LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXX (1993)

PERIFERINĖS LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS

Елена ГРИНАВЕЦКЕНЕ

ЛИТУАНИЗМЫ В БЕЛОРУССКОМ ГОВОРЕ ОКРЕСТНОСТЕЙ КАМОЯЙ (ПОСТАВСКИЙ РАЙОН БЕЛАРУСИ)

I. Введение

До последнего времени ежегодно проводимые исследования говоров литовско-белорусского языкового пограничья постоянно дают новые сведения о контактах этих языков, дополняет и уточняет их во многих случаях (особенно с точки зрения локализации) ценнейший языковой материал, впервые записанный в тех местах. Комплексная диалектологическая экспедиция лингвистов Института литовского языка и литературы Литовской АН, Института языкознания Белорусской АН и Института славистики Республики Польша, работавшая в мае 1989 г. в Поставском¹ районе, дала новое и литовской диалектологии.

В местечке Камояй², расположенном примерно в 11–13 км к югу от литовской границы у Адутишкиса, большинство местных жителей общаются между собой на белорусском говоре. В паспортах все они записаны белорусами, но, будучи католиками, считают себя поляками. По-польски они обычно только читают молитвы и поют в церкви. Они не знают ни белорусских, ни старинных польских народных песен, а чаще всего поют русские песни времён гражданской войны. Средняя школа здесь белорусская. Некоторые переселившиеся сюда люди говорят по-белорусски, хотя довольно часто можно было слышать и русскую речь. В конторе совхоза документация ведётся по-русски, и во время нашего пребывания через местный громкоговоритель на русском языке объявляли темпы и результаты сева и посадки картофеля. Надписи и эпитафии на надгробиях обычно сделаны по-польски (встречаются и написанные русскими буквами), но есть также белорусские и русские надписи. Латинского алфавита, особенно дети, не знают, и священники сами переписывают катехизис для тех, кто учится по-польски, русскими буквами³. Национальный вопрос, в целом, показался жителям местечка малоинтересным, совершенно утратившим актуальность, а литовский язык

¹ Официально по-белорусски район называется Паставы, однако от старых местных литовцев, живущих в окрестностях Адутишкиса (Литовская Республика), Рамашконей (Беларусь, Рамашканіч) и Юраво (Беларусь, Еўда, в 8 км к востоку от Адутишкиса), мы слышали в живой речи употребляемые литовские формы единственного числа его названия (им. п. ед. ч. Pašta'vis ~ Paštovis, илл. ед. ч. Pašta'vin ~ Paštovin).

² Литовцы из окрестных местностей официально употребляют название местечка Коман таріа Kamojys (Kamāj's). Довелось услышать и его форму иллатива мн. ч. — Kama'jųsun ~ Kamojysan'i (Камояй).

³ Совершенно аналогичный случай недавно был зафиксирован и в Литве, в приходе Швенчёнеляй. См. MK, 24.

113

здесь уже совершенно угасла. По-литовски в то время, насколько нам известно, умела говорить только местная жительница 88 лет, жена Романо Клундуко, страдавшая от болезни. Когда мы обращались к ней по-литовски, она всё понимала, но не могла ответить нам ни по-литовски, ни как-либо иначе. Местные жители — Р. Клункас (1902–1990), Юзефа Римша (чаще Рымшиха, род. в 1903 г.), Чеся Бучель (род. в 1928 г.) и др. — говорили, что их матери говорили по-литовски⁴.

Люди помнят, что раньше здесь многие говорили по-литовски. Особенно много для сохранения литовского языка сделал священник Будра, служивший здесь около 1920 г.; и сейчас его все хвалят и вспоминают добрым словом. Примерно в 7 км к западу от Камоев, у литовской границы, в Рамашкони, Сокуны (Сакунь), Чичю (Чьчели) и соседних деревнях по-литовски до сих пор говорят не только местные жители старшего поколения, но и большинство молодых.

2. Лексические литуанизмы говора

В местечке много топонимов и фамилий литовского происхождения; названия большинства окрестных деревень также представляют собой белорусизированные литовские названия. Во время исследования говора мы услышали и записали немало слов литовского происхождения. Большинство из них употребляется по всему литовско-белорусскому приграничью, и их литовское происхождение неоднократно исследовалось разными учёными. Приводим все записанные нами здесь слова литовского происхождения, их варианты форм и оттенки значений.

абрындашча ’оттаивать‘ ⇐ лит. brindotis ’оттаивать‘ (см. брындулі, с. 113).

адліга⁵ ’оттепель‘ (: Во время оттепели делали балваноў) ⇐ лит. atlyga ’то же‘

акоца (мн. ч.: каплоче акоца) ’колючки‘ ⇐ лит. akūočiai ’то, что с колючками‘.

аксні ‘подпорки’ ⇐ лит. ākstys, ākstinai.

апікула ‘тупица’ (: Апікула — это неудачник, дубина, чрезвычайно тупой) ⇐ лит. apýkula ‘и т. п.’

аруд ‘амбар’ (: Аруды или засекі — то же самое) ⇐ лит. aruódas.

асвер (свер) ‘рычаг’ ⇐ лит. svirė ‘шест’, ср. также svāras ‘рычаг’.

ашака ’1. шелуха; 2. отруби‘ (: У сіцэ многа ашаки; 3 ашаки кисель зробіш) ⇐ лит. āšakos ’зерновая шелуха‘.

ато́сы ⇐ лит. atāsijos.

ато́жалы ⇐ лит. диал. atāžalos.

баланда ’любой суп‘ ⇐ лит. balanda ’такой сорняк‘.

барловы ‘барловый’ ⇐ лит. bėralas.

⁴ Согласно статистическим данным середины XIX в., весь Камойский приход был литовским. Даже перед Первой мировой войной в Камоях еще произносили проповеди на литовском языке и пели по-литовски. В годы немецкой оккупации (с 1942 г.) в окрестностях Камоев действовали 12 литовских школ, и литовцами здесь записались 823 крестьянина (поляков — только 263). В то время доля литовских топонимов здесь составляла 57,9%. См. ML, 701.

⁵ Свойственный литовскому языку взрывной звук g здесь обозначается белорусской буквой г; например, белорусский щелевой звук г передается латинской буквой h.

114

бразгуны «погремушки, украшения на упряжи»; бразгуночкі «погремушечки, украшения на упряжи» ⇐ лит. brazgūnai «то же».

бродзень ⇐ лит. bradìņys.

брунта (о предмете и женщине: брунта дзераўяны ір дзве брунты) ⇐ лит. диал. brūntas «бронтас»; брунтачкі «брёвнышки вместо пуговиц» ⇐ лит. диал. brūntas «бронтас» + бел. -ачкі.

брынды «обрывки» ⇐ лит. brìndos (см. брындулі, с. 113).

бурбалка «пузырь воздуха при дожде» ⇐ лит. bur̃balas + бел. -ка; бурубульваць «булькать (о ручье)»; «бормотать (о человеке)» ⇐ лит. burbuliuoti «то же».

буч ⇐ лит. būčius.

цапуль (ціпуль, ціпулёнак) «только что вылупившийся цыпленок» (: «Есть у меня цыплята, жиды вы молодые, скачите, уже перышки растут — только яйцами я вас, господа, кормить не буду; Цыплята мои, цыплятки, куда ты скачешь, ах вы распутники: не сидится вам в курятнике, — хочется земли покопать, не скачите, дети мои») ⇐ лит. capùlis, cipùlis «то же».

дулька «пыль, поднимающаяся при мятье льна» (: «Дульки набрала 1 мешок») ⇐ лит. dùlkės «мелкие крошки, крупинки».

дзёгаць «1. деготь; 2. лекарство из дегтя» (: «Дегтем лечили от глистов») ⇐ лит. degùtas.

дзірван ⇐ лит. dirvónas.

гль «шмель» ⇐ лит. g̃lỹs «то же»; гіляваць ⇐ лит. gyliuoti.

гірца (гірца) «отруби» ⇐ лит. диал. gìrsa «отрубь».

грэйтполька «бешеная полька» ⇐ лит. greitpolkė «то же».

гульта «свинарник» ⇐ лит. gùlta «лежанка».

іксва «виксва» (: Іксва рѫжыць рукі як нажом, а маладую елі коні) ⇐ лит. viksva.

інгірчнік ⇐ лит. vingiarýkštė.

юдра «сорняк льна и ячменя» ⇐ лит. judrà «сорняк льна».

какарачык/кукарэчкі (: Сёла на какара́чкох/на кукарэчкі «присела на пятки») ⇐ лит. kaùkaras + бел. -ачкі/-эчкі.

