LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

JUOZAS PIKČILINGIS

Дж. БАЛЧИКОНИС О СТИЛЕ

Профессор Юозас Балчиконис вместе со своим учителем и сотрудником Йонасом Яблонскисом, кажется, мог бы сказать: в стиль не вмешиваюсь, меня заботит правильность языка. На самом деле всё не совсем так. Правда, прямых высказываний о стиле в наследии профессора найдём всего несколько, но значительная часть его исправлений — не что иное, как стилистика. А что и говорить о пути, который он прошёл, разыскивая наилучший стилистический вариант при переводе и редактировании. Ведь окончательная редакция того или иного предложения, которое мы читаем в переводах «Тысячи и одной ночи», сказок Гриммов, Гауфа, Андерсена, Перро или «Путешествий Гулливера» Дж. Свифта, художественных произведений Ж. Верна, отбиралась из множества возможных вариантов: может быть, трёх, пяти или даже семи. Но и просто рассуждая по вопросам языковой практики, он нередко где-нибудь говорит прямо и о стиле. Скажем, рассуждая о мышлении и его связи с такими особенностями языка, как ясность, понятность. В статье «Почему нужно хорошо знать свой язык» читаем: «Ни один другой предмет не учит так логически мыслить, как язык, потому что без языка нет мысли. Только благодаря ясности языка мы достигаем ясности мысли»¹.

Здесь, а также ещё кое-где затрагиваются и другие особенности стиля, хотя и не называются конкретными именами: живость, суггестивность. А вот во воспоминаниях о Й. Яблонскисе подчёркивается: если говоришь там, где слово выполняет эстетическую функцию, не упускай из виду особенности коннотации слова — его оттенки, чувствуй окраску слова. Цитируется упрёк Й. Яблонскиса тем, кто этим пренебрегает: «Как бы он, пользователь языка, отнёсся к работе живописца, если бы было видно, что тот живописец не понимает и не заботится о том, чтобы понять значение цветов в живописи, материал и форму картины?»²

Однако откровеннее всего профессор, как и Й. Яблонскис, высказывается о стиле в полемике с писателями.

Читаем ответ Б. Сруоге: «Писатели ошибаются, полагая, что только они знают, что такое стиль. Своими попытками объяснить грубейшие языковые ошибки особенностями стиля они показывают лишь, что и в стиле совершенно не разбираются. Первое требование хорошего стиля — правильность языка. Где язык неправильный, там он мёртв, а где мёртв, там нескладен, так как же стиль может быть хорошим? Стиль неотделим от языка. Стиль может быть разным, но не может выходить за рамки, установленные для него языком»³.

¹ Balčikonis J. Rinktiniai raštai. — V., 1978, t. 1, p. 106.

² Balčikonis J. Atsiminimai apie J. Jablonskį. — Kalbotyra, 1962, t. 5, p. 61.

³ Balčikonis J. Atsakymas ponui Baliui Sruogai. — Kn.: Rinktiniai raštai. V., 1978, t. 1, p. 57.

24

Ведь есть авторы, создающие стиль тем, что отклоняются от общепринятых и практикуемых норм словарей и грамматики, нагло и ничем не обоснованно нарушая их, оправдываясь разве что универсальной «свободой поэзии». Такие намёки встречались и в полемике Б. Сруоги — в статье «О языковедах и писателях» («Литва», 1927). Здесь, говоря словами профессора Й. Балчикониса, мы склонны оправдывать «свои (то есть писательские) грубейшие ошибки» «особенностями стиля».

Через некоторое время Б. Сруога пишет статью «Писатель и грамматика», в которой среди прочих утверждений находим: «Если грамматик, ну, пусть будет языковед, — специалист по моргам, то именно его долг — устанавливать необходимые законы поддержания жизни, законы спасения живого организма от опасностей!⁴» Языковед — анатом, препарирующий трупы, занимающийся не слишком приятным делом, но приносящий человеку много пользы: обучающий тому, как поддерживать жизнь. В данном случае Б. Сруога имеет в виду жизнь языка. Полагаю, эта статья — пусть и косвенный, но искренний отклик на то, о чём Й. Яблонскис и Й. Балчиконис напоминают писателям: учитывайте законы развития языка, его правильность. И прежде всего, полагаю, это, вероятно, извинение перед Й. Балчиконисом, которого задели в упомянутой статье.

