хотя таких попыток было немало. Традиционное понимание обстоятельств, характерное и для школьной грамматики, основано на значении и, следовательно, относится к совершенно иному — семантическому — уровню анализа. На уровне синтаксических связей обстоятельства следует рассматривать как определённую подгруппу дополнений. Здесь представляются возможными следующие способы выделения обстоятельств:

a) Считать обстоятельствами примыкающие дополнения и противопоставлять их другим — управляемым дополнениям. Однако этот способ сомнителен из-за весьма формального, «поверхностного» различия между управлением и примыканием (ср. 1.1.1.), обусловленного морфологическими особенностями связанных форм. Обстоятельства, выделенные по этому критерию, очень мало походили бы на те, которые принято выделять в настоящее время; например, обстоятельствами пришлось бы считать инфинитивы в сочетаниях нужно идти, начал ехать, хочу жить и т. п., а формы винительного падежа в сочетаниях приезжаем ночью, весил три килограмма пришлось бы отграничивать от обстоятельств. Такое изменение объёма термина принесло бы мало пользы, поскольку формы, присоединённые способом примыкания, можно просто называть примыкающими дополнениями.

20

b) Считать обстоятельствами дополнения, не необходимые для синтаксической структуры предложения (т. е. не входящие в ядро предложения). Такой подход можно обосновать теорией валентности, различающей обязательные и факультативные члены (актантов) и так называемые свободные члены (сирконстанты или ситуанты). Дополнениями считаются только члены, обусловленные валентностью глаголов, в работах Ленинградской типологической школы, представляющих теорию диатез (например, Храковский 1974; 1981); в литовском языкознании этот принцип реализован Э. Генюшене (ср. Генюшене 1983, 16). Разграничение обстоятельств и дополнений по признаку принадлежности или непринадлежности к структурному ядру предложения, несомненно, имеет смысл с синтаксической точки зрения. Однако при применении этого критерия термин «обстоятельство» следовало бы употреблять в совершенно ином значении, чем до сих пор. Например, в предложениях Брат ведёт себя хорошо; Мы живём в городе словоформы хорошо, в городе нельзя было бы считать обстоятельствами, поскольку они необходимы для структуры указанных предложений и обусловлены валентностью глаголов; тогда как те же словоформы в предложениях Брат хорошо учится; Мы переночевали в городе уже следовало бы считать обстоятельствами. Поскольку термин «обстоятельство» хотят сохранить прежде всего из соображений привычности, вряд ли приемлемо было бы распространить его на совершенно иные явления, тем более что различие между обязательными и необязательными членами можно обозначить другими употребляемыми для этой цели терминами (актанты — сирконстанты, обязательные и факультативные — свободные члены и т. п.).

c) Считать обстоятельствами дополнения, занимающие позицию, характерную для наречий. Этот способ основывается на теории первичных и вторичных функций словоформ (Slotty 1932; Kurylowicz 1936), применяемой также при анализе предложений литовского языка. Сопоставление признаков членов предложения, предложенных В. Сиртаутасом (1981, 33), показывает, что единственное различие между дополнением и обстоятельством состоит в различии морфологической базы. Таким образом, обстоятельствами можно считать такие дополнения, которые либо сами имеют форму наречия, либо могут быть заменены в предложении наречиями без нарушения его структуры. Хорошими показателями обстоятельственной позиции могли бы быть наречия обобщённого значения tada (соответственно nuo tada, iki tada…), ten (iš ten, iki ten…), taip, todėl, tiek и т. п. Если считать наречную субституцию отличительным признаком обстоятельства, словоформы или предложные конструкции, которые можно заменить и наречиями, и падежными формами (самостоятельно или с предлогами), следовало бы относить к обстоятельствам, а те, которые нельзя заменить наречиями обобщённого значения, — к прямым или косвенным дополнениям. Например, к обстоятельствам относились бы такие предложные конструкции: вернулись с вечеринки; лучше из кувшина; вытащил руку из кармана (откуда/из чего); уезжал к матери (куда/к кому); уселись вокруг озерца (где/вокруг чего); вышли в поля (куда/во что); читал письмо под столом (где/под чем); смеялся сквозь слёзы (как/сквозь что); строил здания по плану (как/по чему) и т. п. Между тем косвенные дополнения следовало бы выделять в выражениях: смеялся над отцом, слепил снеговика из снега (из чего), боролся с врагами (с кем), прятался от дудры (от чего), едет без свата (без кого), пахло дёгтем (чем) и т. п. Такое понимание обстоятельств было бы наименее удалено от традиционного и в то же время обосновано грамматическим критерием. Кроме того, в этом случае можно воспользоваться применяемым в школьной практике тестом вопросов, который, как уже отмечалось, представляет собой упрощённый вариант теста субституции. Только те обстоятельства, которые не имеют наречных коррелятов (например: пригласил на обед; отложил

21

заседание на завтра), пришлось бы выделять с помощью других обобщённых вопросов. Тем не менее провести чёткую границу между обстоятельствами и косвенными дополнениями указанным способом удаётся не всегда, и в периферийных случаях употребления встречаются конструкции, допускающие двоякую интерпретацию. Если учитывать характерную для классов грамматических единиц полевую структуру (ср. Адмони 1964, 47–51), такие колебания границы можно теоретически оправдать.

1.4.7. По традиции дополнения также делятся на прямые и косвенные.

Исследования в рамках реляционной грамматики показывают, что такое разделение во многих случаях синтаксически значимо (Johnson 1979; Johnson, Postal 1980, Perlmutter, Postal 1977; Perlmutter 1980; ср. также Gary, Keenan 1977; Comrie 1981, 60–67). Однако определить различие между прямыми и косвенными дополнениями на основе грамматических признаков нелегко. Внешних морфологических показателей для этого явно недостаточно, ср. вернулись ночью (обстоятельство), но ждём ночи (прямое дополнение). По-видимому, здесь прежде всего следует опираться на синтаксические процессы, среди которых важнейшую роль играет пассивная трансформация. При преобразовании активной конструкции в пассивную прямое дополнение в литовском языке становится подлежащим в именительном падеже, а косвенное, как и обстоятельство, обычно сохраняет тип связи, падежную форму и синтаксическую позицию (ср. отец купил ребёнку шапку, и шапка была куплена ребёнку отцом). Согласно этому критерию прямыми дополнениями следовало бы считать: a) формы винительного падежа, связанные с глаголами сильной подчинительной связью и меняющие в пассивной конструкции тип связи, превращаясь в формы именительного падежа; b) соответствующие формы родительного падежа в конструкциях с отрицанием (не купил фруктов, не видел дороги); c) формы родительного падежа, зависящие от глаголов хотеть, просить, желать (по)-желать, соскучиться, избегать, стремиться, искать, ждать и т. п. (ср.: желаемое блюдо, запрошенная книга, достигнутая цель, ожидаемая весть). По-видимому, к этой группе следует отнести и дательный падеж при глаголе представлять (ср. предприятие, представленное директором). Тем не менее есть несколько глаголов, при которых связанные с ними дополнения в пассивной конструкции (особенно в Жемайтии) в некоторых случаях заменяются формами именительного падежа, но не должны считаться прямыми дополнениями, тем более что рядом с ними употребляется другое, несомненно прямое дополнение, ср.: даю ребёнку яблоко — ребёнку дано яблоко; подарил бабушке ложку — бабушке подарена ложка, ср. также: я не спал всю ночь — вся ночь мной не спана. В этом отношении проблематичны также дополнения в дательном падеже в таких конструкциях, как помогать ученику (ср. ученик, которому помогает учитель), велеть/приказать солдату (ср. солдат, которому приказано/велено тобой), а также дополнения в родительном падеже рядом с формами винительного падежа, например: просить у отца нож.

Помимо косвенного дополнения, в реляционной грамматике выделяется также так называемое побочное дополнение (oblique object), приблизительно соответствующее большинству синтаксически необязательных обстоятельств и дополнениям со значением инструмента и бенефицианта. Хотя критерий выделения побочного дополнения не формулируется ясно, он по существу семантический: этим термином обозначаются отношения, обладающие «самостоятельным семантическим содержанием» (Johnson 1977, 153). Поэтому нет необходимости выделять наряду с обстоятельствами ещё и побочное дополнение.

Итак, представляется возможной следующая субклассификация дополнений: на первой ступени деления — по различному участию в синтаксических процессах (прежде всего — пассив-

22

в трансформации) разграничивать прямое и косвенное дополнение; на втором этапе классификации — выделять среди косвенных дополнений обстоятельства по характерной для наречий синтаксической позиции.

1.4.8. Рассмотренные члены предложения определены по тому же критерию, что и словосочетания, то есть на основе синтаксических связей между самостоятельными словоформами. Единицы, называемые здесь членами предложения, можно описать и в терминах словоформ, указав соответствующие синтаксические связи. Например, подлежащее — это определённая словоформа, занимающая позицию именительного падежа и связанная с глаголом отношением взаимной зависимости; дополнение — словоформа, связанная с глаголом подчинительной связью. Однако термины членов предложения, хотя они и сильно дискредитированы свойственным традиционной грамматике смешением синтаксических и семантических критериев, не только короче, но во многих случаях и удобнее. Разумеется, их необходимо уточнить и наделить ясным синтаксическим содержанием. Выделенные на основе определённых синтаксических признаков единицы синтаксической структуры предложения можно и далее называть членами предложения как в лингвистических трудах, так и в школьной практике.

2. ЕДИНИЦЫ СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

2.0. Семантическую структуру предложения образует совокупность значений и их отношений, выражаемых взаимосвязанными словоформами. Отношения между значениями слов в предложении реализуются не непосредственно, а через специфичную для каждого языка сеть синтаксических единиц и их связей. Поэтому прямого соответствия между семантической и синтаксической структурой предложения нет. Пытаясь определить семантические отношения в терминах синтаксических связей, мы неизбежно попали бы в такой же порочный круг, как и при выделении синтаксических единиц на основе значения.