каснічкі «ленточки» ⇐ лит. kasnỹkas + бел. -ički.

кёлзаць «надевать хомут» ⇐ лит. (диал.) gelžti (ср. LLT, 56).

кятурка «застёжка мужских брюк» ⇐ лит. ketùrka «то же».

кіндзюк (клундзюк, кіндюк) «скиландис, толстая колбаса, начинённая в свиной пузырь или желудок» ⇐ лит. skilandžiukas (см. LLT, 56-58).

кірапла (кірапліха, карлапа — последнее вследствие метатезы) «неуклюжий, неряшливый человек» (: Кірапла пашоў ніяк; кірапліха на абмыйць сама сябе; І ходзіць як карлапа) ⇐ лит. kerėpla «то же».

кліш «клешня рака», клыша «хромоногий, человек с кривыми ногами» ⇐ лит. klišė «кривая, хромая нога; клешни рака», klišis, -ė «хромой человек».

княжыць «кишеть» ⇐ лит. knežėti «то же».

койш ⇐ лит. kaũšas.

крэйка «плут» ⇐ лит. kreikas, kraikas «то же».

круўня «куча камней на краю поля» ⇐ лит. krūsnė «то же».

115

кукуць ‘поросёнок’ (: Кукуць ты маленькі, ты расці, будзь здаровенькі: ухо̂ тваё вялікае) ⇐ лит. kūkutis ‘то же’

куль ⇐ лит. kūlys.

кумпячок ‘копчёный свиной окорок’ ⇐ лит. kumpis + бел. -ячок.

курмель ‘подкаменщик; не вырастает’ ⇐ лит. kurmti ‘рыть’; kùrmis (ср. также Laum., 97-98; Zink., 259).

лагáci ‘желтоватые бодяки’ ⇐ лит. диал. lagėsiai, лит. legėsiai ‘то же’.

лало́ўнікі ‘певцы, поющие под окнами на Пасху и получающие за песни подарки’ ⇐ лит. lalāunkai ‘то же’

ляпшок (ня. лапшук) ‘такой гриб; старый, дряхлый человек’ ⇐ лит. lepšiukas ‘то же’

лаўжо ‘куча дров (обычно в лесу)’ ⇐ лит. laužas ‘куча’.

лӯпы ‘отвислые толстые губы (обычно у лошади)’ ⇐ лит. lūpos, лупа́ты ‘толстогубый’ ⇐ лит. lūpos + бел. -átn (или, возможно, от лит. lūpotas); крывалу́пы ‘кривогубый’, ср. лит. lūpa, кабūlinų лӯпы ‘такие съедобные грибы (по-литовски их называют коровьими/бычьими языками)’, ср. лит. lūpa.

мяўкаць ‘мяукать’ ⇐ лит. miaukti (miaukoti).

мӯта ‘комок запаренной овсяной муки’ ⇐ лит. miltai.

мӯмы ‘вши’ ⇐ лит. mūmai ‘то же’ (в детской речи).

нашмуляць ‘стереть (пятку)’ ⇐ лит. šmùlinti ‘тереть’, šmùlas ‘гладкий; безрогий, без венчика’, (ср. Лауч. 35, 136).

нёмарасць ‘беспокойство’ ⇐ лит. nērimastis (вследствие метатезы).

па́кула ‘пакля; сделанный из пакли’ ⇐ лит. pãkulos.

парсючок ‘поросёнок’ ⇐ лит. pãšas + бел. -ючок.

па́стка «ловушка» ⇐ лит. pãstkai «то же»

піло̄ты «только что вылупившиеся цыплята» ⇐ лит. pylùčiai «только что вылупившиеся утята».

пласко́ні (пласкані́) «чешуйки» ⇐ лит. диал. plaiskānės, лит. литературное pleiskānės (ср. также pleiskēnės «то же»).

по́йсаць «оббивать ости» (: Ячмень по́йсаюць на малата́рні) ⇐ лит. paisyti «то же»

по́шар ⇐ лит. pašaras.

абхе́ргаць «обхватить ногами, усесться верхом (на велосипеде)», пераже́ргаць «перешагнуть (через забор, лужу и т. п.)» ⇐ лит. žergti, apžergti, peržergti.

прысвіро́нак «пристройка у входа в дом» ⇐ лит. priesvirnis; сві́ран ⇐ лит. svìrnas.

прыўня «предбанник бани» ⇐ лит. диал. pryvenė (prievenė) «предбанник».

пу́тра «густой суп» ⇐ лит. putrà «то же»

ра́гі «полосы капель воды на оконном стекле; струи пота» ⇐ лит. ráugtis (riáugtis) «хмуриться».

рагучы «санки» ⇐ лит. диал. rãgutės.

раўге́ня ⇐ лит. raugienė.

рэйсты ⇐ лит. raistai.

рэгіні ⇐ лит. rėzginės.

ру́нкілі ⇐ лит. runkeliai.

116

сцімбӯр ‘стебель, сухая палка (щавеля, крапивы, свёклы)’ ⇐ лит. stémburas ‘черешок, сухая палка, стебель’.

скварсты́ (скварста́, ж. р.) ‘на крестины’ ⇐ лит. sker stuvės (нулевая метатеза — вследствие регрессивного переноса слога с -v- в начальный слог слова).

стоць налава́й (гибр.) ‘вверх тормашками’ ⇐ лит. stačiai + бел. налава́”.

шашо́к ⇐ лит. šėškas.

шва́рка (ср. р.) ‘длинная мужская крытая мехом шуба’ (: Шва́рка на кажуху́ апцягна́ла) ⇐ лит. švarkas ‘часть костюма, прикрывающая жилет’, латыш. svārki ‘верхняя одежда, шуба’.

шклю́т ‘широколезвийный тесальный топор’; курносый ⇐ лит. skliūtas ‘тесальный топор’.

шу́ла (ср. р.) ⇐ лит. šūlas.

шӯ́рпа (шӯ́рпики) ‘такой породы’ (с взъерошенными перьями) куры (: Куры шӯрпы, шӯрпики — скрученная перя ў трубу, і ходзяць такія) ⇐ лит. šūrpa ‘то же’; шурпа́ценьки ‘покрытый короткими колючками’ (: Ключнки ‘первоцветы’ ад кашлі, люточни шурпаценькія) ⇐ лит. šiurpotas, šiurpėtas ‘то же’;

тапа́й (ж. р.) ‘боковое отделение гумна’ ⇐ лит. tárpas ‘пространство между чем-либо’.

вара́нь ‘сгребать плуги в кучи’ ⇐ лит. vagóti ‘то же’.

ва́гела ⇐ лит. vėgėlė.

ва́пла (ва́пла) ‘разиня’ ⇐ лит. vėpla; ва́плава́ты (ваплава́ты) ‘разинувший рот’ ⇐ лит. vėpla + бел. -аты.

ви́рціна (варціна) ‘верёвочка, обычно сплетённая восьмёркой’ ⇐ лит. virtinė ‘то, что нанизано одно на другое’.

ви́юны ‘такие рыбы; такие комнатные цветы, которые вьются’ ⇐ лит. vijūnai ‘такие рыбы’, ср. также лит. vytis ‘сгибаться, извиваться’.

зӯрза ‘ворчун’ ⇐ лит. zùrza; зурзецъ ⇐ лит. zùr zti; зурзлівы ‘который ворчит’ ⇐ лит. zùrzlius + бел. -івы.

жагары́ ⇐ лит. žagarai.

жэгини ⇐ лит. žaginiai.

жвірок «гравий» ⇐ лит. žvyras + бел. -ók и др.