Стиль затрагивается и во многих других статьях и рецензиях Й. Балчикониса. Например, в «Нескольких замечаниях о языке романа В. Миколайтиса-Путинаса „В тени алтарей“» (1935). Ср.: «Что касается нас (= что касается нас), то мог бы отдыхать хоть всю зиму»; «Он предчувствовал, что знакомство состоялось по желанию баронессы (= по желанию баронессы)»; ведь так — ближе к разговорной речи, иначе — книжнее. Автор романа употребляет придаточные предложения без главных: «Ведь я вас всё-таки буду помнить». Но это же присоединительная конструкция, которой здесь придаётся стилизация. Поэтому вряд ли рецензент был бы прав, требуя сделать эту конструкцию более нормативной. Вот ещё несколько примеров из других статей и рецензий: — «Прошу (= прошу) войти, — сказал Римукас»; «Они стремятся (= хотят, заботятся) повысить урожайность»; «хвалебно отозвавшийся о книгах (= хорошо отозвавшийся, похваливший книги)». Правда, возможно, профессор Й. Балчиконис исправляет упомянутые вещи скорее как языковые ошибки, однако с нашей точки зрения они относятся к стилю: исправление чаще оказывается ближе к разговорной речи или, по крайней мере, не столь книжным, а иногда и стилистически лучшим. Особенно это можно сказать о тех случаях, когда предлагается несколько соответствий. Например, в рецензии «Переводы произведений Гоголя на литовский язык» предлагается выражение «прекрасная бабёнка» заменить на «красивая девушка», а если нет — на «миловидная девица» или даже «симпатичная лягушечка». Или выражение из «Повстанцев» В. Миколайтиса-Путинаса «готовились… к сенокосу» заменить на: «думали о сенокосе», «собирались косить», «собирались на луга». Однако, напротив, встречаются случаи, когда исправлять и предлагать замену не берутся, а лишь порицают. Так бывает там, где затрагиваются более специальные вопросы стиля. Вот в конце статьи «Сомнительные языковые особенности „Повстанцев“ В. Миколайтиса-Путинаса» добавлено: «Местами автор как-то безжизненно выражает свои мысли». Что имеется в виду? «Внимательно выслушав всё чтение». Ведь это действительно не слишком удачное, несколько искусственное словосочетание! Не слишком убедительно создан и образ метафоры «таиться»: «Вся усадьба таилась в болезненной тишине»; «Усадьба Багенов

⁴ Sruoga B. Raštai. — V., 1957, t. 6, p. 333.

25

«по-прежнему лежит среди хлама, словно какой-то заброшенный медвежий костёр». Разве дворцы могут лежать среди хлама?.. Кроме того, мы привыкли видеть эту метафору в употреблении при положительной характеристике кого-либо, в тёплых отзывах о ком-либо, ср.: «Когда у сына будет хлеб, и мать сможет жить возле него» (Сурвилишкис). «У меня ещё звучала та песня» (Даугелишкис). «Революционные силы заключены в союзе народа и солдат». А вообще рецензенту больше всего мешает глагол

ruošti(s), употребляемый отнюдь не особенно стилистично и поглощающий не один другой глагол — исправлять(ся), варить, готовить, делать, устраивать, поднимать, писать и т. д., ср.: «велел ruošti (=готовить) гостю ночлег»; «мать с Геней paruošė завтрак (=исправила, сварила, приготовила)»; «свадьбу ruoškitė (=делайте, устраивайте, справляйте)»; «настоящий манифест уже ruošiamas (=пишется)?», а также уже упомянутое «ruošėsi… к сенокосу». В замечаниях о языке «Проданных лет» (I) Ю. Балтушиса: «всё paruošta (=исправлено, приведено в порядок)»; «уроки paruošėt (=выучили)?»; «выставка в Каунасе ruošiama (=исправляется, делается)»; «Какую там кашу ты ruoši (=исправляешь, мешаешь) за дверью?»; «Мендель едет! Ruoškit (=хватайте, берите, чините…) кнуты!»