Наиболее общие единицы семантической структуры предложения выделяются с учётом универсального логического членения предложения и обобщённых значений его компонентов.

2.1. Смысловой центр предложения (S) в современной логике представляется как пропозициональная функция (P), связывающая предикат, или признак (F), с одним или несколькими аргументами, то есть мыслимыми объектами: P ~ F(x...). Соединение объекта с признаком называется предикацией. Коммуникативная направленность предложения (K) и связанные с речевым актом категории модальности, образующие так называемую модальную рамку предложения (M), обычно выносятся за пределы пропозициональной функции, то есть S ~ K(M)P)). В зависимости от числа аргументов различаются пропозициональные функции с одноместными предикатами — свойствами, имеющие форму F(x), и пропозициональные функции с многоместными предикатами — отношениями (R), имеющие форму F(xy...) или xRy... Определяя один аргумент через другой, многоместные функции можно заменить одноместными (Kappu 1969, 62; McCawley 1981, 395–396), однако для семантического анализа языка такое преобразование функции бесполезно, поскольку исходная схема упрощается. Аргументы — переменные величины («пустые позиции»), число которых зависит от природы предиката; когда они заменяются постоянными величинами (константами), пропозициональная функция превращается в высказывание и приобретает форму предложения. Выраженные лексемами аргументы в языкознании со времён Л. Теньера называются актантами.

23

Актантами могут выступать не только названия конкретных или абстрактных объектов, но и другие пропозициональные функции (так называемые включённые предикаты).

Смысловые отношения между вербализованным предикатом и актантами — основа семантической структуры предложения. В современном языкознании исследованию этих отношений уделяется очень большое внимание.

2.2. Многие лингвисты описывают семантические отношения предиката и актантов в традиционных терминах субъектных, объектных и адвербиальных отношений, распространённых и в литовском языкознании. В последнее время это направление наиболее ярко представлено академической грамматикой русского языка. В ней выделены следующие основные семантические категории, называемые элементарными: предикативный признак (категория, в других работах называемая просто предикатом), субъект и объект. Субъект определяется как носитель предикативного признака (Русская грамматика 1980, 127). Объектом называется живое или неживое существо, на которое непосредственно направлено действие или отношение; сюда относятся объекты физического действия, мысли, восприятия, приближения и удаления, адресат, объект эмоционального отношения (там же, 129). Неэлементарными семантическими категориями считаются квалификаторы определительных и обстоятельственных значений, расширяющие элементарную семантическую структуру. Понимаемая таким образом элементарная семантическая структура примерно соответствует синтаксическому ядру предложения, обусловленному свойствами сказуемого, а неэлементарные категории — свободным членам и компонентам, зависящим от членов предложения. Однако соотношение категории объекта с «неэлементарными» категориями остаётся неясным. Например, признак непосредственной направленности действия неприменим к инструментам, а компоненты обстоятельственного значения, обусловленные значением предиката (например, Мы живём в городе), не вписываются ни в одну категорию. Во многих других работах понятия субъекта и объекта вообще не определены и чётко не разграничиваются с понятиями синтаксических подлежащего и дополнения.

Отношения предиката с актантами конкретнее описываются в терминах семантических функций (или семантических ролей, глубинных падежей). Значения позиций, зависящих от предиката — глагола, Ч. Филлмор назвал глубинными падежами, которые должны были обозначать универсальные типы семантических отношений; в последнее время их чаще всего называют семантическими функциями или ролями. Число и характер семантических функций варьируют; в работах разных (а иногда и одних и тех же) исследователей их выделяется от 5–9 (Fillmore 1968; 1977; Cook 1978; Anderson 1971; Abraham 1978; Starosta 1978; Dik 1980, 1980 a) до 25 (Апресян 1974, 125–126). Отчасти это объясняется тем, что очень широкая шкала значений актантов членится в зависимости от направления исследования и конкретных задач. Так, при описании валентности глагольных лексем целесообразно классифицировать семантические функции подробнее, чем при изучении общих особенностей строения предложения. Гораздо более существенные различия обусловлены неодинаковым подходом к тому уровню анализа, который представляют семантические функции.

И Ч. Филлмор, и многие другие исследователи этого направления стремились выделять и характеризовать семантические функции исходя из ситуации, обозначаемой предложением, «положения дел» в действительности, лежащей за пределами языка (ср. Pleines 1978, 367–368). На предикат (прежде всего глагол) смотрели как на название экстралингвистической ситуации, а на семантические функции (роли) — как на отношения, отражающиеся в сознании говорящего

24

между участниками той ситуации. Исходя из взгляда на ситуацию как на денотат или референт предложения (Гак 1969, 78–80; 1973, 358; Москальская 1981, 9–10 с лит.), семантические функции пытались выделять и дифференцировать в зависимости от того, каким образом и в каком отношении признак, выражаемый предикатом, затрагивает участников этой ситуации. Если выяснялось, что два или несколько предложений с разными предикатами могут быть соотнесены с одной и той же ситуацией, считалось, что они имеют одинаковую семантическую, но различную синтаксическую структуру (Апресян 1974, 258 сл.). Этот подход побуждал моделировать в терминах семантических функций не столько значения предикатов, сколько сами внешние ситуации, которые, в свою очередь, доступны только через значения единиц предложения. Применить его к анализу конкретных предложений (особенно так называемых конверсивов) было трудно.

Более тщательное исследование семантики предикатов показало, что считать внешнюю ситуацию непосредственным денотатом или референтом предложения нет и теоретических оснований, поскольку предикат, или признак, является единицей плана означаемого и потому не может выступать единицей номинации — названием ситуации. «Предикаты не именуют» (Степанов 1980, 321). В отличие от актантов, обладающих и денотативным, и сигнификативным значением, предикат в предложении реализует только свое сигнификативное (абстрактное, понятийное) содержание (Арутюнова 1976, 11). Значение предложения — не сама ситуация, а то, что утверждается о ситуации, какие признаки в ней выделяются с помощью тех или иных языковых средств. Поэтому одна и та же ситуация может быть описана предложениями с разной семантической структурой (ср. Starosta 1978, 512; Lyons 1981, 491 сл.; Běličová 1982, 26; Hlavsa 1982, 30 сл.). Например, одну и ту же внешнюю ситуацию можно описать предложениями: (1) Отец продал лошадь соседу; (2) Сосед купил лошадь у отца. Актанты, обозначенные существительными отец и сосед, в обоих случаях имеют одни и те же сигнификаты и денотаты, однако их семантическая функция (то есть отношение к предикату) отнюдь не одинакова: в первом предложении отец обозначает исполнителя действия (агенса), а сосед — адресата действия (бенефицианта); во втором функцию агенса уже выполняет сосед, а форма слова отец обозначает источник действия, который в предложении может и не быть назван. Таким образом, семантическая структура обоих предложений различна; трудно найти для нее общий знаменатель, включив оператор каузации, поскольку продать ≠ CAUS + купить.

Логическую и семантическую структуру предложения прежде всего определяет выбор предиката, поскольку от значения слов, выступающих предикатами, зависят и число, и характер актантов. В каждом языке имеется своя система семантических полей глаголов, специфические склонности описывать определенные явления как активные действия, состояния испытывающих их предметов или амбиентные процессы (ср.: Пошел снег и Быпал снег наряду с Заставил снег). Между тем семантические функции известны нам только через значение предиката, и «другого пути к ним нет» (Potts 1978, 399). По-видимому, поэтому единицы семантической структуры предложения стали искать на сигнификативном уровне языка, ориентируясь на значения форм слов, выступающих предикатами и актантами в разных языках. Именно таким образом сейчас пытаются выделить наиболее общие семантические функции (роли), отражающие отношения предиката и актантов и релевантные для анализа структуры предложения во многих языках (Abraham, 1978; Яхонтов 1978; Храковский 1978; 1981).

Наиболее общими семантическими функциями, совпадающими во многих из приведенных классификаций, можно считать следующие: агенс — A (инициатор и исполнитель действия, включая силы природы), пациенс — P (объект действия или носитель состояния) вместе с перципиентом — Pcp (носитель психического состояния, или экспериенцер), дескриптив — Descr (носитель свойства или имени), бенефициант — B (адресат действия или состояния), результат — R, контентив — Con (содержание действия или состояния), инструмент — I (средство).

25

включая силы природы), пациенс — P (объект действия или носитель состояния) вместе с перципиентом — Pcp (носитель психического состояния, или экспериенцер), дескриптив — Descr (носитель свойства или имени), бенефициант — B (адресат действия или состояния), результат — R, контентив — Con (содержание действия или состояния), инструмент — I (средство). Семантические отношения актантов, более удаленных от предиката (но в определенных случаях обусловленных им), обозначаются функциями каузатива (Caus), финитива (F), локатива (L, сюда могут быть отнесены также указания направления и времени) и модуса (M); их можно считать и отдельными предикатами.

Поскольку перечисленные здесь семантические функции обозначают отношения предиката и актантов на сигнификативном уровне, их нельзя определять по референциальным характеристикам актантов: одушевленный/неодушевленный, целый/частичный и т. п. Эти характеристики принадлежат не предложению, а референциальной структуре актантов и могут лишь косвенно влиять на семантические функции. Вследствие этого взаимодействия и по другим причинам между некоторыми семантическими функциями встречаются пограничные, переходные случаи, например между каузативной и контентивной функциями в таких предложениях, как Небо мерцает звездами.

2.3. Таким образом, мы имеем две модели семантических отношений: в первой эти отношения описываются в терминах субъекта, объекта и адвербиальных членов, во второй — в терминах семантических функций (соответственно ролей, глубинных падежей). Что общего между этими моделями и можно ли их согласовать?