Следует также отметить, что здесь записан один-другой литуанизм, до сих пор не зафиксированный в белорусских говорах в других местах, более редкий либо не признаваемый другими, его значение или ранее неизвестная форма слова литовского происхождения. Среди таких слов следует назвать:

acáki «остатки» (: Аца́кі астаюцца ў kúрах). Следует отметить, что эта лексема употребляется наряду с другим, обычным для них (несомненно, и более древним) литуанизмом того же значения аксны́ «остатки» (⇐ лит. akstinai «то же»). Слово acaki возводят к лит. ašakos, а его значение за счет фактического сходства значений лексем лит. ašakos [LKŽ 1² 333] и бел. аксны́ «остатки» (ср. также лит. akspinai «остатки, мелкие рыбьи кости» [LKŽ 1² 85]) возникло путем контаминации и перенесено из аксны́. Таким образом, заимствование acáki представляет собой случай позднего литовского субстрата, свидетельствующий о том, что в исследуемом говоре литовский язык еще не вполне забыт и что вместе с утратой языка

117

утрачивается и связь между формой слова и его значением. Форма литуанизма окончательно не обелорусилась: сохранено характерное для литовского языка множественное число. Балда́ «болтун, пустослов» (: Балда́ — като́ры тpýліш языко́м). Лексему балда «болтун, бродяга, дурак; дубина, палица, большой молот» [Даль, 42; СРНГ, 2, 79; СБГ,1, 57; РБС, 43], до недавнего времени встречающуюся в белорусских, русских и украинских говорах, одни этимологи считают заимствованием из тюркских языков балта «топор» [ЭСЯ, 114], более поздние исследователи пытаются усомниться в этом и склоняются к признанию ее исконным восточнославянским многозначным производным с суффиксом -да, связанным с укр. báла «палица, чурбан»⁶ [Шанс, 34; ЭСБМ, 292], третьи считают вопрос о ее происхождении окончательно не решенным, а значения «болтун, бродяга, дурак» и «дубина, большой молот» неродственными и соответственно выделяют два омонимичных гнезда балда [ЕСУМ, 126]. К бесспорным родственным словам балда относим и белорусские говорные балдзі́ць «говорить, сказать», балдзе́с «ротозей, лентяй», балдзе́, балдзі́ха, балдзі́чка, балдзі́на, балдзі́шча, бульду́іна, балду́й, абалду́іна «ротозей» [Бяльк., 81; 3 народ. слоўн., 287; Народ. словатв., 156; Юрч., 49]. Несмотря на свою сложность, имеющиеся этимологические объяснения — лишь предположения и фактически не решают проблему происхождения восточнославянского балда, поскольку совершенно не пытаются доказать или опровергнуть, является ли эта лексема тюркизмом или славянским словом, естественно возникшим на славянской почве и очевидно связанным по значению, выражению и словообразованию с другими славянскими словами. На наш взгляд, нет серьезных оснований и считать оба значения балда — «болтун, бродяга, дурак» и «дубина, палица, большой молот» — омонимичными хотя бы потому, что они достаточно очевидно мотивированы одним основным значением и имеют общий компонент. Этот общий компонент их значений достаточно легко усматривается в звуке, производимом действием обозначаемых ими объектов, связанном с болтанием, стуком, шумом (ср. болтун «тот, кто много и без нужды говорит», бродяга «тот, кто бродит, шатается», дурак «тот, кто несет чепуху», молот «инструмент, которым громко бьют», дубина «толстая палка для ударов» и т. п.). Именно это следует признать связью между этими значениями, их объединяющим звеном; значение «болтун, бродяга, дурак» лишь более новое, метафорически мотивированное более древним (несомненно, первичным) значением «молот, дубина, палица». Отсюда следует, что все значения лексемы балда, вероятнее всего, родственны, а форма их выражения общая. И это как раз одно из основных условий этимологической идентификации.

Утверждение о том, что при объяснении происхождения каждого слова особенно важно его основное значение, позволяет реалистичнее и надежнее трактовать и славянское балда, а также дает возможность попытаться включить его в контекст балтийских языков. Такое мнение в принципе поддерживается многочисленными родственными словами, употребляемыми в балтийских языках и, по всей вероятности, бесспорными по форме и значению, например: лит. balda «шатание, стук», baldas «палка или острога для отпугивания рыбы», savo báldu «своим умом», báldyti(s) «стучать, шататься, слоняться, бродяжничать», baldukas, bildūkas «тот, кто шумит, стучит;

⁶ Украинское бала, однако, также с сомнениями связывают то с укр. бала «пустая болтовня», то возводят к тюрк. бала «мальчик» [ЕСУМ 121].

118

чертенок», baldūs «шаткий», balsas «звук; весть, слух», baldaštaras «крупный человек», balduonis «ночной шатун», belsti(s) «грохотать; громко и оживленно рассказывать, говорить; шумно тащиться», byla «речь; звук, голос», bilda «неуклюжий, нескладный, ротозей», bildas «тот, кто стучит», byloti «говорить, сказать» [LKŽ I² 589, 591, 592, 601, 739, 741, 815, 816, 817, 820]; лат. baldzināt «обсуждать», baldurēt «шуметь», balstīt «бить», bālziens «сильный удар», belzins «приспособление для битья», belzt «бить, ударить», belzēt «шляться», bilst «говорить, разговаривать» [ME 253, 278, 296]; прус. billīt «говорить, сказать» [SV 151]. На наш взгляд, нет формальных и семантических препятствий для мнения о том, что такое родство между balda и словами с балтийским корнем bal(d)-/bel(d)-/bil(d)- возможно и вполне допустимо. А это позволяет достаточно легко обосновать мысль, что эти родственные слова входят в этимологически целостную группу лексики балтийского происхождения.

Брындулы «засохшие, отвалившиеся комья навоза на боках коровы» (: брындулы вісіць у каровы каля хваста). Это слово — наиболее очевидный литуанизм, этимологически принадлежащий к семейству литовского корня brind-, brend-, brand-⁷, ср. brandà «запекшаяся корка; высыхание», brandinti «сушить, твердить», brandūs, brendūs «сухой, твердый», bréndėti «набухать, вздуваться, разбухать, бродить», bręsti «сохнуть, высыхать, утолщаться», brindos «толстые жесткие швы, кружева, складки; сальник» [LKŽ I² 993, 995, 1029, 1030, 1031, 1050-1051, 1059]; ср. также другие белорусские литуанизмы того же корня, сохраняющие основное значение лит. brind-, brend-, brand-, например брандушка «слепень» (обычно он раздувается), брандола «болтунья», брандоліць «болтать», брында, брындала, абрындала, брынд «бездельник, лентяй, неряха», брындаць, брындзіць «бездельничать, шататься», брынды, брынджы, брынжы «кружева, складки, лохмотья, широкие складки, рваная одежда; шатание; раздвинутые переносные чесалки», брындзёлка «подол юбки», брындулы «кружева», брындзялі «лохмотья» [Бялк. 92-93; Сцяшк. 1972, 60; 3 народ. словаў. 293; Народ. лекс. 40, 170, 193; Жыв. слова 60; Народ. словаў. 7, 41, 86-87, Юрч. 62; СБГ 1 212-213, 228].

⁷ В СБГ 1 228 брындулы в других приграничных белорусских говорах с тем же значением вполне обоснованно сопоставляются с одним из многочисленных ранее выявленных нами литуанизмов с корнем лит. brind-, brend-, brand- — брындлы «лохмотья, кружева» и т. п. ← лит. brindos «то же» [LT 168-169], однако этот литуанизм считается недостаточно обоснованным из-за неиспользования русских данных и отсутствия объяснения связи между его значениями «бродяга», «сальник», «вязаные изделия» [Лауц. 138]. Желаемое дополнение не опровергает наш вывод, а подтверждает его. Это хорошо видно при сопоставлении значений русских и литовских лексем этого корня. Связь значений (а это самое главное) «бродяга», «сальник», «вязаные изделия» существует, она очевидна и легко усматривается. Общий для всех них компонент — вздутость, расширение, выпуклость, рыхлость, расползание. Именно это несомненная связь между их значениями, их объединяющее звено. Например, сальник — это пористая жировая пленка, покрывающая всю брюшную полость; вязаные изделия — это пышные, пористые вязки по краям одежды или ткани; бродяга — человек, ведущий беспорядочный образ жизни, не соблюдающий общепринятых нравственных или моральных правил, нарушающий их. Этот общий компонент значений лит. brind- очевиден и в словах русского корня брынд-. Так, рус. [Даль 133; СРНГ 3 218-219] бры́нда со значением «лентяй», а также родственные ему бры́ндать, бры́ндить «бездельничать, бесцельно шататься» — несомненно, соответствия лит. brinda «неряха, растрепа», brindzaitis (с неэтимологическим вставным z, ср. susizgribti «схватиться») «лентяй»; значение «неряха», а также брында «широкие рукава праздничной одежды, лопасти, разросшиеся в ширину» имеют прямые литовские соответствия brinda «свисающая кожа на подгрудке коровы», brindos «расширенная от ударов кромка косы у того, кто не умеет отбивать косу, вязаные изделия, складки, выпяченный сальник, лопасти»; brindžios «складки рукавов или юбки», brindotas «с жировыми складками вокруг шеи», apsibrandėti «обвиснуть, доходя рубашкой до колен», brįsti «разрыхляться, становиться рыхлым»; значения брында «капризный, надутый», а также брындеть, брынить «капризничать», брындла «надутый человек», брынчук «опухший палец» и др. имеют бесспорные литовские соответствия: брįsti «набухать, вздуваться, толстеть, расширяться, опухать», brandà «запекшаяся корка», brandinti «твердить, увеличивать», subrendėti «застывать, затвердевать», subrūsti «зарастать, вздуваться». Все это, на наш взгляд, — несомненно надежные и веские аргументы в пользу литовского происхождения славянских производных брынд-.

