LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

РЕГИНА ВЕНЦКУТЕ

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА А. БАРАНАУСКАСА

В начале 1985 года знаменательно совпали два юбилея, значимых для литовского языкознания и национальной культуры в целом: отмечая 150-летие со дня рождения А. Баранаускаса, стоявшего у истоков профессиональной науки о нашем языке, и 100-летие со дня рождения заслуженного деятеля науки Литовской ССР проф. Й. Бальчикониса, мы почтили их заслуги перед литуанистикой. Вряд ли необходимо искать прямые связи между лингвистами с разным образованием, жившими в разные эпохи, — их объединяет преемственность развития науки, — однако определённые параллели во взглядах Баранаускаса и Бальчикониса на литературный язык, несомненно, могли бы расширить общую картину истории литовского языкознания.

На Баранаускаса опираются не только линии становления нашего профессионального языкознания (через К. Яунюса и К. Бугу), но и создания и нормирования литературного языка (через К. Яунюса и Й. Яблонскиса)¹. Размышляя о месте Бальчикониса в литовском языкознании, помня о его связях с Бугой и Яблонскисом, а также о тяжёлой ситуации первых послевоенных лет, мы должны признать, что тогда именно он был тем авторитетом в науке о нашем языке, на которого опирались и чьи идеи энергично развивались и разветвлялись в рамках тех же линий².

Вклад А. Баранаускаса в отдельные области литовского языкознания (прежде всего в диалектологию, акцентологию, историю литературного письменного языка и др.) уже подробно исследован и должным образом оценён³, однако его лингвистические взгляды почти не рассматривались в контексте развития лингвистической мысли⁴. Между тем общая теоретическая установка, которой придерживался этот одарённый лингвист-самоучка, и сегодня заслуживает внимания как с точки зрения истории литовского языкознания, так и его современного состояния.

Лингвистические взгляды Баранаускаса формировались под влиянием трёх направлений языкознания XIX века — натурализма, младограмматизма и Казанской школы; таким образом, он испытал сильное влияние немецких компаративистов и русского языкознания (главным образом через Я. Бодуэна де Куртенэ).

Вероятно, наибольшее первоначальное влияние на формирование лингвистического таланта и методологических принципов Баранаускаса оказали взгляды основоположника натуралистического направления А. Шлейхера: ещё в Варняйской семинарии будущий исследователь родного языка получил огромное

¹ Zinkevičius Z. A. Baranauskas kalbininkas. – Kn.: Literatūra ir kalba, V., 1986, t. 19.

² Pupkis A., Mažiulis V. Juozas Balčikonis. – Kn.: Balčikonis J. Rinktiniai raštai, V., 1978, t. 1, p. 23–35.

³ Sabaliauskas A. Lietuvių kalbos tyrinėjimo istorija. – V., 1979, p. 166–171; Salys A. A. Baranauskas. – Kn.: Lietuviškoji enciklopedija. K., 1934; Zinkevičius Z. Min. veik.

⁴ Venckutė R. Antano Baranausko kalbinių pažiūrų ištakos. – Kn.: Ženklas ir prasmė. V., 1986.

183

Впечатление производила теория «генеалогического дерева», объяснявшая формирование семьи индоевропейских языков, а позднее — «Грамматика литовского языка» Шлейхера и другие труды этого крупнейшего индоевропеиста середины XIX века. Важную роль здесь сыграли (хотя и краткие) личные контакты Баранаускаса со Шлейхером.