Если рассматривать предикат предложения как семантически неделимую единицу, обе классификации будут казаться несовместимыми: то, что называется субъектом, в одних случаях будет агенсом (Ребенок пишет), в других — пациенсом (Ребенок лежит), а в третьих случаях пациенс будет соответствовать объекту (Ребенок несет яблоко). Однако предикаты также делятся на классы. Наряду с привычным для логики делением предикатов на одноместные и многоместные в настоящее время активно обсуждаются способы и критерии классификации семантических предикатов. Авторы, исследующие компонентную структуру предикатов, стремятся выделить в ней более элементарные единицы — компоненты смысла или семантические признаки (ср. Bendix 1966; Jackendoff 1972; 1975; Апресян 1974; Wierzbicka 1972; 1976), которые могли бы служить основанием для разделения предикатов на отдельные классы. Эти классы выделяются по-разному и имеют различную степень обобщения. Например, Л. Щерба выделял предикаты действия, состояния и качества (Щерба 1974, 90). W. Chafe (1971), J. Pleines (1976), R. Zimek (1980) выделяют предикаты действия, состояния и процесса (сходным образом Grenda 1982, 33 сл.); J. Stepanov считает основными три типа предикатов, соответствующие выделенным Аристотелем категориям сущности, состояния и отношения (Степанов 1981, 131–132), а V. Bogdanov приводит в качестве общепризнанных классы предикатов действия, состояния, свойства и отношения (Богданов 1977, 51; обзор различных классификаций — Селиверстова 1982, 88 сл.). Последовательную классификацию предикатов по нескольким дифференциальным признакам недавно составила T. Bulygina. В этой классификации прежде всего по признаку временной соотнесенности свойства отделяются от явлений (сходным образом Rosengren 1978, 379–380); последние затем по признаку динамичности подразделяются на действия (динамические явления) и состояния и ситуации (статические явления), а действия по признаку длительности — на процессы и события (Булыгина 1982). Если отвлечься от признака временной соотнесенности, который может быть связан с глаголом и именем как грамматическими классами слов, ди-

26

chotomija (plg. Benveniste 1950, 21 tt.) ir predikatinėje sakinio struktūroje apskritai užima ypatingą vietą, ypatybes ir būsenas bei situacijas būtų galima jungti į vieną sinkretinį tipą (plg. Vendler 1967, 103) ir supriešinti su veiksmais. Jeigu būsenos kaitą reiškiančius predikatus, L. Chafe’o vadinamus procesais, priskirtume irgi prie būsenų, turėtume dvi didžiausias predikatų grupes – veiksmo ir būsenos (plačiausia prasme) predikatus. Net ir tokio bendriausio predikatų suskirstymo pakanka tam, kad subjekto ir objekto sąvokas būtų galima susieti su semantinėmis funkcijomis (aut. 1982). Atskirai paimtų veiksmo ir būsenos predikatų semantinės funkcijos nesiskyrinėdamos įeina į bendresnes subjektinių, objektinių bei adverbialinių santykių kategorijas:

Семантические отношения и функции (роли)

Семантические отношения | Семантические функции, связанные с предикатами действия | Семантические функции, связанные с предикатами состояния Субъектные | A (Приехали гости; Дождь побил рожь) | P (Стакан разбился); Pep (Все услышали шум); B (У родителей была земля); Descr (Дочь была красивой; Отец был учителем) Объектные | P (Девочка разбила стакан); R (Сосед выкопал канаву); B (Я отправил письмо родителям); I (Сыграй на скрипке) | Con (Я не знаю дороги; Не хватает денег); R (Деньги превратились в уголь) Адвербиальные | Caus (Люди умерли от голода); F (Я пришел за топором); M (Будем жить иначе; Сыр весил килограмм); L (Я жил в городе; Мы шли в город; Вечером потеплело)

Atsižvelgiant į šią koreliaciją subjektiniai, objektiniai bei adverbialiniai santykiai gali būti išreikšti semantinių funkcijų (rolių) terminais. Subjektą galima apibrėžti kaip veiksmo predikatų agentą ir būsenos predikatų pacientą, percipientą, beneficientą bei deskriptyvą. Tokia subjekto samprata iš esmės atitinka ir jau minėtą apibrėžimą: „veiksmo atlikėjas arba būsenos turėtojas“. Aktantai, tiesiogiai sąlygojami predikato semantikos ir atliekantys kitas semantines funkcijas, laikytini objektais. Adverbialinių santykių terminu žymimos priežasties, tikslo, vietos, krypties, laiko bei veiksmo pobūdžio funkcijos (rolės), būdingos nuo predikato labiau nutolusiems aktantams, kurie daugeliu atvejų gali būti laikomi atskirais įtrauktiniais predikatais (plg. Helbig 1982, 28). Gana problemiška yra instrumento funkcija, nes veiksmo priemonės reiškėjai vienuose sakiniuose yra sąlygojami predikato semantikos (pvz., su veiksmažodžiais griežti, skambinti, barškinti, mojuoti), kituose yra fakultatyvūs (pvz., su judėjimo veiksmažodžiais). Daugelis jų irgi gali būti su-

27

Некоторые исследователи пытаются отделить их от объектов и отнести к той же группе, что и обозначения времени, места или причины (ср. Cook 1978, 299; Dik 1978, 39 сл., 1980, 9; в литовском языкознании — Drukteinis 1982, 16–17 со ссылками на литературу). Тем не менее, принимая во внимание семантическую связь инструмента с агенсом, часто наблюдаемую зависимость от значения предиката, именную форму выражения и значение предметности (Арбат 1976, 6), пока представляется целесообразнее оставить функцию инструмента в группе объектных отношений.

Понятия субъекта, объекта и адвербиальных членов, соотнесенные описанным выше способом с семантическими функциями (ролями), приобретают более определенное содержание, в целом не противоречащее обычному употреблению; они соответствуют группам семантических функций, связанных с предикатами действия и состояния, как единицы более высокой степени абстракции. Согласование между собой наиболее широко используемых в настоящее время моделей семантической структуры предложения важно и потому, что сферы их применения неодинаковы. В случаях, когда требуется охарактеризовать синтаксические процессы, более полезны обобщенные понятия субъекта и объекта, обозначающие слои семантических отношений; с другой стороны, для более конкретного описания этих отношений (например, в словарях валентностей) удобнее модель семантических функций.

На актуальность группировки семантических функций для описания структуры предложения и типологии обращали внимание и другие исследователи. А. Кибрик использует для этой цели термин гиперроли, которым обозначает слои семантических функций (ролей), характерные для определенных типов языкового строя и по-разному реализуемые во внешней структуре: Фактив эргативных языков, Актор аккузативных языков; функции экспериментатора (resp. перципиента), реципиента и цели объединяются в гиперроль Адресата (Кибрик 1979, 314–315; 1980, 328 сл.). Термины «гиперроли субъекта и объекта» (resp. гиперфункции) применяет Э. Генюшене для классификации возвратных глаголов балтийских языков (Генюшене 1983, 15). Однако без разграничения предикатов действия и состояния содержание этих гиперфункций невозможно было четко определить с семантической точки зрения; их считали полусинтаксическими, а описывали также с учетом коммуникативных особенностей (ср. такие определения, как «главный участник ситуации»; «непосредственный, ближайший, наиболее затрагиваемый участник ситуации» Кибрик 1979, 314).

Группы субъектных, объектных и адвербиальных отношений необходимы потому, что в литовском языке, как и в других языках аккузативного типа строя, семантические функции не кодируются непосредственно. Пациенс в конструкциях с двухместными предикатами не только выражается иначе, чем в конструкциях с одноместными предикатами (ср. Девочка разбила стакан и Стакан разбился), но и иначе участвует в синтаксических процессах, которые было бы трудно описывать семантически в терминах функций (ролей). Например, в пассивной трансформации важнейшую роль играет не изменение агенса, пациенса или других функций, а изменение отношения субъекта к сказуемому. В языках, в грамматическом строе которых семантические функции кодируются непосредственно (Van Valin, Foley 1980, 348–350; Кибрик 1980, 328 сл.; Нунэн 1982, 363), понятия субъекта и объекта (как и соответствующие им синтаксические понятия подлежащего и дополнения) могут быть излишними.

Помимо упомянутых семантических отношений, для анализа предложения важны компонентная структура значения самого предиката и референциальные особенности актантов; кроме того, здесь необходимо учи-

28

рассматривать также категории коммуникативного и прагматического уровней. Исследование этих вопросов — задача отдельной работы. Здесь лишь хотелось в самых общих чертах обсудить единицы семантической структуры предложения, необходимые для моделирования отношений между предикатом и актантами.

3. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЕДИНИЦАМИ СИНТАКСИЧЕСКОЙ И СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ

3.0. Синтаксическая и семантическая структуры предложения не автономны. В языке смысл предложения реализуется только посредством синтаксических связей словоформ. Всё, что можно сказать о семантической структуре предложения, следует из наблюдения за составом конкретных предложений; даже логика, в которой мы ищем принципы моделирования смысла предложения, в конечном счёте опирается на обобщённый и формализованный естественный язык. Разделять синтаксический и семантический уровни на первом этапе анализа необходимо не для того, чтобы отдельно рассматривать форму и содержание предложения, а для того, чтобы точнее определить их отношения, то есть ту сеть взаимных корреляций синтаксических и семантических единиц, которая в каждом языке своя и определяет специфику строя отдельных языков.