119

бу́рта ‘кусок’ (: Цѣлюю бу́рту са́ла адваліū). В бр., рус. и укр. говорах слова бу́рт, бу́рта ‘куча, груда, ворох, насыпь, штабель’ [Даль 144; Сящик. 1972 63; СБГ 1 244; Бяльк. 95] до сих пор единодушно считаются этимологами германизмами, пришедшими через польский (← нем. Borte, Bord ‘ребро, обшивка, край’ [ЭСРЯ 1 247; ЭСБМ 420; ЭСУМ 304]). Однако такое происхождение фактически невозможно: ему противоречит семантика — бу́рт, бу́рта на самом деле обозначает не ‘ребро, край, обшивку’ чего-либо, а саму ‘кучу предметов, груду, их множество, кусок цельного предмета’, а потому семантически не может иметь ничего общего с нем. Borte, Bord. Утверждая такую этимологическую связь, необходимо доказать и обосновать это семантическое преобразование, однако ни одна этимология этого не делает. И в самом деле, это трудно сделать. Таким образом, источник происхождения рассматриваемых бу́рт, бу́рта — несомненно, не тот. Бр. бу́рта считается словом литературного языка [БРС 204], а в диалектах оно употребляется ещё в нескольких значениях, например: ‘куча картофеля или свёклы, груда штанов, большой кусок чего-либо, волчок (игрушка)’ [СБГ 1 244; Сящик. 1983 69], и имеет немало других однокоренных производных, например: бу́ртаваць ‘складывать в кучу’, бу́ртаўшчык ‘тот, кто складывает в кучу’, бу́ртачка, бу́ртка, бу́ртучо́к ‘продолговатая прямоугольная деревянная пуговица’, бу́рту́ль ‘большой толстый червяк’, бу́рту́лі ‘куча мокрой одежды’, бу́рту́к ‘волчок’ и др. [СБГ 1 244; Народ. слова 107; Народ. лекс. 15; Юрч. 66; БРС 204]. СБГ 1 244 бу́рт, бу́рта обоснованно сопоставляет с лит. bùrta ‘четырёхугольный кусок дерева’. Такому сопоставлению, а вместе с тем и признанию этих лексем несомненными литуанизмами нисколько не препятствуют ни семантика слова, ни его фонетика. Лит. bùrta, имея обширное гнездо однокоренных слов (например, bùrys ‘толпа, куча’, bùrti ‘собирать в кучу; распутывать; метать; пинать’, bùria ‘в большем количестве’, bùrystė ‘множество’, bùrytis ‘собираться в группу, тучнеть, сердиться’, bùriuoti(s) ‘собирать(ся) в группу, хмуриться’, burtelė, burtikė ‘листок с определённым текстом’, burtena ‘клубок спутанных ниток’, bùrtikas ‘отрезанный кусок’, bùrtotas ‘комковатый’, bùrtuotas ‘клетчатый’, burtuklis, burtukšlis ‘кто-то тучный’ и др. [LKŽ 12 1185-1188, 1200-1201, 1203]), как раз и является той лексемой, которую заимствовали не только родственные латышские говоры, например: būra ‘куча, груда’, būris ‘множество, куча’ [ME 358], но и все восточные славяне.

бу́жалкі (жу́жалкі) ‘головастики’ (: Бу́жалкі аж кнежаць у бало́це; Жу́жалкі выводзяць жабу́). В соседней местности Миегунай (бр. говор Марыунай) жӯжалки уже означает ‘лягушат’ [СБГ 2 154], а в белорусском говоре окрестностей Тракая встречается и третье название головастиков — гу́жалкі [СБГ 1 498]. Вероятно, было бы ошибочно полагать, что эти три названия одного и того же объекта, можно сказать, употребляемые параллельно, различающиеся нерегулярной фонетикой и очень сходно звучащие, не являются родственными друг другу, то есть представляют собой искажённые формы одного и того же слова. А нерегулярные искажения форм во всех случаях вызываются утратой связи между звучанием формы и её значением (от этого и страдает форма). Самая ясная и наименее искажённая из них — бу́жалкі; исходную форму ей, судя прежде всего по семантике (этому ничуть не противоречат её география и морфология) и сходству звучания, вероятнее всего, дало лит. bùožgalviai. При переходе в белорусскую речь они прежде всего приобрели славянский уменьшительный суффикс

120

-ки (ср. аналогичный случай: лит. mentė ⇒ бр. мянташка и т. п.). Позднее бу́хгалвки, продолжая славянизироваться, заменило непривычные для славянских языков сочетания согласных -жг- и -лвк- на более удобные для произношения -ж- и -лк-, а необычный дифтонг монофтонгизировало в у [ср. LKB 128]. Таким образом, лит. buožgalviai, адаптируясь в структуре белорусского языка, превратилось в белорусское бужаклкі. Подобное, вероятно, произошло и с бр. гу́жалкі ⇐ лит. buožgalviai [см. LKB 128]. Несомненно, сходным должно было быть и развитие рассматриваемого жүжалкі из лит. buožgalviai, только здесь, возможно, начальное δ- могло нерегулярно замениться на ж вследствие регрессивной ассимиляции со стороны -ж- второго слога, а может быть, и по другим причинам.

búžkė ‘металлическое крепление головки косы’ (: Бужка — у цѣпа — там і рѣмень, прыбчана шапаўка). Это редкий литуанизм, происходящий от лит. buožakys ‘колечко, которым косу насаживают на косовище’ [LKŽ ¹² 1169] и обретший современную форму на почве белорусского говора. О переходе лит. корня buož- ⇒ būž- см. LKB 128.

цѣупала ‘ротозей, разиня, дуралей’ (: Цѣупала ана, нѣсурдзіна, пашайнешка) ⇐ лит. čiaupà ‘разиня, ротозей’, ср. также čiaupynė (čiaupynė), čiaupytinė ‘тот, кто постоянно кривит губы, гримасничает’, čiaupytis ‘кривляться’.

гўгаль (гўгуль, гуголь) ‘полевой хвощ, пока он ещё в колосе’. Это формы, вероятно возникшие в результате контаминации лит. gigėlis (gegėlis) ‘хвощ, пока он ещё в колосе’ и бр. ку́каль (х́укуль, куко́ль) ‘куколь’ [СБГ 2 561]. Контаминация здесь возможна. В последнее время обе реалии из-за развития агрокультуры быстро выходят (или вышли) из употребления, и местные жители (особенно молодые) почти не знают и не слышали о них. По мере исчезновения реалий сходные по звучанию названия лит. gigėlis и бр. ку́каль, по-видимому, слились в одно: gigėlis передало ему своё значение и оба литовских звонких корневых g (по которым последнее и можно этимологизировать). Так возникло общее для обеих реалий необычное новое, уже белорусское слово гўгаль (гўгуль), явно расширившее своё значение и вобравшее значения обеих реалий — ‘куколь’ (: Гугаль — зрякі чэрныя, ядавіты; Гуголь збіралі па жыта ў альтку; Гугуль вішнёвым цвіцець) и ‘хвощ’ (: Гугаль вясной — галёўка такая — авечкі ядуць; Гугуль шыбачкамі расцець; гуголь перш расцець, а пазней — ёлачка). Это наглядно показывает, что контакты белорусских и литовских говоров на этой территории были очень активными, кратковременными, явно направленными в сторону белорусского языка и породили в исследуемом говоре новые контаминационные элементы, редко встречающиеся где-либо ещё.

палучкі ‘вязаные из ниток тапочки’ (: Палучкі — таланкі дзецям з нітак). Сравнительно редкое уменьшительное производное с суффиксом -ki- ⇐ бр. палучі ‘тапочки из соломы, ниток’ и т. п. Бр. палучі теперь несколько чаще встречается в говорах на границе с Литвой [СБГ 3 466]. В старорусском языке зафиксирована форма по́пучи ‘обувь’, возводимая к тюрк. papuč ‘ботинок’ [ЭСРЯ 3 203], которая фонетически не могла бы быть родственной бр. палучі, палучкі (рус. -ч- сохраняется в белорусском, лишь затвердевая [РГБ 406, 408]). Несомненно родственны белорусским лексемам палучі, палучкі литовские диалектные papučiai, papūtės ‘связанные из ниток или шнурков тапочки’ [LKŽ 9 391] < papūti, после исчезновения носового в корне, ср. лит. того же происхождения pãpas [LEW 536].