Из трудов Шлейхера Баранаускас усвоил основы сравнительно-исторического метода, то есть научился применять законы звуковых изменений для реконструкции архетипов языковых элементов. У Шлейхера он перенял также идею языка как органа человеческого духа и теоретически обосновывал ею свои взгляды на причины диалектного расслоения языка, а также рассуждения об общем (унаследованном) и частном (то есть специфическом, сформировавшемся позднее) языковом элементе. В своем важнейшем опубликованном исследовании «Замечания о литовском языке и словаре» Баранаускас писал: «Общий элемент в языке возникает вместе с родом, на первичной ступени существования рода, и сохраняется как подслой исторически сложившихся диалектных различий. Таковы в языке корни, основы, формы, первичные флексии и система сочетаний слов, одинаково употребляемых во всех диалектах и говорах; различия отдельных диалектов и говоров образуют специфический языковой элемент»⁵. Придерживаясь этой точки зрения, Баранаускас в целом верно охарактеризовал значение каждого из этих слоев для исследования языка и продолжал: «Слова в устах народа со временем округляются, как камешки, перекатываемые течением или волнами <…>, окончания слов стираются, начало и середина сокращаются и выравниваются, слоги становятся короче <…>. Поскольку <…> полные формы слов вследствие долгого употребления, стирающего этимологические элементы, сокращаются, общий языковой элемент превращается в особенности говоров; поэтому для детального сравнения произношений ценнее полные, а не сокращенные формы <…>»⁶. Находясь под влиянием взгляда Шлейхера на корень слова как на первичную и важнейшую клетку «языкового организма», Баранаускас, объясняя различия между литовскими диалектами, уделял большое внимание закономерностям изменения звуков корня (особенно гласных) и подчеркивал, что в конце слова те же звуки изменяются быстрее или вовсе могут исчезнуть. Поэтому, классифицируя литовские диалекты, он ориентировался на комплексы особенностей вокализма, часто даже не указывая конкретный дифференциальный признак⁷, а создавая литовскую орфографию, основанную на принципе согласования диалектов, то есть устанавливая нормативные формы для литературного письменного языка, последовательно придерживался мнения, что «полный изгиб» (то есть окончание. — R. V.) лучше сокращенного⁸. Позднее это теоретическое положение Баранаускаса подтвердилось подробным исследованием наших диалектов: выяснилось, что наиболее архаичную фонетическую систему сохраняют именно те диалекты, в которых вокализм корня (соответственно, середины слова) и окончания (соответственно, конца слова) совпадает. Между тем Баранаускас (при его жизни диалекты были почти не исследованы) в «Замечаниях о литовском языке и словаре» делает проницательный вывод: «Говоры R₂ и R₃ (то есть R₂ — „Mū-»

⁵ Переведенные на литовский язык отрывки из исследования были опубликованы в «Mūsų kalba». Здесь и далее цитируется по: Venckutė R. Iš Antano Baranausko lingvistinio palikimo. — Mūsų kalba, 1975, Nr. 1, p. 41.

⁶ Там же, с. 42.

⁷ Girdenis A., Zinkevičius Z. О классификации диалектов литовского языка. — Kalbotyra, 1966, т. 14, с. 139.

⁸ Baranausko laiškas H. Vėberiui. Cituojama iš: Baranauskas A. Raštai. — V., 1970, t. 2, p. 186.

184

шос устьев рек», R₃ — восточная часть паневежских говоров, «чистые puntininkai» — R. V.), имеющие в окончаниях много редуцированных <…> звуков и слогов, представляют собой уже зародыши будущей фазы фонетики литовского языка⁹.

Литовские диалекты Баранаускас исследовал по практической необходимости, однако, по-видимому, не без влияния младограмматиков столь скрупулезно фиксировал малейшие диалектные различия и по-своему исповедовал «культ» факта и живой речи¹⁰. Исключительно добросовестное отношение к языковым фактам и твердое убеждение, что без их тщательного изучения невозможно сделать научно надежные выводы, были обусловлены также личными качествами Баранаускаса как исследователя¹¹. И все же умение систематически обобщать свои наблюдения уберегло этого проницательного языковеда от свойственного младограмматикам мелочного описания фактов и позволило ему приблизиться к современному структурному взгляду на язык, далеко опередившему эпоху его современников — время всеобщего господства младограмматиков (нередко называемых атомистами). Этому, несомненно, способствовали и новаторские взгляды Бодуэна де Куртенэ (они были довольно близко знакомы).