Наибольший ущерб стилю от форм, по словам профессора, в обоих упомянутых произведениях наносит употребление «неизвестного ни одному из наших говоров первого лица настоящего времени prašau, вместо него следует употреблять наречие prašom. „Prašau сесть“; „Prašau простить, что опоздал“; „…а теперь prašau внутрь…“». «И так на протяжении всей книги», — сетует рецензент. То же замечание содержится в отзыве о языке «Проданных лет» Ю. Балтушиса, где исправляются фразы: «Prašau, господин инспектор»; «Tai prašau вас в избу». Эту форму профессор тоже считает неправильной. Мы, стилисты, полагали бы, что авторам следовало бы поставить в упрёк то, что они не используют возможных стилистических нюансов, которые дают синонимичные формы prašom, prašyčiau, prašytume, и обращаются к собеседнику слишком официально и холодно.

Вся абзацная часть рецензии на «Повстанцев» посвящена синтаксическим конструкциям с деепричастными формами — их исправлению. Вот примеры: «Выкупить землю можно, только договорившись с господином и с его согласием (= с его согласия); Скродски, после отказа крестьян (= из-за отказа крестьян) поднял войско; наказание исполнит дворский палач Рубикис при помощи драгунов (= с помощью драгунов; при поддержке драгунов); Когда мятежники отказались выдать властям своего вождя (= на мятежников, отказавшихся выдать властям своего вождя)… войско открыло огонь». Здесь исправления даны без каких-либо пояснений, поэтому трудно сказать, считались ли эти конструкции неправильными, неживыми или, пожалуй, и тем и другим. Теперь мы сочли бы их подлежащими исправлению — за исключением, быть может, лишь предпоследнего случая, который неправильный, — поскольку они чрезмерно книжны и звучат по-газетному.

Ещё несколько примеров, которые, как я полагаю, следует стилистически исправить, поскольку они так или иначе художественно неубедительны, искусственны и не вполне точны: «И теперь он (часы) неустанно (= без перерыва, постоянно) верил; Варшава обошлась (= стоила) больших денег; уже на следующий день (= на другой день) двадцать мужчин… должны поступить в имение. (У Ю. Балтушиса: (пчела) спустилась ниже к следующему (= другому) цветку.) Эта новость, несомненно, пагубно сказалась бы (= повредила бы) его здоровью; день должен был быть по-весеннему радостным (= приятным, весёлым); какое огромное (= большое, страшное…) впечатление произвело; выявить всю неподобающесть поведения (= неподобающее поведение); зря едят хлеб и изнуряют (= обрекают на нужду, мучают) самих себя».

26

Этот список можно было бы продолжить замечаниями к языку «Проданных лет» (I) Ю. Балтушиса; по его словам, здесь тоже встречаются такие замечания, которые касаются скорее стиля, чем правильности.

Всегда ли рецензент был прав? В том или ином случае, возможно, и нет! Начнём с очень простого примера. Скажем, порицая В. Миколайтиса-Путинаса за слово «каволь», употреблённое вместо «кузнец»: «— Каволь (=кузнец), вот стёрлось и лопнуло одно кольцо точила». Ведь в окрестностях Сурвилишкиса люди обычно говорили «кузнец». Это слово исправляется и в «Проданных летах»: «Каволем (=кузнецом) я не буду». Но ведь писатели стилизуют речь. Ведь язык «Повстанцев» — это язык, звучавший в Сурвилишкисе сто лет назад, и, возможно, тогда вместо кузнеца говорили каволь. Нет, я не защищаю это варварское слово. Достаточно напомнить, что нельзя без разбора переносить в художественное произведение всё, что встречалось в речи людей. Но здесь уже недостаточно мерила правильности — следует учитывать целесообразность употребления слова. Поэтому подобные исправления не должны ставиться в один ряд с, скажем, неправильными формами творительного или местного падежа. Ведь это проявление идейно-художественного замысла писателя. И уж совершенно неприемлемо заменять слова, составляющие старый традиционный пласт и повсеместно употребляемые: аиста — гужем, повстанцев — мятежниками, обезьяну — малпой и т. д.

Гораздо более спорный вопрос — осуждаемые метафорические употребления слов писателями. В статье «Некоторые замечания о языке „Проданных лет“» «пьяный от солнца комар», поющий в малиннике в тени, заменяется на пищащего, звенящего комара, а голубь…, сидящий неподвижно, — на сидящего на корточках. Автор этих образов, как мы помним, ни за что не желает от них отказываться⁵. И последнее слово здесь за ним. Ведь он хотел сказать образно! Комар поёт, голубь сидит словно человек. И тут трудно возразить писателю, использующему такой троп. Вряд ли стоит столь же решительно защищать его право называть облако свинцовым, а не чёрным или тёмным, и снежинки — сидящими, а не ложащимися или падающими.