121

паша́йпėška «тот, над кем насмехаются, кого высмеивают» (: Яна была пястўн, цёцулала, нясура́зна, паша́йпе̇шка) ⇐ лит. pašáipa «тот, над кем все смеются». сма́гли «приятный; энергичный; быстрый, проворный» (: Нявялічкая, цёпененькая, но сма́гля, пры судзе сакратарша; Заявіўся сма́глы кавалёр, но вірлавокі ‘с пучеглазыми глазами’: Сма́глая кароўка: к вечеру справілася ‘отелилась’: Жалязянка ‘железная змея’ blisčýčia, сма́гля — самая красная). Лексема сма́гли «красивый; быстрый; стройный; сильный» и другие ее однокоренные слова с аналогичными значениями, довольно активно употребляемые и в других пограничных белорусских говорах, обоснованно, по нашему мнению, считаются литуанизмами и, несомненно, правомерно сопоставляются с лит. smagūs «веселый; сильный» [СБГ 4 496–497]. Такой вывод подсказало тождество семантики этих одинаково звучащих лексем в литовском и белорусском языках. Оно также является существенным критерием, не позволяющим считать польское smagły «темный, смуглый» родственным словом. Вероятно, это омоним. А значение польского smagły «гибкий, стройный, эластичный» (Karł. 6 234), по нашему мнению, также может быть только заимствованием из лит. smagūs «проворный, гибкий».

стабда́ «сусло» (: Стабда́ кі́ніць і робіцца раўе́ння. Поўная дзе́шка стабды́) ⇐ лит. stabdà «то же»

стóцaваць (яйкамі на Вялікдзень) «состязаться, бороться, биться яйцами, ударяя их друг о друга» ⇐ лит. stačiuoti «то же»

шакалі́ «растопка, хворост» (: Надзе́ла́й шакале́ў падпаліваць печку). Значение и фонетика лексемы позволяют возводить ее только к лит. šakalai (от šakelė было бы шакалы); ср. употребляемые в других белорусских говорах литуанизмы с тем же значением шакалёк, шакалок, шакалък, шакаліна, шакаль [СБГ 5 451–452]. Непоследовательное изменение суффикса (-ели ⇒ -ялі), вероятнее всего, указывает, как вместе с утратой языка утрачивается и связь отдельных словообразовательных элементов слова с формой языка-источника.

шнипе́ць «шипеть; сердиться» (: А што там на сто́ле шнипі́ць (о чайнике); Я с не́й шнипу́). Это литуанизм, возникший из лит. šnýpšti.

3. Лексические кальки литовского происхождения

Помимо лексических литуанизмов, в говоре есть и лексические кальки литовского происхождения. При их распознавании главным образом опирались на не вполне обычные для языковой системы белорусского языка (а также его соседей — польского и русского) особенности словообразования, характерные для литовского языка, на отсутствие слов, подозреваемых в калькировании, в пятитомном TGBM и отчасти на языковую интуицию автора.

чартало́ўка «бешеная полька» (: Чартало́ўку танцава́ў і прысабі́ўся на яе). Это белорусская переделка лит. pasiùtpolkės (ср. также pasiùtėlė «бешеная полька», pasiùtės, pasiùtėlis — «так черт»). Лексема одновременно является и этнографическим заимствованием исследуемого говора из литовского: насколько нам известно, в других белорусских говорах этот танец не исполняют, и другое его белорусское название нам неизвестно.

павало́чка «нижняя юбка» (: Павало́чку адзе́ўшы дзюрка́бану — і владзь), ср. лит. pàvilkinė, pavilkinỹs, белор. спо́дняя спа́дніца.

122

пяньцы ‘пьяницы’ (: У рейсах пяньца, чарніца, бабуннік смярдзючы). Это явная калька с лит. girtuoklės. В других местах в белорусском языке вместо слова «пьяницы» употребляется собственное слово буякі. Калька с лит. lenkų pijanicy употребляется также в приграничных польских говорах. В других местах Польши для этого используется собственное слово łochyni.

по́лька с ро́шками ‘полька с рожками’ (: До́хленская была, а по́льку с ро́шками пе́рвая выбыла́), ср. лит. pólka su ragúčiais. Это заимствование литовского происхождения, связанное также с этнографией; в других местах Беларуси, насколько нам известно, этот танец не танцуют (по крайней мере, в прежние времена) и не знают.

ві́ляні ‘полёгшие, полёгшие хлеба’ (: Адні ві́ляні ў жыта), ср. лит. išgulos ‘то же’, белор. вяллянае збо́жжа.

за́йцавыя гр ыбы ‘заячьи грибы, зелёные грибы’ (: За́йцавыя гр ыбы кро́пка зелене́юць, уку́сныя; Ба́бам кажу́: бярце́ зайцавыя гр ыбы), ср. лит. kiškiabaravykiai ‘то же’, белор. сінякі ‘то же’

жаляза́нка ‘железная змея’ (: Пашлі ў малі́ны, і аж разу жаляза́нка бліску́чая), ср. лит. geležinė ‘то же’, белор. мядзянка ‘то же’

4. Семантические литуанизмы говора

В исследуемом белорусском говоре услышаны также белорусские слова с новыми, несвойственными им значениями (ТСБМ их не приводит), заимствованными у некоторых слов литовского языка. Эти значения действительно свидетельствуют о восприимчивости семантики белорусского говора и о продолжающемся формировании его семантической системы, искусственно расширяя её границы. Мы полагаем, что эти значения перенимались из литовского языка по необходимости — чтобы средствами белорусского говора выразить все бытовые реалии и этнографические особенности литовцев, живших (и белорусизировавшихся) на этой территории. Благодаря им литовский язык оставляет здесь один из наиболее ярких следов своего существования.

быва́ць ‘жить’ (: Зімой я быва́ю ў Лі́нтупы; Я быва́ю тут лета́мі, býду зіма́ваць; Мы быва́ем у Мягу́нах), ср. лит. būti ‘жить’ (: Aš būvù prie dukters mieste).

цві́цець ‘цвести (о ржи)’ (: Ста́ла жыта цві́цець), ср. лит. žydėti, белор. красава́ць.

нала́ва ‘головка грабель’ (: У гра́блі злама́лася нала́ва), ср. лит. Tai smagūs grėblys: galvà lengvūtė. В белорусском языке слово нала́ва такого значения не имеет.

нала́ўны ‘головной, имеющий форму головы’ (: нала́ўны сахар у тую вайну прадавалі; нала́ўныя сала́ты сало́ткя), ср. лит. galvinis ‘то же’ (: Galvinis cukrus; galvinės salotos).

нало́йка ‘головка гриба, шляпка гриба’ (: нало́йка баравіка кре́пкая, а но́шка — черві́вая), ср. лит. grybo galvūtė.

наўно́ ‘никудышный (о человеке непривлекательной внешности, неудачнике)’ (: Вышла замуж за наўно́), ср. лит. Ištekėjo už šūdo.

123

kalėsų ‘повозка’ (: Пазьічь мне калёсаў да дохтара звезці), ср. лит. rātai ‘повозка’. Шнектовое kalėsų — не белорусское (быть колы), а заимствованное из русского. Это наиболее ясно свидетельствует о всё ещё значительной несамостоятельности говора и жизнеспособности и энергичности литовской семантики (неважно, в какой язык передаётся литовское значение, важно лишь, что оно сохраняется). Следует также добавить, что конструкция Пазьічь мне калёсаў — несомненно — явный синтаксический литуанизм, см. с. 123.

kazā, kazēl ‘ошибка в ткани’ (: Зрабіла казу ў кроснах: Зноў казёл выскачыў у кроснах), ср. лит. ožkà, ožỹs ‘то же’.

kazēlak ‘кузнечик’, kazēlčyk ‘кузнечик’ (: Казялкі зялёныя, ножкі дубёненькія; Казёлчык шуміць на дошчы), ср. лит. ožēlis, ožīukas ‘то же’.

krūčany ‘изворотливый, коварный’ (: Мы некручаныя людзі — усё робім ад сэрца), ср. лит. sūktas ‘то же’.

mēisca ‘оболочка зародыша, отходы’ (: Воды сышлі, а мейсца ня выходзіць), ср. лит. vietà ‘то же’.

naiñčia ‘родиться, появиться’ (: Брату сын нашоўся), ср. лит. Jám atsirādo duktē.

nahadžīčia ‘появляться; возникать’ (: Чарніца ўжо находзіцца; Мурашкі находзяцца — на дошч; На Вінгре́ ве́дер халодны находзіцца; У дзяцюка страх находзіцца), ср. лит. Jau jõgdi atsirāda; Laukiõs véjas atsirānda; Bātmē atsirānda и др.

nedalāko ‘недалеко, близко’ (: Была недалёка адзіная тата). Под влиянием литовского языка лексема здесь употребляется как предлог (в других местах белорусского языка она выступает наречием [ТСБМ 3 360]. В значении предлога фонетические варианты недалёко употребляются и в других белорусских говорах на границе с Литвой [СБГ 3 204].