Ситуации, воспринимаемые человеком, по-разному кодируются не только в разных языках, но и в одном и том же языке. Эти различия легче всего заметить в грамматическом строе предложений, однако они затрагивают и гораздо более глубокие уровни. Уже упоминалось, что одну и ту же внешнюю ситуацию можно описать, выбирая предикаты с неодинаковым числом аргументов, имеющих разные семантические функции (см. 2.2.). Строение предложения зависит от того, что хотят сказать о ситуации, с точки зрения какого её участника она оценивается, какие сведения о ней считаются заранее известными, а какие хотят представить как новые; наконец, в определённой мере оно зависит и от отношений между участниками, выявляющихся в речевом акте. Различия во внешней форме предложений почти всегда отражают определённые различия в их содержании. Однако отдельные единицы семантического, коммуникативного и прагматического уровней в грамматическом строе естественных языков не имеют каждая своих отдельных средств выражения: они кодируются физически. Это главная причина, по которой попытки непосредственно связать синтаксические структуры с категориями мысли и мышления могут быть лишь мало результативными. Следуя этим путём, либо классы синтаксических конструкций описывают в терминах семантики, либо в сферу мышления проецируют особенности семантического и синтаксического строя предложений, характерные для определённого языка. О всеобщих для естественных языков тенденциях соотносить категории мышления с определёнными синтаксическими структурами, вероятно, можно будет сказать что-либо достоверное лишь после изучения взаимных отношений синтаксических, семантических, коммуникативных и прагматических единиц, отдельно определённых на каждом уровне анализа, на как можно большем количестве языков. Оставив пока в стороне коммуникативный и прагматический уровни, мы попытаемся на нескольких примерах показать, как единицы синтаксической и семантической структур предложения взаимодействуют в предложениях литовского языка.

3.1. Привычный для современной логики подход к внутренней структуре высказывания как к пропозициональной функции, связывающей предикат (признак) с одним или несколькими аргументами

29

определёнными семантическими отношениями, по существу соответствует рассмотренной в 1.4.2 моноцентрической модели синтаксической структуры простого предложения. Во многих предложениях сказуемым выражен предикат высказывания, а связанные со сказуемым члены предложения — аргументы (актантов). Это позволяет интерпретировать синтаксические отношения подлежащего и дополнений со сказуемым в терминах семантических функций и выделенных по наиболее общим значениям предиката групп этих функций — семантических отношений (субъектных — Sb, объектных — Ob и адвербиальных — Ad). Например, логическую и семантическую структуру предложения Motina padavė vaikui žaislą можно представить так:

В данном случае сказуемое (T) соответствует предикату, подлежащее (V) — первому актанту, имеющему семантическую функцию агенса, прямое дополнение (Ppₜ) — второму актанту, имеющему функцию пациенса, косвенное дополнение (Ppₙ) — третьему актанту, имеющему функцию бенефицианта. Отношение взаимной зависимости между T и V отражает субъектное отношение (Sb), подчинительная связь между T и Ppₜ, а также Ppₙ — объектное отношение (Ob). Таким образом, хотя синтаксические и семантические единицы структуры предложения определяются на разных уровнях анализа и независимо друг от друга, между ними обнаруживается несомненная корреляция. Опираясь на базовые предложения (абстрагируясь от синтаксических процессов), можно было бы даже утверждать, что для подлежащего типично субъектное отношение, а для дополнения — объектное. Если бы члены предложения были лишь названиями формальных отношений, никак не связанных с содержательным планом языка, трудно было бы понять их важную роль во многих языках. Однако посредством тех же синтаксических связей и выделяемых на их основе членов предложения описываются категории не только семантического уровня, но и других уровней. Например, пассивные конструкции имеют ту же структуру семантических функций, что и соответствующие активные, однако их значение отнюдь не идентично: перестройка синтаксической структуры (пассивная трансформация) связана с иным взглядом на ситуацию (ср. устранение актанта-деятеля), иным актуальным членением, обусловлена связью с контекстом и другими факторами.

Соответствие синтаксической и семантической структур предложения наблюдается далеко не всегда. Именно в случаях несоответствия чаще всего и возникают различные сомнения и затруднения. Например, в предложении Vaikas pradėjo žaisti сказуемым pradėjo выражен не основной предикат, а лишь его фазовый оператор (о термине см. Черч 1960, 42 и сл.), обозначающий определённый аспект признака (такие операторы называют также квазипредикатами, ср. Кацевич, Храковский 1981, 14—16; Бирюлин 1981, 74). Основной предикат здесь выражен инфинитивом, занимающим позицию прямого дополнения, как и в предложениях с модальными операторами, например: Vaikas gali žaisti. Именно из-за такой связи предиката с оператором инфинитивные конструкции с фазовыми и модаль-

30

…с глаголами обычно рассматриваются как составные сказуемые, хотя в синтаксической структуре предложений можно выделить простое сказуемое и связанное с ним дополнение (ср. Vaikas pradėjo žaidimą; Vaikas gali viską, см. 1.4.4); в безличных предложениях с фазовыми операторами инфинитив, обозначающий предикат, может выступать и в роли подлежащего, например: Man galima eiti (ср. Man galima viskas).

Иное соотношение между семантической и синтаксической структурой мы наблюдаем в предложениях с номинализованными словоформами. Например, в предложении Baigėsi krepšininkų varžybos сказуемое соответствует фазовому оператору предиката (Op), подлежащее — предикату, а определение при подлежащем (Pž) — актанту с семантической функцией агенса, связанному с предикатом субъектным отношением:

Таким образом, предикация — характерный, но не отличительный признак предложения; она выражается также членами предложения. Не каждый предикат соответствует сказуемому и не каждое сказуемое — предикату.

3.2. Опираясь на отношения между синтаксическими и семантическими единицами, определёнными на отдельных уровнях анализа, нетрудно объяснить и некоторые конструкции литовского языка, характер которых до сих пор остаётся предметом дискуссий. Например, в таких предложениях, как Studentų jau dirbama; Žmogaus eita ir sustota, одни авторы усматривают активное значение и считают форму родительного падежа подлежащим (Balkevičius 1963, 78; Paulauskienė 1979, 111), другие отрицают активное значение и считают родительный падеж дополнением (Sirtautas 1970; 1978, 35; Geniušienė 1972). Аргументы сторонников первой точки зрения (родительный падеж обозначает деятеля, стоит перед сказуемым, не может быть опущен) отражают недифференцированный подход к синтаксическим и семантическим категориям. Форма родительного падежа здесь занимает такую синтаксическую позицию, в которой словоформа не может быть связана со сказуемым отношением взаимной зависимости, а значит, не может считаться подлежащим. Она зависит от сказуемого так же, как родительные формы в позиции дополнения в других пассивных конструкциях (ср. Darbas jau studentų dirbamas). Обязательность родительного падежа — показатель сильной синтаксической связи, а не функции; преобладающее положение относительно сказуемого в литовском языке также не является отличительным признаком подлежащего или дополнения. Очевидно и то, что форма родительного падежа в упомянутых предложениях имеет семантическую функцию агенса, обозначает субъект действия (в других случаях — состояния), а сами предложения по значению близки (хотя и не тождественны) соответствующим предложениям со сказуемыми в активной форме (Studentai jau dirba; Žmogus ėjo ir sustojo). По-видимому, именно это субъектное отношение и значение, близкое активным конструкциям, побуждают исследователей переносить семантику на уровень синтаксиса и в подобных случаях искать для формы родительного падежа позицию подлежащего, которая ей совершенно недоступна. В роли подлежащего, обозначающего объект действия, здесь может выступать только форма именительного падежа существительных или местоимений, например: Senų miškai mylėta.

31

Различия между синтаксической и семантической структурами ярко проявляются во многих безличных предложениях, ядро которых составляют подчинительные словосочетания. В них субъект состояния часто выражается косвенными падежами (особенно дательным), например: Šeimynai pritrūko duonos; Vaikui norisi miego. По значению эти предложения близки личным, ср.: Šeimyna pritrūko duonos; Vaikas nori miego. Однако их синтаксический состав совершенно различен: в первом случае субъектные отношения выражены подчинительной связью, и субъект соответствует дополнению, во втором — отношениями взаимной зависимости, и субъект соответствует подлежащему. Но и в личных предложениях субъект может соответствовать не подлежащему, а дополнению (ср. Katkuvienė 1980). Например, в личном предложении Mergaitė išbėrė spuogai, как и в безличном предложении той же семантической структуры Mergaitę išbėrė spuogais, субъект состояния обозначается прямым дополнением, но синтаксическое выражение содержания состояния различается, ср.:

Безличные и личные предложения с соответствующим лексическим составом могут различаться не только выражением семантических отношений на синтаксическом уровне, но и семантической структурой. Различия семантических структур видны хотя бы при сравнении следующих предложений: (1) Kambaryje (į kambarį) pribėgo vandens и (2) Kambarys pribėgo vandens. Внешняя ситуация, о которой говорится в обоих случаях, по-видимому, одинакова, но интерпретируется по-разному. В первом предложении сказуемое обозначает процесс, происходящий в определённом месте (в комнате), а родительный падеж дополнения обозначает его пациенс. Глагол pribėgo здесь синонимичен глаголу prisirinko; его можно заменить также близким по значению глаголом atsirado. Ср.:

⁶ Чтобы яснее показать соотношение семантической и синтаксической структур, позиция подлежащего в схеме не переносится вправо.

⁷ Актант с локативной функцией здесь можно считать также включённым предикатом: Pribėgo vandens (tai buvo kambaryje).

32

Во втором предложении описывается состояние самой комнаты (пациента) и её содержимое. Глагол pribėgo здесь синонимичен глаголу prisipildė (ср. Vanduo pripildė kambarį); употребить здесь глагол atsirado или подобный невозможно. Ср.:

Объяснить различие в значении этих предложений с помощью коммуникативного членения предложения трудно, поскольку в обоих случаях, в зависимости от порядка слов и интонации, темой и ремой могут выступать разные компоненты, ср.: Vandens pribėgo į kambarį; Vandens pribėgo (pilnas) kambarys. Различия в значении личных и соответствующих им безличных предложений, возможно, в большей степени связаны со склонностью выражать те или иные значения посредством синтаксических структур, преобладающих в языке.