От Бодуэна де Куртенэ Баранаускас перенял принцип четкого разграничения фактов письменного и устного языка. Этот принцип, образно сформулированный, находим в письме Баранаускаса Веберу: «Книга — это одно, рот — другое: в книге язык наполовину мертв, а во рту весь жив»¹². По-видимому, именно такое убеждение обусловило довольно скептическое отношение Баранаускаса к неустоявшемуся литовскому письменному языку середины XIX века, не закрепленному четкими правилами кодификации (это видно из писем автора «Аникщяйского бора» Я. С. Довидайтису, Я. Яблонскису, Х. Веберу и др.). Разграничение письменного и устного языка как двух форм существования национального языка, по-видимому, также обусловило убеждение Баранаускаса, что Литве непременно нужен только литературный письменный язык, а для общения в остальном (в устной форме) подходят все диалекты. На первый взгляд такое утверждение может показаться нам даже парадоксальным, но по существу оно не является ни теоретически, ни практически неверным: современная теория культуры речи отнюдь не отрицает родной диалект, считая его важным традиционным средством повседневного общения (в семье и в других нейтральных, неофициальных ситуациях); строже ограничивается лишь употребление диалектов в общественной жизни и массовой коммуникации (художественная литература, печать, школа, радио и т. д.). Из всего этого, по-видимому, можно сделать обоснованный вывод, что соотношение литературного языка и диалектов Баранаускас понимал достаточно трезво и современно. «Переведя» его рассуждения на современные лингвистические термины, мы ясно видим, что для Баранаускаса и литературный язык, и диалекты, обычно функционирующие только в устной форме, являются относительно самостоятельными коммуникативными системами и четко различаются по сфере употребления и фонетическим, лексическим, морфологическим и синтаксическим особенностям, сформированным специфическими законами их внутреннего развития.

⁹ Venckutė R. Из лингвистического наследия Антанаса Баранаускаса, с. 44.

¹⁰ Под живым языком Баранаускас прежде всего понимал устную речь сельских жителей, то есть «язык деревни».

¹¹ Venckutė R. Лингвистическая переписка Антанаса Баранаускаса. — В кн.: Literatura ir kalba. Вильнюс, 1986, т. 19.

¹² Baranauskas A. Там же, с. 248.

185.

Преподавая литовский язык в Каунасской духовной семинарии, Баранаускас остро ощущал необходимость практической (нормативной) грамматики и сам взялся её написать, надеясь воспользоваться научным образцом грамматики литовского языка Шлейхера, ориентированной на диахронию, однако очень скоро понял, что должен «обозначить границы и не выходить за них» (об этом он несколько раз упоминает в письмах Веберу). «Обозначить границы» означает не только описать литовский язык таким, каким он живёт в устах говорящих, не углубляясь в реконструкции далёкого прошлого, но и найти способ согласовать различия множества диалектов, то есть создать необходимый всем литовцам письменный общий язык. Имея перед собой эти конкретные, ясно осознанные задачи, Баранаускас выбирает принцип согласования диалектов, обосновывает его теоретическим положением об общем и частном элементе и создаёт своеобразную теорию общего языка. Главная цель «языковедения» (так Баранаускас называл свою грамматику) — сопоставляя различные диалектные формы, найти их основу, иначе говоря, восстановить первоначальный облик, из которого они развились. Этимологическую основу различных диалектных форм Баранаускас называет «словесным корнем» и, следуя теории «генеалогического дерева» Шлейхера, утверждает: «Словесный корень — это пень, из которого выросли ветви диалектов»¹³; «чтобы хорошо овладеть всем литовским языком, нужно хорошо изучить все его диалекты, из хорошего сопоставления которых и выявляется истинный словесный корень»¹⁴. Восстанавливая «корневые» формы, Баранаускас не углублялся далеко в прошлое: нормативными он считал зафиксированные в диалектах наименее изменившиеся формы слов, например, dirba, galvomis, sėdi, а не dirb, galvom, sėd; формы, встречающиеся в старых письменных источниках, но уже исчезнувшие из диалектов, Баранаускас не включал в свой письменный общий язык, следовательно, не считал нормативными (Веберу он объясняет, что не хочет «отрывать орфографию от живого языка»¹⁵). Согласно этой теории, тексты Баранаускаса, по сути, представляли собой преобразование восточноаукштайтских форм в западные. Он сам недвусмысленно это признавал: «Этот мой язык — это диалект R₁ (восточноаукштайтский аникщяйский, „ротинский“. — R. V.), исправленный и дополненный сопоставлениями с другими диалектами и записанный не по произношению, а согласно словесному корню»¹⁶.