плыўчы ‘плыть, колоситься (о зерновых)’ (: Сеяла па мала ра́на плыўчы жыта, і пшаніца плыве́ць), ср. лит. Plaukia rugiai, белор. каласіцца жыта.

прапускаць ‘проводить’ (: Сына прапускаюць да машыны), ср. лит. Praléisti seną žmõgų iki vartų.

прапусціць ‘пропустить, растратить’ (: Я ўсё ўтраціў прапусціў), ср. лит. Praléidau visus príngus.

ро̄пка ‘часть колеса, репа’ (: Ро̄пка ў караўло́це; да ро̄пкі шпуля прыкрэплена), ср. лит. rōpė ‘то же’.: Рассматриваемая белорусская лексема, подвергшись белорусизации, приобрела уменьшительную форму.

зуб ‘зуб грабель’ (: Устаўіў тры зубы ў грабель), ср. лит. dantìs ‘зуб грабель’.

во̄ка ‘окно в болоте’ (: Каро́ўца ўвалілася ў во̄ка), ср. лит. akìs ‘незаросшее место в трясине’.

5. Литовские топонимы говора

В исследуемом говоре немало топонимов литовского происхождения (и образования). Ačiūliukė ‘название луга’. Корень, вероятно, связан с лит. asỹs ‘хвощ полевой’ (растёт в сырых местах) и лит. суффиксом -iškė. Форма топонима ещё

124

неославяненная: сохранилась форма единственного числа (при славянизации литовские топонимы обычно переходят во множественное число, например: Paštovis ⇒ Паставы и др.). Ср. также бр. Асіпішча с тем же корнем ‘название болота’ [MB 21].

Баброўшчынкі ‘название участка пахотной земли в соседней деревне Филипауцы’. Топоним, вероятно, происходит от славянской фамилии, ср. бр. Баброўскі, Бабровіч, укр. Бобровець, польск. Bobrowski (её могли носить и местные литовцы, ср. лит. Babrauskas, Babra vickas, Babravičius — LP 1 148) и имеет литовский суффикс.

Бўчавічі ‘название деревни’. Это название патронимического происхождения, форма которого значительно славянизирована: аффрикаты произносятся твёрдо. Знающие литовский жители Рамашкониса и Юравас называют эту деревню Būčiavičiai. По нашему мнению, форму следует передать на литературный язык как Būčiavičiai ‹ лит. Bučys, Būčius, Būčas + слав. -evič.

Бучэлі ‘название деревни’. Это чисто литовское название ‹ лит. например Bučys, Būčas, а также Bučelis.

Чычэлі ‘название деревни’. Старожилы-литовцы ещё называют её Čičiai (разг.). Перевод формы с использованием уменьшительного суффикса — также нередкий способ славянизации топонима; ср. употребляемую литовцами Рамашкониса форму названия речки Kamaja ~ Kamōja, в исследуемом белорусском говоре произносимую как Kamáika и др.

Дварцѐны, (Дварча́ны) ‘название деревни’. Окружающие литовцы называют эту деревню Dvarčianis ~ Dvarčionys; ср. литовские названия деревень Dvarčiai, Dvarčėnai и др. [LATS 69].

Дзяўгуны (поколение среднего возраста употребляет более славянизированную форму Дзяўгунцы) ‘название деревни’. Окружающие литовцы называют эту деревню Džaugūnai ~ Džiaugūnai; ср. литовские названия деревень Džiaugėnai, Džiaugiai и др. [LATS 70].

Гірвіды ‘название участка пахотной земли и пастбища’. В памяти местных жителей сохранилось, что этим участком земли владел Girvydas; ср. Girvydiškė, Girvydiškės ‘названия деревень’ [LATS 87].

Гórbiški ‘название деревни’. Суффикс названия литовский.

Гродзя возера ‘ežero vardas gretimame Sokūnų k. Pavadinimas kilęs iš lie. pavardės Grúodis, vietos lietuvių šnekta tariamo Grúodzis, kilm. Grúodžia [dėl lie. uo › br. o žr. LKB 125].

Гудзішкі ‘название деревни’. Название представляет собой славянизированный вариант лит. диал. Gudziškė ~ Gudiškė; ср. литовские названия деревень Gūdiškiai, Gudiškė [LATS 95].

Едупцы ‘название деревни’. Название представляет собой славянизированный вариант формы Juodupiai, употребляемой литовцами соседних деревень [о соответствии лит. (i)uo бел. ë см. LKB 125].

Янкішкі ‘название деревни’. Суффикс названия литовский.

Караліўця ‘название деревни’. Возможно, это славянизированное название лит. Karalyčia; ср. литовское название деревни Karalyčia [LATS 122] ‹ Karalyčia.

Ка́ра ‘овраг, по которому течёт родничок’ (: Kára — канаўка — ізбёг крыніца). Вероятнее всего, это литовское название ручья (который теперь ручьём не считается) *Kėre. Возможно, оно могло возникнуть из-за коряг и пней, находившихся на его берегах или на дне; ср. также Būga 952.

125

Кольнская нара̃ ‘название горы’. Название связано с лит. kálnas, а его мягкое l, вероятнее всего, указывает на то, что ближайшим соответствием ему является лит. kálnė ‘вершина горы’; hapá, по нашему мнению, могло быть добавлено позднее, чтобы усилить значение слова kálnė, когда его начали забывать. В языке встречаются случаи, когда рядом употребляются два слова одного значения — одно славянское, другое литовское, и наоборот, например: Žinau, ale bet nesakysiu (Jurbarkas), Nežadėjo, ale bet vienok atėjo (Laukuva).

Крапішкі ‘название участка пахотной земли в деревне Филипауцы’. Название связано с лит. Krapiškis ‘название деревни’ [LATS 139], которое, по нашему мнению, может быть и диалектным вариантом ← *Kruopiškis; ср. также лит. Kruõpiškis [LATS 143].

Лапуні́ ‘название деревни’. Жители Юрава, говорящие по-литовски, называют эту деревню Lapúnai; ср., например, Lapúnas [PŽ 2 25] ← Lepúnas ← lepúnas.

Ло́би ‘название низких мест, обычно сырых’. Топоним — исконно литовское Lóbai ← lóbai ‘низкие места (долина, склон, русло реки, болото)’.

Ло́пучи ‘название деревни’. Суффикс названия -yи- — литовский диалектный диминутив -učiai ~ -učiai. Его корень можно связать с литовским названием деревни Lópaičiai (оно, несомненно, родственно lópȳti; ср. также lopuóčius ‘тот, что залатан’. Если же его o соответствует лит. uo [ср. LKB 125], оно может быть близко к лит. Lúopas ‘фам.’ ‹ lúopas ‘неуклюжий человек, ротозей, увалень’; ср. lúoputė ‘то же’.

Лóvкica фytapń ‘название поля’. Название происходит от фамилии Laũkis, Laukùs ‹ latkis, lakas ‘проплешина’.

Мягу́ны ‘название деревни’. Чисто литовское. Местные литовцы из окрестностей Юрава называют эту деревню Miegūnai (произносят Me'gūnai). В деревне Филипауцы, расположенной около Камоя, местные белорусы произносят Магу́ны. Название связано с miegas, miegóti, а также mie_gonas ‘сонный’, miegónys ‘дремота, сонливость’ и др.; ср. названия деревень Miegénai, Miegónys, Miegūčiai [LATS 182].

Мíрклиuki ‘название деревни’. Название целиком литовское. Вероятно, прозвищного происхождения; ср. фам. Mirklys ‹ mirklys ‘тот, кто постоянно моргает’; ср. также ‘название деревни Mirkliai [LATS 187]. Особенно важно, что ударный дифтонг -ip- в этом топониме произносится чётко, с падающей интонацией, а его первый компонент удлиняется совершенно так же, как в окрестных литовских говорах. Ср. также с. 122.

Прыка́рак ‘название ровного места с родниками’ (: Прыка́рак - крыніца, раўніна). Название связано с названием оврага (и источника) Ку́ра (см.). Прыка́рак — это место у *Ке́ре — *прекерис (*прекере).