Для литовского языка, как и для других языков с аккузативным типом строя, характерна склонность выражать «гиперфункцию» субъекта отношениями взаимной зависимости и одновременно связывать её с темой предложения; это выделяет позицию подлежащего среди прочих и делает её в этом смысле «привилегированной». Связь с темой отражает и преобладающее положение подлежащего перед сказуемым. Поэтому часть предложения, выраженная формой именительного падежа, стоящая перед сказуемым и связанная с ним отношением взаимной зависимости, сама собой воспринимается как тема, а часто и как субъект действия или состояния. Из-за уже упомянутого физического кодирования коммуникативных и прагматических, а также семантических функций это влияет и на смысл предложения в целом, придавая описываемым явлениям ту или иную перспективу.

3.3. Те же семантические отношения, которые мы наблюдаем между сказуемым и связанными с ним членами предложения, проявляются и на более низких уровнях членения предложения — между определениями и определяемыми словами. Семантическая структура определяемых (атрибутивных) словосочетаний весьма разнообразна. Часть определений вместе с определяемыми словами образует лексикализованные сочетания, выступающие в качестве составных наименований (Didžioji Lietuvos Kunigaikštystė, Grįžulo Ratai). Многие местоимения, выступающие в роли определений, обозначают кванторы, связанные с аргументами предиката (visi draugai, kiekvienas keleivis, kai kurie mokiniai), или выполняют дейктическую и усилительную функции (tas vyras, toks medis). В сочетаниях со словоформами, образованными от глаголов, определения могут обозначать аргументы включённых предикатов (laiško rašymas, žemės trauka). Однако большинство определений сами представляют собой включённые, «деградировавшие» предикаты (graži diena, aukšta pušis). Определительные (атрибутивные) отношения — это отношения признака и его носителя, которые не связаны с модальными категориями речевого акта и не образуют основы предложения.

Определительные словосочетания рассматриваются подробнее в новой «Грамматике литовского языка» (Gramatika 1985) с точки зрения семантических функций и их комплексов — семантических отношений и значений отдельных компонентов, — как и компоненты ядра предложения. Здесь хотелось бы лишь отметить, что дифференцированный подход к критериям анализа

2. 120

33

помогает объяснить некоторые словосочетания, допускающие различные интерпретации и вызывающие сомнения. Например, такие сочетания существительного с родительным падежом, как aukso žiedas, tėvo gyvenimas, paukščio giesmė, brolio kepurė, drobių audėja, одни считают образованными способом управления (Balkevičius 1963, 33–34; Lietuvių kalbos gramatika 1976, 16; Белошапкова (ред.) 1981, 393), другие — способом примыкания (Русская грамматика 1980, 42), третьи считают проблематичными (Labutis 1976, 36). Зависимые компоненты этих сочетаний по-разному трактуются и с точки зрения членов предложения: имеющие объектное значение (drobių audėja, eilėraščių rašymas) некоторые относят к дополнениям, а не имеющие такого значения — к определениям (Balkevičius 1963, 186, 170–171); другие считают все их определениями (Lietuvių kalbos gramatika 1976, 417–419; Sirtautas 1981, 58); третьи усматривают здесь особую синкретическую группу — определительное дополнение (Адмони 1955, 75–76). Причина этих расхождений — синкретизм не столько языкового явления, сколько критериев его анализа. При последовательном применении понятий единиц семантического и синтаксического уровней становится ясно, что все упомянутые сочетания образованы способом управления, поскольку присоединённое слово имеет форму, отличную от формы главного слова и изменяемую (то есть форму косвенного падежа), обусловленную способностью главного слова — существительного — сочетаться с родительным падежом (ср. 1.1.1). Поскольку форма присоединённого слова не связана непосредственно со сказуемым, оно выступает в роли определения. Лишь на уровне трансформационного (соответственно, деривационного) анализа предложения зависимые от отглагольных существительных формы родительного падежа (saulės laida, rato sukimas) могут считаться субъектами или дополнениями вторичных предикатов, включённых в предложение. По семантическим отношениям определительные словосочетания с родительным падежом могут быть субъектными (rugių žydėjimas), объектными (tėvynės ilgesys), адвербиальными (pavasario šventė); при более детальном анализе обнаруживаются также семантические функции цели и назначения (darbo laikas, batų tepalas), времени (ryto saulė), места (miško garsai) и другие. Объектные и адвербиальные отношения могут выражаться также словосочетаниями с другими падежами, например: dovana svečiui, kelionė dviračiu (объектные отношения); namai kaime, kelionė jūra (адвербиальные отношения). Разумеется, сочетания с различными падежами и различными предложными конструкциями имеют каждое свой набор семантических функций.

3.4. Рассмотренный здесь способ соотнесения синтаксической структуры предложения с семантической не единственный. Генеративная грамматика долгое время использовала для этой цели концепцию глубинной синтаксической структуры; предполагалось, что семантическую интерпретацию можно применять только к глубинной синтаксической структуре, обладающей универсальным характером. Исследования последнего десятилетия показали, что эта глубинная структура предложения в одних отношениях соответствует его логической и семантической структуре (а значит, излишня), а в других отношениях (бинарность, линейность) типологически недостаточно обоснована (а значит, сомнительна). Поэтому в более новых моделях предложения стремятся обходиться без неё (ср. Stockwell 1980, 380), а трансформации используют главным образом как средство синтаксического анализа — для установления отношений сложных предложений с базовыми предложениями более элементарной структуры и для соотнесения их с семантической структурой (ср. McCawley 1980, 177 и след.).

Отношения между синтаксическими и семантическими единицами, выделяемыми на отдельных уровнях, в последнее время используются во многих грамматических исследованиях (Abraham 1978, 709 и след. с лит.; Běličová 1982, 45 и след.; Lamprecht 1983). Ведётся поиск корреляции между этими единицами.

34

закономерностей — определённой иерархии, в соответствии с которой синтаксические функции подлежащего и дополнения могут приписываться актантам, обладающим той или иной семантической функцией (Dik 1980, 14—15; 1980 a, 63—64). Последовательно опирающаяся на отношения синтаксических и семантических единиц модель диатез, разработанная А. Холодовичем, В. Храковским, С. Яхонтовым, Г. Сильницким и другими авторами, применяется в типологических исследованиях многих языков. Одним из препятствий в исследованиях этого направления является неопределённость терминов субъекта и объекта и их недифференцированное употребление, особенно характерное для лингвистических работ по языкам, в которых нет параллельно употребляемых соответствий синтаксическим понятиям подлежащего и дополнения. Наличие в литовском языке (как и во многих славянских языках) двух рядов терминов создаёт особенно благоприятные условия для описания единиц различных уровней анализа и отношений между ними.

Выводы

1. Единицы синтаксической и семантической структуры предложения определяются отдельно на каждом уровне анализа: синтаксические единицы — по синтаксическим отношениям словоформ в предложении, семантические единицы — по семантическим функциям и более общим семантическим отношениям.

2. Различаются три основных типа синтаксических отношений: подчинительные, взаимозависимости (связи) и сочинительные. При подчинительной связи словоформа включается в предложение через другую словоформу, не зависящую от неё; при связи взаимозависимости — через взаимосвязанную с ней словоформу. При сочинительной связи словоформы включаются в предложение посредством одинакового отношения к другой словоформе. Синтаксические отношения формально реализуются согласованием и координацией, управлением и примыканием.

3. Словоформы, связанные непосредственными отношениями, образуют словосочетания. Словосочетания (за исключением лексикализованных) являются не номинативными единицами, а компонентами синтаксической структуры предложения, выделяемыми на разных ступенях его членения. По характеру синтаксических отношений различаются подчинительные, взаимозависимые и сочинительные словосочетания.

4. Для описания синтаксических единиц структуры предложения могут использоваться термины членов предложения. В этом случае член предложения также предлагается определять по синтаксическим отношениям словоформ с центром структуры предложения — сказуемым. Член предложения, в типичных случаях связанный со сказуемым отношением взаимозависимости, считается подлежащим; связанный подчинительной связью — дополнением. Дополнения, в свою очередь, могут подразделяться на прямые дополнения, косвенные дополнения и обстоятельства. Члены предложения, связанные между собой сочинительной связью, являются однородными. Член предложения, одновременно связанный со сказуемым и с подлежащим или дополнением посредством двусторонних подчинительных связей, считается предикативным определением. Другие определения, не имеющие непосредственной связи со сказуемым, являются не членами предложения, а лишь их модификаторами. При использовании синтаксических критериев так называемое составное сказуемое во многих случаях можно расчленить на сказуемое и зависящее от него подлежащее или дополнение, однако конструкции связки с именами следует считать составным сказуемым.

2*

35

5. Семантические единицы структуры предложения определяются по смысловым отношениям предиката с выраженными лексемами аргументами (актантами). Семантические функции актантов (агента, пациенса, бенефицианта и т. п.) устанавливаются на сигнификативном уровне с учётом значения предиката, отражающего отношение говорящего к ситуации.

6. Различают две наиболее общие семантические группы предикатов: предикаты действия и состояния (к предикатам состояния относятся также предикаты, обозначающие классы предметов, свойства и процессы). На основе такой субкатегоризации предикатов семантические функции (роли) можно объединить в более общие пучки (гиперфункции), соответствующие субъектным, объектным и адвербиальным отношениям. Субъектным отношениям соответствуют семантические функции агента предикатов действия и пациенса, перципиента, бенефицианта и дескриптива предикатов состояния; объектным отношениям — функции пациенса, результата, бенефицианта и инструмента предикатов действия, а также контентива и результата предикатов состояния. Адвербиальным отношениям соответствуют функции причины, цели, места, направления, времени и характера действия, свойственные актантам, более удалённым от предиката и сами могущим рассматриваться как включённые предикаты. Таким образом, субъектные, объектные и адвербиальные отношения определяются в терминах наиболее общих групп предикатов и семантических функций (ролей).