Немало близких к стилистике замечаний и советов о том, как лучше сказать, находим в статье «Нужно улучшать язык печати». Вот некоторые из них: «В этом году, перед началом стойлового периода (=перед тем как загнать скот в стойла), руководители колхоза обещали не повторять подобных ошибок»; «Ни один из комбайнов не используется для молотьбы (=не применяется для обмолота)»; «Льёт холодный осенний (=осенний, осени) дождь». Ведь действительно во всех этих случаях мысль так и просится быть выраженной иначе, без следования моде — без то и дело не к месту вставляемых стойловых периодов, без выражения обстоятельства цели конструкцией с дательным падежом отглагольного существительного, без согласованного определения, выраженного производным прилагательным, когда живой язык советует употреблять родительный падеж несогласованного определения.

Ещё несколько примеров: «Руководители обязаны (=должны) послать (=отправить) в колхоз свои жатки»; «Быстро развивается (=поднимается, расширяется) свиноводство»; «Пчёлы охотно посещают баркун (=С баркуна пчёлы много несли)»; «Соревнование колхозников будет расширяться, принося (=и принесёт) новые победы сельскому хозяйству»; «Организует массы колхозников (=колхозников) для осуществления решений сессии совета (=чтобы осуществить решения); Лучше-

⁵ Baltrušis J. Apie kūrybinį darbą. — Kn.: Raštai. V., 1959, t. 3, p. 71–72.

27

с отражает (= изображает, выдвигает, отражает...) нынешнее положение в нашей литературной критике»; «Любящий свободу (= дорожащий свободой, свободолюбивый) египетский народ единодушно вступает в борьбу»; «Не может быть и речи о том, чтобы Египет готов был броситься (= напасть) в объятия Америки»; «Женщины готовятся (= занимаются уборкой дома)»; «Передал землю трудовому крестьянству (= крестьянам); «Царит глубокая (= большая, полная) тишина»; «Беседует с мастерами высоких (= больших, обильных) урожаев».

Живая речь подсказывает — так можно было бы сформулировать мотивы и основания правок проф. Й. Балчикониса, его понимание того, где следует искать опору для хорошего стиля. Сказано ли живо или нет — вот в чём, оказывается, следует разобраться. Существует немало афоризмов о хорошем стиле. По мнению одних, главное в нём — ясность, по мнению других — точность, для третьих — краткость, для остальных — образность, благозвучие и т. д. Для профессора Й. Балчикониса начало всех начал и мерило — живость: «Что противоречит духу живой речи, то не может быть хорошим»{⁶, — говорит он. Разумеется, и другие особенности стиля не исключаются. Например, упомянутая ясность: «Только мысли, изложенные ясным и живым языком, достигают сердец слушателей и глубоко пускают там корни, а то, что преподносится на языке, с трудом поддающемся пониманию, проходит по поверхности, не задев человеческой души, и исчезает, как мыльный пузырь в воздухе»⁷. А живо и увлекательно будет, если мы будем держаться как можно ближе к разговорной речи. Поэтому лучше даже не жена, а сама, не подкова, а подковы, не облако, а облака и т. д. Здесь, в живой речи людей, таятся неиссякаемые источники бьющих ключом выразительных средств, щедро питающие предложение профессора — переводчика сказок и путевых заметок, его лексику и синтаксис: «Перед глазами царевны простиралось во всей своей красе широчайшее море» — вот пример из десятков встречающихся на страницах переводов, показывающий, где переводчик ищет совета, подбирая слово, словосочетание, форму, синтаксическую конструкцию. Здесь, в источниках разговорной речи, он находит и более редкое, но очень нужное слово, которое мы уже не могли употреблять, потому что, возможно, даже не подозревали о его существовании. Скажем, глагол trukinti: «Хозяин был весёлого нрава и своими рассказами умел развлекать гостя до полуночи»; глагол atsveikinti: «Юноша кивком головы попрощался с ним и сказал...» Подобных примеров можно привести немало, но поиски и находки самого удачного слова в переводах сказок профессора Й. Балчикониса — не тема этой статьи.