Создаваемый Баранаускасом на основе принципа согласования диалектов письменный общий язык был близок к говорам прусских литовцев (западных аукштайтов), зафиксированным в грамматике Шлейхера. Остаётся лишь добавить, что к такому сближению своего обобщённого письменного языка с западноаукштайтским диалектом он пришёл чисто теоретически, опираясь на регулярность законов диалектных звуковых изменений. Достаточно хорошо зная большинство этих законов и последовательно придерживаясь, как мы сказали бы сегодня, методики внутренней реконструкции, Баранаускас свёл фонетические различия диалектов к наиболее архаичной фонетической системе, которую лучше всего сохранил именно южный западноаукштайтский диалект (каунасцы). В письме Веберу об этом сказано: «<…> не могу признаться, что выдумал новый язык, на котором нигде не говорят, но который понятен всем литовцам <…>. Я не выдумал язык, но выдумал для литовского языка орфографию; впрочем, я и орфографию не выдумал новую, а исправил уже существующую и известную»¹⁷; «Мой язык

¹³ Баранаускас А. Указ. соч., с. 185.

¹⁴ Цит. по кн.: Archivum Philologicum, 1937, т. 6, с. 50.

¹⁵ Баранаускас А. Указ. соч., с. 186.

¹⁶ Указ. соч., с. 185.

¹⁷ Указ. соч., с. 187.

186

имеет основу в словах и именно так пишется, но, произносимая в соответствии с диалектами, не может называться языком мёртвым, но живым “},{¹⁸. Вот почему обобщённый письменный язык Баранаускас чаще всего называет просто орфографией: при чтении каждый может произносить звуки так, как они звучат в его родном диалекте, поскольку буквы являются многозначными символами звуков, по-разному изменившихся в диалектах. Например, ranką, учитывая закономерное изменение an и ą в диалектах, можно читать [rañką, rañkų, ruñkų, rõnkª] и иначе. Фонетическое письмо, по словам Баранаускаса, было бы неудобным, поскольку «пришлось бы составлять столько орфографий и столько языковедений, сколько существует диалектов. Ведь нужны одно языковедение, одна орфография и одновременно указание, как литовцам каждого диалекта произносить эти буквы»¹⁹. Сформулировать конкретные правила, по которым можно было бы легко преобразовывать формы письменного общего языка в диалектные, оказалось не так просто: в «языковедении» Баранаускаса нет ясных указаний, как читать «общие» формы на диалектах, особенно те, которые различаются в диалектах не только произношением звуков. В практике создания общего языка эта довольно сложная теория Баранаускаса не прижилась, однако исследователи истории общего языка признают, что она сыграла роль в утверждении западноаукштайтского диалекта, который с конца XIX века стал основой современного разговорного и письменного общего языка²⁰.

При определении «общих» (нормативных) форм письменного языка перед Баранаускасом встала проблема чистоты языка. Здесь он проявил себя осторожным нормализатором: не признавал «чистого пуризма» (в письмах он его критиковал), однако избегал очевидных заимствований. Эту позицию он объяснял Веберу в письме так: «Явно чуждого остерегаюсь помещать в свой язык — как слова, так и образования; ищу, как эту мысль выразить по-литовски, по-своему. Не находя более подходящего образования или какого-либо слова, не отвергаю и сомнительно своё»²¹.

Для своих современников Баранаускас был бесспорным авторитетом в литовском языке; это признание он заслужил живым и образным языком «Аникщяйского бора» и превосходным знанием как собственного родного, так и других литовских диалектов. К нему обращались с самыми разными вопросами о значении литовских слов, употреблении словоформ и т. п. видные русские и западноевропейские индоевропеисты, а также большинство деятелей литовской национальной культуры. О конкретных исправлениях, предложенных Баранаускасом, нам известно не так уж много (предоставляемые им сведения имели преимущественно не практический, а теоретический характер), однако по замечаниям, встречающимся в его лингвистической переписке, можно заключить, что этот языковед был не только превосходным знатоком родного языка, но и внимательным его хранителем. Ценным свидетельством в этом отношении служит следующий фрагмент одного его письма Веберу: «Мне не очень подходит и придуманное название „литовское общество писателей“ <…>. Ведь не лучше ли назвать его „Обществом любителей литовской письменности“ или „Обществом литовских писателей“, или как-нибудь иначе, поскольку членами общества являются не произведения, а писатели»²².