7. Моноцентрическая модель синтаксических отношений коррелирует с логической схемой ядра предложения. Хотя между синтаксической и семантической структурами многих предложений нет прямого соответствия, каждый член предложения или компонент словосочетания может быть описан с точки зрения отношений дифференцированных синтаксических и семантических единиц.

LITERATŪRA

Abraham W. (Ed.) Valence, Semantic Case and Grammatical Relations. – Amsterdam, 1978.

Abraham W. Valence and Case: Remarks on their Contribution to the Identification of Grammatical Relations. – In: Abraham (ed.) 1978, p. 695–723.

Ambrazas V. Lietuvių kalbos vardininko su dalyviu (nominativus cum participio) struktūra ir raida. – Kn.: Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1978, t. 18, p. 7–68.

Ambrazas V. Lietuvių kalbos dalyvių istorinė sintaksė. – V., 1979.

Ambrazas V. Dėl sintaksinių ir semantinių terminų santykio. – Kn.: Sintaksės ir semantikos klausimai. Šiauliai, 1982, p. 6–7.

Anderson J. M. The Grammar of Case: Towards a Localistic Theory. – Cambridge, 1971.

Babby L. H. A Transformational Grammar of Russian Adjectives. – The Hague, Paris, 1975.

Balkevičius J. Dabartinės lietuvių kalbos sintaksė. – V., 1963.

Balkevičius J. Sakinio pamatas veiksmažodis. – Mūsų kalba, 1983, Nr. 3, p. 3–6.

Bechert J. Ergativity and the Constitution of Grammatical Relations. – In: Plank (ed.) 1980.

Becker K. F. Organism der Sprache als Einleitung zur deutschen Grammatik. – Frankfurt am Main, 1827.

Beličová H. Sémantická struktura věty a kategorie pádu. – Praha, 1982.

Bendix E. H. Componential Analysis of General Vocabulary. – Bloomington, 1966.

Benveniste E. La phrase nominale. – Bulletin de la Société de linguistique, 1950, t. 46, p. 19–36.

36

Benveniste E. „Être“ et „avoir“ dans leurs fonctions linguistiques. — Bulletin de la Société de linguistique, 1960, vol. 55.

Bloomfield L. Language. — New York, 1933.

Chafe W. L. Meaning and the Structure of Language. — Chicago, London, 1971.

Chafe W. L. Giveness, Contrastiveness, Definiteness, Subjects, Topics, and Point of View. — In: Li (ed.) 1976, p. 27—55.

Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax. — Cambridge (Mass.), 1965.

Chomsky N. Topics in the Theory of Generative Grammar. — In: Sebeok (ed.) 1966.

Cole P., Sadock J. M. (Ed.) Syntax and Semantics. Vol. 8. Grammatical Relations. — New York, San Francisco, London, 1977.

Comrie B. Causatives and Universal Grammar. — In: Transactions of the Philological Society, 1974, p. 1—32.

Comrie B. Language Universals and Linguistic Typology. — Oxford, 1981.

Cook W. A. A Case Grammar Matrix Model. — In: Abraham (ed.) 1978, p. 295—309.

Daneš F. Satzglieder und Satzmuster. — In: Beiträge zu Problemen der Satzglieder. Leipzig, 1978.

Dik S. C. Functional Grammar. — Amsterdam, 1978.

Dik S. C. Studies in Functional Grammar. — London, 1980.

Dik S. C. Seventeen Sentences: Basic Principles and Application of Functional Grammar. — In: Moravcsik, Wirth (ed.) 1980 (a), p. 45—75.

Drukteinis A. Objekto sakovo ir kai kurie požymiai. — Kalbotyra, 1982, t. 23(1), p. 15—20.

Erben J. Abrib der deutschen Grammatik. — Berlin, 1964.

Fillmore Ch. J. The Case for Case. — In: Universals in Linguistic Theory. New York, 1968, p. 1—88.

Fillmore Ch. J. The Case for Case Reopened. — In: Cole, Sadock (ed.) 1977, p. 59—82.

Flämig W. Der Satzbau (die Syntax). — In: Die deutsche Sprache (Kleine Enzyklopädie), Leipzig, 1970, Bd. 2, S. 908—978.

Fries C. The Structure of English. — New York, 1952.

Gary J. O., Keenan E. L. On Collapsing Grammatical Relations in Universal Grammar. — In: Cole, Sadock (ed.) 1977, p. 83—120.

Geniušienė E. Dėl pasyvinės intranzityvinių veiksmažodžių formos. — Kalbotyra, 1972, t. 24(1), p. 27—31.

Glinz H. Grammatik und Sprache. — In: Moser (Hrsg.) 1962, p. 42—60.

Glinz H. Der deutsche Satz. — Düsseldorf, 1965.

Gołąb Z. Próba klasyfikacji syntaktycznej czasowników polskich (na zasadzie konotacji). — Biuletyn Polskiego Towarzystwa Językoznawczego, 1967, t. 25, p. 3—43.

Grebe P. Der Große Duden. Grammatik der deutschen Gegenwartssprache. — Mannheim, 1959.

Greenberg J. H. (Ed.) Universals of Human Language. Vol. 4. Syntax. — Stanford, 1978.

Grenda Č. Veiksmažodžio semantika ir žodžių junginio struktūra. — Kn.: Vientisinio sakinio semantika. V., 1982, p. 31—56.

Hays D. G. Dependency Theory. A Formalism and some Observations. — Language, 1964, N 4, p. 511—525.

Helbig G. Valenz—Satzglieder—Semantische Kasus—Satzmodelle. — Leipzig, 1982.

Helbig G., Schenkel W. Wörterbuch zur Valenz und Distribution deutscher Verben. — Leipzig, 1973.

Heringer H. J. Theorie der deutschen Syntax. — München, 1970.

Hjelmslev L. Prolegomena to a Theory of Language. — Indiana, 1953.

Hockett C. F. A Course in Modern Linguistics. — New York, 1958.

Hudson R. A. Constituency and Dependency. — Linguistics, 1980, vol. 18, p. 179—198.

Jablonskis J. Rinktiniai raštai. T. 1 / red. Palionis J. / — V., 1957.

Jackendoff R. S. Semantic Interpretation in Generative Grammar. — Cambridge (Mass.), 1972.

37

Jackendoff R. S. Morphological and Semantic Regularities in the Lexicon. — Language, 1975, vol. 51, N 3, p. 639—671.

Johnson D. E. On Relational Constraints on Grammars. — In: Cole, Sadock. (ed.) 1977, p. 151—178.

Johnson D. E. On Keenan’s Definition of „Subject of“. — Linguistic Inquiry, 1977 (a), N 8, p. 673—692.

Johnson D. E. Toward a Theory of Relationally Based Grammar. — New York, London, 1979.

Johnson D. E., Postal P. M. Arc Pair Grammar. — Princeton, 1980.

Kahn Ch. H. The Greek Verb „to be“ and the Concept of Being. — Foundations of Language, 1966, vol. 2, N 3.

Karcevskij S. Sur la parataxe et la syntaxe en russe. — Cahiers F. de Saussure, 1948, N 7.

Katkuvienė L. Dabartinės lietuvių kalbos beasmeniai veiksmažodiniai sakiniai su įnagininku. — LTSR MA darbai. Serija A, 1980, t. 1 (70), p. 107—116.

Keenan E. L. Towards a Universal Definition of „Subject“. — In: Li (ed.) 1976, p. 303—333.

Kurylowicz J. Esquisses linguistiques. — Wrocław-Kraków, 1960.

Kurylowicz J. The Inflectional Categories of Indo-European. — Heidelberg, 1964.

Labutis V. Žodžių junginių problemos. — V., 1976.

Labutis V. Sintaksės aprašymo galimybės ir uždaviniai. — Kalbotyra, 1981, t. 32 (1), p. 54—59.

Lamprecht A. Relationale Satzanalyse. — München, 1983.

Lehmann W. P. A Structural Principle of Language and Its Implications. — Language, 1973, vol. 49, p. 47—66.

Lehmann W. P. Proto-Indo-European Syntax. — Austin, London, 1974.

Li Ch. (Ed.) Subject and Topic. — New York, 1976.

Lietuvių kalbos gramatika. — V., 1965, t. 1; 1971, t. 2; 1976, t. 3.

Lyons J. Introduction to Theoretical Linguistics. — Cambridge, 1968.

Lyons J. Semantics. — Cambridge, 1977, vol. 1—2.

Martinet A. L’Autonomie syntaxique. — In: Méthodes de la grammaire. Paris, 1966.

Martinet A. Conventions pour une visualisation des rapports syntaxiques. — Linguistique, 1973, vol. 9, f. 1, p. 5—16.

McCawley J. D. An Un-Syntax. — In: Moravcsik, Wirth (ed.) 1980, p. 167—194.

McCawley J. D. Everything that Linguists Have Always Wanted to Know about Logic (but were ashamed to ask). — Chicago, 1981.

Meillet A. Introduction à l’étude comparative des langues indo-européennes. — Paris, 1934.

Moravcsik E. A. Agreement. — In: Greenberg (ed.), 1978, p. 331—374.

Moravcsik E. A., Wirth J. R. (Ed.) Syntax and Semantics. Vol. 13. Current Approaches to Syntax. — New York, London, etc., 1980.

Moser H. (Hrsg.) Das Ringen um eine neue deutsche Grammatik. — Darmstadt, 1962.