Здесь мне хотелось бы добавить несколько стилистических правок, не вошедших в число опубликованных, поскольку они сделаны от руки (карандашом) между строк уже отпечатанной книги, перед тем как подарить её тому, кто помогал читать корректуру. Это либо сам переводчик заметил то, что ускользнуло от его внимания при переводе или проверке перевода, либо восстановил то, что изменил редактор.

Итак, в сказках «Тысячи и одной ночи»:

«Марджана не забыла, что велел Али-Баба. Прежде всего она нашла для него бельё и велела одной рабыне отнести его, та ещё не легла (=... рабыне, ещё не успевшей лечь спать»).

⁶ Balčikonis J. Rinktiniai raštai. – V., 1978, t. 1, p. 106.

⁷ Ten pat, p. 106.

28

Не kuri … конструкция — не придаточное определительное предложение, а причастная… dar buvusiai neatsigulus, поскольку первая передала бы не совсем ту информацию, к тому же здесь она употреблена несколько книжно. Во-вторых, отрицание нужно при глаголе не būti, а при глаголе atsigulti.

И вообще, пожалуй, будет уместно упомянуть ту гипотактическую конструкцию придаточного определительного предложения, которую использовал Й. Балчиконис и которая сейчас, как сказали бы мы, проявляется всё более агрессивно; можно заметить, что он, видимо, заподозрил, что она не везде соответствует «духу живой речи». К слову — несколько примеров. И «Братья Гримм», и Андерсен склонны начинать сказку предложением с конструкцией «который». «Es war einmal eine Frau, die sich ein ganz kleines Kind wünschte…»; «Vor Zeiten war ein Schneider, der drei Söhne hatte und nur eine einzige Ziege»; «Mit den feinen Händen griff sie in die häßlichen Nesseln, die waren wie Feuer». Переводчик начинает такую сказку так: «Жила-была женщина, очень хотевшая иметь маленького ребёнка…»; «Жил-был портной, у него было три сына и только одна коза»; «Она стала вырывать своими изящными руками крапиву, та жгла её, словно огонь». Придаточное предложение здесь то и дело заменяется причастной конструкцией, простым членом предложения, но к читателю особенно часто обращается конструкция «тот, та» … Сравним также конец сказки братьев Гримм «Бременские музыканты»:

Ах, в том доме сидит ужасная ведьма: она своими длинными пальцами исцарапала мне лицо; у двери стоит человек с ножом: он ударил меня в ногу; во дворе лежит чёрное чудовище: оно набросилось на меня с деревянной дубиной; а наверху, на крыше, сидит судья и кричит: «Приведите ко мне мошенника».

В доме сидит страшная ведьма, она схватила меня своими когтями и исцарапала мне лицо; у двери стоит человек с ножом, он порезал мне голень; во дворе лежит чёрное чудище, оно как ударило меня поленом — я и света белого не взвидел; а на крыше сидит судья, это он велел схватить меня и привести к нему.

Но вернёмся к оставленной нити рассуждения — к арабским сказкам:

«Али-Баба последовал за Марджаной (= вместе с Марджаной)». По-видимому, нужно подчеркнуть аспект спутницы: ведь не одно и то же — последовать за кем-то и последовать с кем-то.

«Ночью подползла страшная змея и стала ползать со всех сторон вокруг моего костра, но из-за (= сквозь) ветвей и острых колючек не могла до меня добраться». Сквозь? Почему? Потому что нужно сказать не о том, сквозь что нельзя было пролезть, а о том, через что нельзя было добраться.

«Мы ужасно устали (= измучились), уже не могли волочить ноги, легли и крепко уснули»: измучились, а не устали; «устали» было бы слишком слабо.

«Рыбак видел, как плывёт (= плывёт) под водой множество рыб…»; «плывёт», потому что нужно обозначить повторяющееся действие.

«Рыбак повёл дорогу. Вскоре они приблизились к той (= такой) горе…»; Такой, потому что прежде было: «Султан позвал того рыбака и, расспросив, где он поймал рыбу, сел»

29

вместе со всеми мужчинами своего двора на коней и велел ехать в то место». Та гора — неточная информация; ведь здесь нужно сказать:... приблизились к какой-то незнакомой горе, к одной горе.

«— У меня мороз по коже от мысли, какое несчастье постигло бы ваше величество (= могущество), если бы фея своими чарами разожгла в принце злое желание свергнуть вас с престола...»; Не величество, а могущество... Видимо, слово «величество» не имеет традиции употребления в народной речи.