Руса́лішки ‘название хутора в деревне Филипауцы’. У этого названия есть родственные топонимы в Литве, например Rusáliškė ‘название деревни’ [LATS 268]. Вероятно, эти топонимы связаны с литовскими фамилиями ‹ rūsintis ‘чесаться’, rusynė ‘тот, кто постоянно чешется’, rusėti ‘жить бедно, скудно’.

Самані́ца ‘название леса в деревне Гудишки’. Название литовское: Samanyčia ‘название нескольких болот’ ‹ sãmanos; ср. также названия деревень Samanynė, Samaniškė(s) и др. [LATS 271].

126

Свіраны ‘название деревни’. Литовцы деревни Юрава называют её Syriónýs (т. Svi-ráni’s), а белорусы этой деревни — Свіраны. В камойском говоре топоним более славянизирован, его r смягчено перед предшествовавшим iā. Название, вероятно, связано с лит. svyris ‘старинное деревянное приспособление для двери’.

Шва́кшты ‘название деревни’. Название связано с лит. švókšti ‘говорить невнятно’; ср. также название деревни Švókštoniai [LATS 312].

Тра́пшаўскае поле ‘название поля’. Название происходит от литовских фамилий Trepšys, Trepša < trepsėti.

Тымулейшчына ‘название поля’. Название связано с литовской фамилией Tumùlis; ср. также фамилии Tumėlis, Tūmas.

Варкáцiшки ‘название деревни’. Название, несомненно, связано с литовским названием деревни Varkutónys [LATS 336], фамилией Varkulis и т. п.

Ві́нгра ‘название реки’. Так называется и река Вингра, протекающая через Литву. Название связывают со словом vingis.

Бóni ‘название леса’. Название связывается с лит. olai ‘пещеры’. Начальный добавочный v мог быть и в литовской форме слова.

Жу́кишки ‘название деревни’. Топоним фамильного происхождения (Žukas), с литовским суффиксом.

6. Фонетические, акцентологические, морфологические и синтаксические литуанизмы говора

Помимо лексических литуанизмов, в исследуемом говоре употребляется также несколько сохранённых литовских языковых черт в области фонетики, акцентуации, морфологии и синтаксиса, которые мы обнаружили.

Литуанизмы (преимущественно названия мест) сохранили неизменным древний долгий балтийский a (в общелитовском языке — o), как и в соседних литовских говорах, например: Дварці́ны (Дварча́ны) ← лит. диал. Dvarcáni’s ~ Dvarčiõnys, Свінці́ны ← лит. диал. Švincáni’s ~ Švenčiõnys, Свіраны ‹ лит. диал. Svi’rán’i’s ~ Svi’rāni’s ~ Syriónýs, Шва́кшты ← лит. диал. Švākšta’s ~ Švókštos и др.; ср. также в соседних литовских говорах bagáči ~ bagóti ‘богатые’, brá’lai ~ brólai, dabája ~ dabója ‘охраняет’, pānu ~ pōna, sa’dās ~ sėdõs и др. (Адутішкис — LKT 351-352). Это показывает, что ассимилированный литовский говор был продолжением говора жадининков.

Литовские дифтонги общелитовского языка an, en в сохранившихся литуанизмах перешли в un, in, как и в ближайших литовских говорах, например: бру́нты ← лит. диал. bruñtas ‘бранктас’, бру́нтачки ← лит. диал. bruntel’iai ‘бранктеліаі; деревянные пуговицы’, клу́ндзук ← лит. диал. *skilundz’ū.kas ‘скиландис’, Лі́нтупь ← лит. диал. Laĩtupis ~ Lẽitupis, Свінці́ны ‘Швенчёнис’, сцимбу́р ← лит. диал. scimburas ~ stėmburas и др.; ср. также в соседних литовских говорах uñt ~ añt, luñku ~ lañka и др. (Адутішкис — LKT 351-352). Эти фонетические особенности показывают, что литовский говор этих мест относился к пунктинникам. Важно также упомянуть, что здесь в in переходит и корневой e архаичного полонизма krągły ‘круглый’ [ср. Karl. 2 552] (произносимый

127

как en), например, крѝнглы ліст. Это свидетельствует о всеобщем характере такого перехода, свойственного литовскому языку: an, en > un, in действовали не только в то время, когда здесь говорили по-литовски, но и позднее. Согласный l перед гласными типа e в употребляемых здесь литуанизмах (как и в других литовских говорах восточных аукштайтов) твёрдый, а e перешёл в a, например: лагэ̇с’и ← лит. диал. lagės’ai ~legės’ei, пласконі (пласкані) ← лит. диал. plaiškānes ~ pleiškānes, а также Лѝнтупь ← лит. диал. Lāntupis ← лит. диал. Lāntupis (ср. в соседних говорах восточных дзуков lədas ~ledas, а также lə’ks’ù ~ léksiu, kãbl’ə ~kiãblė, dži.dėl’ə ~didelė — LKT 353, 354, 394).

Согласный n (твёрдый и мягкий), стоя перед заднеязычными k, g, как и во всём литовском языке, здесь произносится с отчётливым заднеязычным оттенком (этот оттенок присущ и всем славянским словам, например: беленьки ‘беленький’, цёненькая ‘худенькая’, дохленькая ‘совсем исхудавшая’, ингречник ‘ветка вингиса’, карбоченьки ‘коротенький’, каленьки ‘суставчики (например, соломинок)’, красненькая ‘красненькие’, Літвінкі ‘название деревни’, рыженьки ‘рыженький’, рункип ‘свёкла’, сладзеньки ‘сладенький’, шурпаченьки ‘шершавые’, валерьяника (варэліанка) ‘валериана’, Вѝнгра ‘название реки’, здоровеньки ‘здоровенький’, жалязнѝнка ‘железная змея’, жѝрненьки ‘жирненькие’ и др.). Такое произношение согласного n показывает, что субстрат современного белорусского говора действительно был литовским языком; ср. также Turska 75, 90, 94-95, 108, 111, 215-216, 2 193-194.

В фонетической системе литуанизмов говора довольно хорошо отражена и первая особенность дзуканья исчезнувшего здесь литовского говора — переход аффрикат č, dž > c, dz перед гласными типа a, u, характерный для соседних литовских восточнодзукских говоров (ср. LKT 352, 353, 394; LKA 94-96, карта 80). Такие литуанизмы, как акоця ‘ости’, Бўвачич ‘название деревни’, цёупала ‘растяпа’, Дзідзясёль ‘Диджясалис’, Дзятугўны ‘название деревни’, Гродзя возара, Саманіца ‘название болота’, Свінцяны, стўбаваць ‘выбивать яйца из наседок’ и др., показывают, что они должны были возникнуть из местных литовских форм *akuočiai, *Bùc’aviec’ai, *c’aúpala, *Dz’augūnai, *Grúodz’a ‘озеро, *Samanič’a, *Švinčani’s, *stac’úoc и др., которые по мере белорусизации постепенно превратились в современные формы. Вторая особенность литовского дзуканья — переход č, dž > c, dz перед i, ie — в исчезнувшем литовском говоре, несомненно, также имелась (это, согласно нашим данным, подтверждают сведения из соседних с ним литовских говоров Юраво и Рамашконей, например, pajilgūoci ‘удлинить’, scipinai ‘спицы’, sėdzi ‘сидит, присев’, ср. также LKT 394), однако по фонетике имеющихся литуанизмов судить об этом невозможно из-за совпадения с характерным для белорусского языка дзуканьем этого типа.

Из литовских акцентологических черт необходимо отметить отчётливо слышимое в литуанизмах говора литовское нисходящее ударение на первом компоненте смешанных дифтонгов. Здесь, как и в соседних литовских говорах, первый компонент таких дифтонгов удлинён, например: Цыбульскі (фам.), дўлька ‘пыль’, Літвѝнкі ‘название деревни’, Мі.рклішкі ‘название деревни’, Мў.нцавіч ‘название деревни’, Рѝ.мша ‘фам.’, Рѝ.мшиха ‘фам.’, Свѝркі ‘название деревни в Литве’, ср. лит. диал. svì.rka’s ~ Svirkos, Ві.нгра ‘название реки’ и др. В слогах с литуанизмами, имеющими восходящее ударение, аналогичного удлинения второго компонента не слышно, например: Брўнта, бӯрбалки, Лѝнтупь и др.

128

Вероятнее всего, под влиянием литовского языка три существительных этого говора имеют тот же род или то же число, что и соответствующие слова литовского языка, например, грабель, ср. лит. grėblýs, в других белорусских говорах и их литературном языке храблі; печані, ср. лит. kepenys, в других белорусских говорах и их литературном языке печань; тысячы (два, муж. р.), ср. лит. tūkstantis, бел. тысяча.