Paulauskienė A. Gramatinės lietuvių kalbos veiksmažodžio kategorijos. — V., 1979.

Pauliny E. Slovenská gramatika (Opis jazykového systému). — Bratislava, 1981.

Perlmutter D. M. Relational Grammar. — In: Moravcsik, Wirth (ed.) 1980, p. 195—229.

Perlmutter D. M., Postal P. M. Toward a Universal Characterization of Passivization. — In: Proceedings of the Third Annual Meeting of the Berkeley Linguistic Society. Berkeley, 1977.

Plank F. (Ed.) Ergativity. Towards a Theory of Grammatical Relations. — New York, 1980.

Pleines J. Handlung, Kausalität, Intention: Probleme der Beschreibung semantischer Relationen. — Tübingen, 1976.

Potts T. C. Case-Grammar as Componential Analysis. — In: Abraham (ed.) 1978, p. 399—458.

Robinson J. J. Dependency Structures and Transformational Rules. — Language, 1970, vol. 46, N 2, p. 259—285.

Rosengren I. Die Beziehung zwischen semantischen Kasusrelationen und syntaktischen Satzgliedfunktionen: der freie Dativ. — In: Abraham (Hrsg.). 1978, p. 377—398.

38

Schachter P. Reference-Related and Role-Related Properties of Subjects. – In: Cole, Sadock (ed.) 1977, p. 279–306.

Schmalstieg W. R. Indo-European Linguistics. A New Synthesis. – University Park and London, 1980.

Schmitt Jensen J. Les syntagmemes. – In: Méthodes de la grammaire. Paris, 1966, p. 161–164.

Sebeok T. A. (Ed.) Current Trends in Linguistics. Vol. 3. Linguistic Theory. – The Hague, 1966.

Sirtautas V. Veiksmažodinis tarinys dabartinėje lietuvių literatūrinėje kalboje. Filol. kand. dis. (rankr.) – V., 1968.

Sirtautas V. Dėl pasyvinių formų aktyvinės reikšmės. – Kalbotyra, 1970, t. 21(1), p. 71–74.

Sirtautas V. Pagrindinių sakinio dalių derinimas. – V., 1978.

Sirtautas V. Sakinio dalys. – K., 1981.

Sližienė N. Veiksmažodžių valentingumo klausimu. – Lietuvių kalbotyros klausimai, 1978, t. 18, p. 107–124.

Sližienė N. Subjektinimo ir objektinimo vaidmenų nustatant lietuvių kalbos veiksmažodžių sintaksinį valentingumą. – LTSR MA darbai. Serija A, 1980, t. 1 (70), p. 93–105.

Starosta S. The One Per Cent Solution. – In: Abraham (ed.) 1978, p. 459–575.

Steele S. Word Order Variation. A Typological Study. – In: Greenberg (ed.) 1978, p. 585–624.

Steinthal H. Grammatik, Logik und Psychologie. – Berlin, 1855.

Stockwell R. P. Summation and Assessment of Theories. – In: Moravcsik, Wirth (ed.) 1980, p. 353–381.

Tchekhoff C. Aux fondaments de la syntaxe: l’ergatif. – Paris, 1978.

Tesnière L. Éléments de syntaxe structurale. – Paris, 1959.

Trubetzkoy N. Le rapport entre le déterminé, le déterminant et le défini. – In: Mélanges de linguistique offerts à Ch. Bally. Genève, 1939, p. 75–82.

Valeckienė A. Predikatyvinis pažyminys kaip atskira sakinio dalis. – Kn.: Lietuvių kalbotyros klausimai, 1967, t. 9, p. 97–114.

Van Valin R. D., Foley W. A. Role and Reference Grammar. – In: Moravcsik, Wirth (ed.) 1980, p. 329–352.

Van Valin R. Grammatical Relations in Ergative Languages. – Studies in Language. Amsterdam, 1981, vol. 5, p. 361–394.

Vendler Z. Verbs and Times. – In: Z. Vendler, Linguistics in Philosophy. Ithaca, 1967.

Wierzbicka A. Semantic Primitives. – Frankfurt am Main, 1972.

Wierzbicka A. Dociekania semantyczne. – Wrocław-Warszawa-Kraków, 1976.

Zimek R. Sémantická výstavba věty: Obecnělingvistické problémy metodologie syntaktické sémantiky ruštinu. – Praha, 1980.

Адмони В. Г. Введение в синтаксис современного немецкого языка. – М., 1955.

Адмони В. Г. Основы теории грамматики. – М. – Л., 1964.

Александров Н. М. Проблема второстепенных членов предложения в русском языке. – Уч. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена. Л., 1963, т. 236.

Апресян Ю. Д. Лексическая семантика. – М., 1974.

Арват Н. Н. Компонентный анализ семантической структуры простого предложения. – Черновцы, 1976.

Арутюнова Н. Д. Предложение и его смысл. – М., 1976.

Бархударов Л. С. Структура простого предложения в английском языке. – М., 1966.

Белошапкова В. А. Современный русский язык. Синтаксис. – М., 1977.

Белошапкова В. А. Синтаксис. – В кн.: Современный русский язык / Под ред. Белошапковой В. А. М., 1981, с. 363–552.

Бирюлин Л. А. Конструкции с фазовыми, модальными и каузативными глаголами. – В кн.: Семантика и синтаксис конструкций с предикативными актантами. Л., 1981, с. 71–88.

Булыгина Т. В. К построению типологии предикатов в русском языке. – В кн.: Семантические типы предикатов. М., 1982, с. 7–85.

39

Богданов В. В. Семантико-синтаксическая организация предложения. — Л., 1977.

Валейка Л. Транспозиция в литовском и английском языках. — Вильнюс, 1980.

Вардуль И. Ф. Основы описательной лингвистики. — М., 1977.

Виноградов В. В. Русский язык. — М.—Л., 1947.

Виноградов В. В. Введение. — В кн.: Грамматика русского языка. М., 1954, т. 2, ч. 1, с. 5—111.

Виноградов В. В. Избр. тр. Исследования по русской грамматике. — М., 1975.

Гак В. Г. К проблеме синтаксической семантики (семантическая интерпретация „глубинных“ и „поверхностных“ структур). — В кн.: Инвариантные синтаксические значения и структура предложения. М., 1969, с. 77—85.

Гак В. Г. Высказывание и ситуация. — В кн.: Проблемы структурной лингвистики — 1972. М., 1973, с. 349—372.

Генадзе И. О., Гайдарова Ф. А. О выражении субъектно-объектных отношений в иберийско-кавказских языках. — В кн.: Категория субъекта и объекта в языках различных типов. Л., 1982, с. 154—188.

Генюшене Э. Рефлексивные глаголы в балтийских языках и типология рефлексивов. — Вильнюс, 1983.

Гладкий А. В. Формальные грамматики и языки. — М., 1973.

Грамматика литовского языка. — Вильнюс, 1985.

Грамматика русского языка. — М., 1952, т. 1; 1954, т. 2.

Гухман М. И. Позиция подлежащего в языках различных типов. — В кн.: Члены предложения в языках различных типов. Л., 1972, с. 5—27.

Елизаренкова Т. Я., Топоров В. Н. Язык пали. — М., 1965.

Золотова Г. А. К вопросу об объекте синтаксических исследований. — Изв. АН СССР. Сер. лит-ры и яз., 1979, № 1.

Золотова Г. А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. — М., 1982.

Карри X. Основания математической логики (Пер. с англ.). — М., 1969.

Касевич В. Б., Храковский В. С. Общие вопросы семантики конструкций с предикатными актантами. — В кн.: Семантика и синтаксис конструкций с предикатными актантами. Л., 1981, с. 7—23.

Кибрик А. Е. Подлежащее и проблема универсальной модели языка. — Изв. АН СССР. Сер. лит-ры и яз., 1979, т. 38, № 4, с. 309—317.

Кибрик А. Е. Предикатно-аргументные отношения в семантически эргативных языках. — Изв. АН СССР. Сер. лит-ры и яз., 1980, т. 39, № 4, с. 324—335.

Кибрик А. Е. Проблема синтаксических отношений в универсальной грамматике. — В кн.: Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982, вып. 11, с. 5—36.

Кржижкова Е. Проблема простого предложения. — Československá rusistika, 1967, N 2.

Ломтев Т. П. Структура предложения в современном русском языке. — М., 1979.

Лопашов Ю. А. О грамматических средствах выражения субъекта и объектов в албанском языке. — В кн.: Категория субъекта и объекта в языках различных типов. Л., 1982, с. 101—124.

Москальская О. И. Проблемы системного описания синтаксиса. — М., 1974.

Мразек Р. Синтаксическая дистрибуция глаголов и их классы. — ВЯ, 1964, № 3.

Мухин А. М. Функциональный анализ синтаксических элементов. — М.—Л., 1964.

Мухин А. М. Структура предложений и их модели. — Л., 1968.

Нунь М. О подлежащих и топиках. — В кн.: Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982, вып. 11, с. 356—375.

Падучева Е. В. О способах представления синтаксической структуры предложения. — ВЯ, 1964, № 2.

Пешковский А. М. Русский синтаксис в научном освещении. — М., 1956.

Рожновская М. Г. Очерки по синтаксису болгарского литературного языка. Предложения с предикативным определением. — М., 1979.

40

Русская грамматика. Т. 2: Синтаксис. – М., 1980.

Попов А. С. Подлежащее и сказуемое в структуре простого предложения современного русского литературного языка. – Пермь, 1974.

Распопов И. П. Что такое структурная схема предложения. – ВЯ, 1976, № 2.

Распопов И. П. Сказуемое как конструктивный центр предложения. – В кн.: Теоретические проблемы синтаксиса современных индоевропейских языков. Л., 1975, с. 162–168.