«Я отдам свою дочь за твоего сына, если он пришлёт мне сорок золотых подносов, полных таких же драгоценных камней, какие ты принёс сейчас. Эти камни должны принести сорок чёрных (= чернокожих) рабов, каждый из которых пусть ведёт за собой белого (= белого) раба...»; Зачем использовать — наряду с драгоценными камнями — прилагательные-местоимения с определённой формой и при слове «рабы»? Ведь здесь достаточно простого обозначения признаков: не нужно ни выделения, ни подчёркивания.

«В это время Аладдин оправился от испуга и сказал:

— Что же мне делать? Прошу сказать (= сказать)?»; Употреблена сокращённая форма, потому что она более характерна для разговорной речи; кроме того, если оставить полную форму «сказать», повторялось бы -ть: делать — сказать — и получилась бы своего рода монофоническая оркестровка.

Далее — ещё небольшая подборка исправлений без каких-либо пояснений:

— Что, моя королева, — сказал принц, — ты говоришь, что этот Скайбар — твой брат? Каким бы страшным он ни был, я буду уважать и любить его как ближайшего своего (= моего) родственника!»

«— Теперь иди, дитя, и поступай, как я сказал, — произнёс жрец! — Мы оба будем богаты всю свою (= нашу) жизнь».

«Одели его в царские одежды, посадили на трон и поклялись ему в своей верности (= преданности)».

«Место, куда меня принёс птица, было со всех сторон окружено горами, подпирающими облака (= облака)...»

(Ср. у К. Донелайтиса:

„Gervins, ik debesijų juodų dyvinai kopinėdams...“)

«Идя, я топтал под ногами алмазы и даже не подумал поднять хотя бы один из них (= из них)».

Этот краткий обзор мыслей профессора Й. Балчикониса о стиле и оставленной им борозде на этом поприще деятельности я закончу одним наставлением Й. Яблонскиса: «Мы должны учить не столько грамматическим терминам, сколько живым явлениям языка» (курсив мой. — Й. П.). В действительности Й. Балчиконис не написал ни учебника грамматики, ни стилистики, ни учебника перевода, но и с кафедры, и в рецензиях, переводах и другой своей деятельности он всё время учил «живым явлениям языка». Среди них довольно значительное место занимает и стиль.

30

Ю. Бальчиконис о стиле

Резюме

Профессор Юозас Бальчиконис не оставил нам специальных исследований по литовской стилистике, тем не менее к стилю и связанным с ним вопросам он обращался во многих своих работах. Наиболее ясно и полно свою точку зрения на стиль он изложил в полемике с литовским писателем Б. Сруогой (1927). В качестве главной предпосылки хорошего стиля им в первую очередь выдвигаются грамматическая, словообразовательная правильность речи и соблюдение закономерностей развития языка. Стиль не отделим от языка. Поэтому без правильной речи немыслим и хороший стиль, который при всем многообразии своих форм и проявлений не может выходить за рамки, установленные системой языка. Наряду с этим в языковедческом наследии Ю. Бальчикониса нередки суждения и замечания о важности языкового чутья для восприятия стилистической окраски и оттенков слова, нюансов его семантики. Существенными качествами стиля, по мнению профессора, являются логичность изложения, ясность выражения. Об этом говорится в статье „Почему надо хорошо знать свой язык“. Из всех требований, предъявляемых Ю. Бальчиконисом к хорошему стилю, на первый план в его учении выдвигается требование уметь выражаться живо, ибо „неживое не может быть хорошим“. Какая речь считается живой и какая неживой, — об этом наиболее полно мы узнаём из его рецензий на литературные произведения литовских писателей и литовские переводы произведений мировой литературы, а также из правленных им литовских текстов других стилей (особенно периодической печати). Говорить хорошим стилем — это значит, согласно Ю. Бальчиконису, держаться по возможности ближе к живой народной речи, учиться у нее, следовать ее лучшим образцам. Данному принципа тщательно придерживался сам профессор как в оригинальных своих работах, так и в переводах сказок („Тысяча и одна ночь“, братья Гримм, Х. Андерсен, Ш. Перро) и художественных произведений других жанров. Его многочисленные переводы представляют собой прекрасную школу не только правильной и живой речи, но и хорошего стиля.