¹⁸ Указ. соч., с. 185.

¹⁹ Archivum Philologicum, 1930, t. 1, p. 76.

²⁰ Йоникас П. Идея литовского общего письменного языка в предрассветную эпоху. — В кн.: Archivum Philologicum, 1937, т. 6, с. 52; Палионис Ю. История литовского литературного языка. — В., 1979, с. 197.

²¹ Баранаускас А. Указ. соч., с. 186.

²² Указ. соч., с. 207.

187

Baranauskas, подобно позднее Яблонскису и Балчиконису, очень ценил хорошее знание родного диалекта; собирая диалектные факты, он ориентировался на речь простых сельских жителей. Вот что он писал об этом Бодуэну де Куртенэ: «Литовские учителя, сами говоря по-польски, не выучив как следует литовский, <...> в некоторых местах испортили литовский язык, особенно в письменных текстах, а в живой речи — в городках и поместьях. Поэтому чем темнее какой-либо уголок Литвы, чем дальше он от городка и поместья или от большой дороги, тем чище и красивее литовский язык»²³.

В контексте формирования профессионального литовского языкознания теория Baranauskas о литературном языке значима, помимо уже упомянутых аспектов, также по следующим причинам:

1. Будучи непосредственно связанной с потребностью в практической грамматике, она обозначила ясную перспективу создания нормативной грамматики, выдвинула на первый план важность фактов живой (разговорной) речи и по-своему стимулировала более интенсивное изучение диалектов и словаря (ср. линию Яунюса — Буги — Яблонскиса).

2. Утвердив в литовской диалектологии принцип сопоставления комплексов диалектных особенностей, она приблизила исследователей литовского языка к структурному подходу к языку и заложила основы обращения к внутренней реконструкции. Стало очевидно, что разрыва между исторической и описательной (нормативной) грамматикой нет и быть не должно, поскольку более прочные нормы невозможно установить без элементарного знания истории языковых фактов (научно обоснованные нормы литовского литературного языка позднее изложены в «Грамматике литовского языка» Яблонскиса 1922 года).

3. Она способствовала формированию некоторых критериев кодификации литовского литературного языка, среди которых прежде всего следует назвать системность, географию фактов, чистоту и, отчасти, возможно, целесообразность. Эти критерии актуальны и сегодня в практике нормирования языка; кроме того, следует отметить, что ясная ориентация Baranauskas не на письменные тексты, а на разговорную речь обусловила заметное преобладание живой («деревенской») речи в наших первых трудах по нормированию языка (ср. позицию Яблонскиса и Балчикониса).

Оценивая взгляды Baranauskas в контексте современного литовского языкознания, полезно рассмотреть принципы его классификации диалектов, теорию гласных трёх долгот (так называемую «теорию мор»), конкретные рассуждения об истории некоторых явлений литовского языка (нередко они были и весьма проницательными, и явно ошибочными), однако из-за ограниченного объёма статьи в этот раз рассмотрена только теория литературного языка. Её вполне достаточно, чтобы связать теоретические взгляды Baranauskas с языкознанием XIX века в целом и показать, как благодаря этому талантливому лингвисту-самоучке в формировавшееся литовское языкознание проникли и получили широкое развитие передовые лингвистические идеи того времени.

ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА А. БАРАНАУСКАСА

Резюме

Прогрессивные идеи натуралистического направления и Казанской лингвистической школы, плодотворно повлиявшие на развитие национального литовского языкознания, проникали прежде всего через посредство своеобразной теории общенационального (литературного) языка, построенной А. Баранаускасом во второй половине XIX века.

²³ Min. veik., p. 133.

188