Ревзин И. И. Современная структурная лингвистика. – М., 1977.

Селиверстова О. Н. Семантический анализ экзистенциальных и посессивных конструкций в английском языке. – В кн.: Категории бытия и обладания в языке. М., 1977, с. 5–67.

Селиверстова О. Н. Второй вариант классификационной сетки и описание некоторых предикатных типов русского языка. – В кн.: Семантические типы предикатов. М., 1982, с. 86–157.

Скобликова Е. С. Согласование и управление в русском языке. – М., 1971.

Скобликова Е. С. Современный русский язык. Синтаксис простого предложения. – М., 1973.

Смирницкий А. И. Синтаксис английского языка. – М., 1957.

Стеблин-Каменский М. М. Спорное в языкознании. – Л., 1974.

Степанов Ю. С. К универсальной классификации предикатов. – Изв. АН СССР. Сер. лит-ры и яз., 1980, т. 39, № 4, с. 311–323.

Степанов Ю. С. Имена. Предикаты. Предложения. – М., 1981.

Сусов И. П. Семантическая структура предложения. – Тула, 1973.

Фитялов С. Я. О моделировании синтаксиса в структурной лингвистике. – В кн.: Проблемы структурной лингвистики. М., 1962, с. 100–113.

Холодович А. А. Проблемы грамматической теории. – Л., 1979.

Храковский В. С. Пассивные конструкции. – В кн.: Типология пассивных конструкций. Диатемы и залоги. Л., 1974, с. 5–45.

Храковский В. С. Проблемы классификации синтаксических актантов. – В кн.: Диате-зы и залоги. Л., 1975, с. 274–280.

Храковский В. С. Залог и рефлексив. – В кн.: Проблемы теории грамматического залога. Л., 1978.

Храковский В. С. Диатеза и референтность. – В кн.: Залоговые конструкции в разноструктурных языках. Л., 1981, с. 5–38.

Черч А. Введение в математическую логику. – М., 1960, т. 1.

Чикобава А. С. Проблема эргативной конструкции в иберийско-кавказских языках. – В кн.: Эргативная конструкция предложения в языках различных типов. Л., 1967, с. 10–32.

Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. – М.—Л., 1941.

Шведова Н. Ю. Построение раздела „Синтаксис словосочетания и простого предложения“. – В кн.: Основы построения описательной грамматики современного русского литературного языка. Л., 1966, с. 167–205.

Шмелев Д. Н. Синтаксическая членимость высказывания в современном русском языке. – М., 1976.

Шубик С. А. Иерархия членов предложения в индоевропейских языках. – В кн.: Категория субъекта и объекта в языках различных типов. Л., 1982, с. 125–134.

Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность. – М.—Л., 1974.

Яхонтов С. Е. Классы глаголов и падежное оформление актантов. – В кн.: Проблемы теории грамматического залога. Л., 1978.

В. АМБРАЗАС

ЕДИНИЦЫ СИНТАКСИЧЕСКОЙ И СЕМАНТИЧЕСКОЙ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ В ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКЕ

Резюме

Единицы синтаксической и семантической структуры предложения определяются отдельно на каждом уровне анализа: единицы синтаксической структуры — на основании синтаксических связей словоформ в предложении, единицы семантической структуры — на основании семантических функций (ролей) и их более общих групп — семантических отношений.

В синтаксической структуре предложения различаются три основных типа синтаксических связей: подчинение, взаимозависимость и сочинение. Словоформа с подчинительной связью включается в предложение при посредстве независимой от нее другой словоформы, словоформа со связью взаимозависимости — при посредстве взаимосвязанной с ней словоформы. Словоформы с сочинительной связью включаются в предложение при посредстве одинаковой связи с другой словоформой. Согласование (включающее координацию), управление и примыкание представляют собой формальные способы выражения синтаксических связей.

Словоформы, связанные в предложении непосредственной синтаксической связью, образуют словосочетания. Словосочетания (за исключением лексикализированных оборотов) являются не номинативными единицами, а компонентами синтаксической структуры предложения, выделяемыми на разных ступенях его членения. По характеру синтаксической связи различаются подчинительные, взаимозависимые и сочинительные словосочетания.

Структура подчинительных и взаимозависимых словосочетаний обусловлена грамматическими и семантическими особенностями их компонентов. Подчинительные словосочетания в литовском языке играют первостепенную роль при построении многих типов предложений, входят в их структурное ядро и чередуются с взаимозависимыми словосочетаниями в синтаксических процессах. Это не оправдывает деления синтаксических связей на „присловные“ и „предложенческие“. Предложения отличаются от словосочетаний не характером синтаксической связи, а оформлением по определенным моделям, соотнесением с речевой ситуацией, модальностью и интонационным контуром.

Для характеристики синтаксических единиц при описании структуры предложения могут быть использованы термины членов предложения, определенные на основании синтаксических связей словоформ с синтаксическим центром предложения — сказуемым. Член предложения, в типовых случаях связанный со сказуемым связью взаимозависимости, определяется как подлежащее, связанный подчинительной связью — как дополнение. (Типовыми считаются случаи, в которых словоформа выступает в характерной для данной позиции грамматической форме.) По разному участию в синтаксических процессах дополнения в свою очередь подразделяются на прямые (преобразующие синтаксическую связь в пассивной трансформации) и непрямые; разновидностью непрямых дополнений можно считать обстоятельства, выделяемые на основании характерной для наречий синтаксической позиции (на нее указывает возможность субституции наречием с обобщенным значением). Член предложения, обладающий двойной синтаксической связью (со сказуемым и подлежащим или дополнением), характеризуется как сказуемостное определение. Другие определения, не имеющие прямой связи со сказуемым, являются не членами предложения, а их модификаторами.

Единицы семантической структуры предложения определяются на основании отношений предиката к выраженным лексемами аргументам (актантам). Семантические функции актантов (агенс, пациенс, бенефициент, результат и др.) устанавливаются на сигнификативном уровне с учетом значения предиката, отражающего оценку ситуации с точки зрения говорящего.

42

Различаются следующие наиболее крупные семантические типы предикатов: предикаты действия и предикаты состояния (к последним относятся также предикаты, обозначающие включение в определенный класс, признаки и процессы). Такая субкатегоризация предикатов позволяет группировать семантические функции (роли) актантов в более общие пучки (гиперроли), соответствующие субъектным, объектным и адвербиальным отношениям. Субъектные отношения объединяют функцию агенса при предикатах действия и функции пациенса, перципиента, бенефициента и дескриптива при предикатах состояния; объектные отношения — функции пациенса, результата, бенефициента, инструмента при предикатах действия и функции контентива, результата при предикатах состояния. Адвербиальные отношения объединяют функции причины, цели, места, направления, времени и способа действия, характерные для более отдаленных от предиката актантов, которые сами могут рассматриваться в качестве включенных предикатов. Таким образом, субъектные, объектные и адвербиальные отношения определяются терминами типов предиката и семантических функций (ролей).

Моноцентрическая модель синтаксических связей в принципе соответствует логической и семантической структуре предложения. Однако единицы синтаксической структуры не могут быть прямо соотнесены с категориями мышления. Предикат может выражаться не только сказуемым, но и другими членами предложения, субъект — дополнением, объект — подлежащим. Различия между семантической и синтаксической структурой предложений обусловлены разными в каждом языке особенностями грамматического и лексического строя, а также фузионным характером кодирования семантических и коммуникативно-прагматических категорий. Каждый компонент предложения характеризуется определенным набором синтаксических, семантических и коммуникативно-прагматических признаков, возможные комбинации которых определяют специфику языка. Последовательный учет этих сложных отношений между единицами разных уровней позволяет уточнить интерпретацию многих дискуссионных конструкций.

V. AMBRAZAS

THE UNITS OF SYNTACTIC AND SEMANTIC SENTENCE STRUCTURE IN LITHUANIAN

Summary

The article deals with the definition and relations of the main units of sentence structure distinguished on each level of analysis. A differentiation of the syntactic concepts of surface subject, object and adverbial from the corresponding semantic concepts is proposed.

The units of the syntactic structure are defined on the basis of the syntactic relations of subordination, interdependency and coordination. The syntactic centre of a sentence (the apex of all syntactic relations) is the grammatical predicate. The word form in the relation of interdependency with the predicate is defined as the grammatical (surface) subject, the word form subordinated to the predicate is termed a grammatical (surface) object. The direct object is distinguished from indirect by participation in syntactic processes such as passivization. Adverbial modifiers are regarded as a subcategory of indirect objects characterized by distribution typical of adverbs.

The units of the semantic structure are defined on the basis of semantic relations between the predicate and verbalized arguments (actants). These relations are distinguished on the level of signification and conditioned by the meaning of predicate reflecting the evaluation of a cognitive situation by the speaker. Predicates are subcategorized into two main groups: predicates of action and predicates of state (including the indications of qualities, classes and processes). This subcategorization of predicates permits the roles of actants (“deep cases”) to be related to the concepts of semantic subject, object and adverbial. The subject relation covers the agent of the predicate of action and the patient, recipient, benefactive and descriptive of the predicates of state. The object

43

relation covers the roles of patient, result, benefactive, instrument of the predicate of action and content, result of the predicates of state. The adverbial relation covers the indications of cause, purpose, direction, time, and manner characteristic of participants which may be interpreted as incorporated (secondary) predicates.

The notions of semantic subject, object and adverbial defined in terms of role groups and type of predicate are not universal but they are relevant to the description of sentence components and syntactic processes in Lithuanian and other languages of the accusative sentence type. Each component of a sentence can be characterized as the point of intersection of syntactic, semantic and pragmatic relations forming a specific network of possible combinations in the sentence structure of each language.

The approach suggested helps to solve a number of questions concerning the interpretation of ambiguous constructions.