Из элементов синтаксиса литовского происхождения здесь следует отметить некоторые литовские конструкции, живо употребляемые в говоре и неизвестные в других белорусских говорах и их литературном языке. Это прежде всего литовский партитивный родительный падеж, например, Ма́чеха аве́чак купі́ла; Прошлы нот я́надай было́; Есць у мяне насу́канных нітак, ср. лит. Pifko avių, бел. Купі́ла аве́чкі.

Характерна для этого говора и конструкция родительного падежа неопределённого количества, объект которой ограничен по длительности во времени (на короткое время), например, ПазЫ́ч мне калёсаў; Дай мне нажа́. Эта конструкция, по-видимому, в целом неизвестна славянским языкам. Во всех случаях её заменяет в них винительный падеж, например, бел. ПазЫ́ч мне суке́нку. Однако она совершенно аналогична широко употребляемой в восточной Литве конструкции типа Paskolink mán peilio (arklio, kirvio), ср. LKG 24–25.

В этом говоре употребляется также родительный падеж цели явно литовского происхождения, например, Прышоў каня; Прыехаў бычка (каро́вы, каня), ср. лит. Atvažiávo búlvių, бел. Прышоў на каня (за канём) и др.

Ср. также живо употребляемые здесь конструкции глагольного прошедшего сложного времени, выполняющие в предложении функцию именной части сказуемого, например, Я засну́ўшы быў; Быў пашоўшы ў школу; Прыро́шы быў языко́к; Яна была прыве́шы пяць кі́ль; Та́та быў аба́біўшы скурай и др. Эти конструкции, вероятнее всего, заимствованы из исчезнувшего здесь литовского говора. Они и сейчас широко употребляются в литовском языке, тогда как в славянских языках их заменили формы совершенного вида. По нашему мнению, что они действительно являются кальками соответствующих литовских конструкций, могло бы подтвердить и услышанное здесь высказывание Я вайка не відзеўшы, а шашка́ то — відзела: як кот, которое представляет собой послоговое повторение чисто литовского предложения, записанного нами также в литовской деревне Юраво: Viłka aš neasù mát’us, a šėškù mat’áo — kaip kačinas [см. также Balt. 63].

Литуанизмы, сохранившиеся в говоре, не застыли. Они постоянно меняются, обелорусиваются, их семантика постепенно становится неощутимой, стирается и искажается, число литуанизмов сокращается. Чужой для белорусов дифтонг uo здесь чаще всего преобразуется в o (: Гро́дзя возяра, ако́цыя), встречается также переход в y (: ару́д, бу́жалка, бу́жжа); литовский au — в oy (:Ло́ўкіца футары), в a (:карака́чкі) или в y (:кукару́чкі); дифтонг ai — в a (: плашкані, плашконь); ei — в э (: грэполка) и т. п. Под влиянием славянской фонетики некоторые согласные твердеют (бу́чавічы, Свіра́ны, ру́стя). Наряду с лексемой кпиши представители среднего поколения говорят также кпі́ша; наряду с вяпла, вяплава́ты, вірчі́на, ляпшу́к не менее часто можно услышать ва́ла, ваплава́ты, варді́на, лапшу́к и т. п. Литовское название деревни Мягу́ны некоторые уже произносят как ассимилированное Мягу́ны, а осоку, вингирышку и ловушку здесь повсеместно называют только иксва́, ингі́рчник, ла́стка. Из двух разных по роду и значению лексем иногда образуется одна, объединяющая оба значения (гу́галь « гігель и ку́каль); бывает, что забывается

129

собственное значение лексемы, и она приобретает значение другого слова (ačaki < лит. *ašakos употребляется в значении «побеги») и т. д.

Всё это показывает, что, всё более приближаясь к системе белорусского языка, эти заимствования из говора всё дальше отходят от своего первоисточника, а связь с ним всё больше ослабевает или полностью обрывается.

7. Выводы

Рассмотренные в статье особенности белорусского говора окрестностей Камоя важны для литуанистики в нескольких аспектах.

1. Употребляемая здесь лексика литовского происхождения тесно связана с жизнью, производственной деятельностью, бытом, обычаями и культурой крестьян соседних литовских территорий. Несомненно, вся она составляет часть общей лексики этого белорусского говора и соседних литовских говоров. Она широко распространена практически во всей зоне славянских говоров литовско-белорусского языкового пограничья и является живым свидетельством, подтверждающим литовскую субстратную основу современных говоров этих территорий. Кроме того, здесь выявлено несколько новых литуанизмов, не зафиксированных в других белорусских говорах, граничащих с Литвой. Это ачаки ‘подойники’, брыдулы ‘засохшие комки навоза на боках коровы’, бу́дта ‘кусок’, бу́жакі ‘головастики’, бу́жжа ‘металлическое крепление головки косы’, чу́пала ‘ротозеи’, папуці ‘вязанные из ниток лапти’, пашайпе́шка ‘насмешка’, стаба ‘сусло’, шыпе́ц ‘шепот’, ху́жалкі ‘головастики’ и др. Все это показывает, что исследуемый здесь белорусский говор сформировался на литовской субстратной основе.

2. Записанные в говоре лексические и семантические кальки литовского происхождения, например, по́лка с ро́шками ‘полька с рожками’, жалезна́нка ‘железная змея’, цві́це́ць ‘цвести (о зерновых)’, кі́даць ‘бросать (картофель); выпадать (о зубах)’, пла́ўцы ‘плыть (о зерновых)’ и др., отражающие, помимо прочего, этнографические особенности жизни людей, подтверждают следы литовского субстрата.

3. Многие употребляемые здесь топонимы — названия водных объектов, деревень, мелких географических объектов, а также антропонимы, например, Едуцці ‘название деревни’, Гірві́ды ‘название поля’, Лоўйца фута́ры ‘название поля’, Ка́ра ‘название канавы’, Саманца ‘название леса’ и др., свидетельствуют о том, что здесь жили литовцы. Это утверждение подтвердили также некоторые информанты, признав, что их родители, деды и прадеды говорили по-литовски.

4. В фонетической системе говора до сих пор сохранились некоторые элементы, характерные для фонетики литовского языка. Так, здесь сохранился неизменным долгий балтийский ā; литовское заднеязычное произношение дифтонгов an, en > un, in в корне слова и согласного n перед k, g — не только в литуанизмах, но и в славянских словах. В литуанизмах отчетливо слышно нисходящее ударение смешанных дифтонгов, усиливающее первый компонент; сохранились также некоторые остатки литовской морфологии и синтаксических конструкций. Все это несомненно показывает, что ассимилированный литовский говор на этой территории относился к восточному дзукскому говору восточных аукштайтов-пунтининков-жадининков.

130

Literatūra

Balt.

–

Гринаве́цкене Э. И., Мацкевич Ю.Ф. Некоторые необычные микросистемы в диалектной структуре белорусского говора окрестностей Опса // Baltistica, 1979. Т. 15 (1). P. 52-65.

БРС

–

Беларуска-рускі слоўнік. Мінск, 1988. Т. 1.

Būga

–

Būga K. Rinktiniai raštai. V., 1961. T. 3.

Бяльк.

–

Бялькевіч І.К. Краёвы слоўнік усходняй Мар’ёўшчыны. Мінск, 1970.

Даль

–

Даль В. Толковый словарь живого великого русского языка. Москва, 1955. Т. 1.

ЭСБМ

–

Этымалагічны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1978. Т. 1.

ЭСЭЯ

–

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 1. М., 1964; Т. 3. М., 1971.

ЭСУМ

–

Этымалагічны слоўнік української мови. Київ, 1982. Т. 1.

Юч.

–

Юрчанка Г.Ю. Народнае вытворнае слова. А–Л. Мінск, 1981.

Kart.

–

Kantowicz J., Kryński A., Niedźwiedź-ki W. Słownik języka polskiego. Warszawa, 1902. T. 2; 1915. T. 6.

LATS

–

Lietuvos TSR administracinio-teritorinio suskirstymo žinynas. V., 1976. D. 2.

Лауч.

–

Лаучюте Ю.А. Словарь балтизмов в славянских языках. Ленинград, 1982.

Laum.

–

Laumane B. Zivju nosaukumi latviešu valodā. Rīga, 1973.

LEW

–

Fraenkel E. Litauisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg-Göttingen, 1955-1962.

LKA

–

Lietuvių kalbos atlasas. V., 1982. T. 2.

LKB

–

Grinaveckienė E., Mackevič J. Kai kurios baltarusų lituanizmų fonetikos ypatybės // Lietuvių kalba ir bilingvizmas. V., 1988. P. 123-131.

LKG

–

Lietuvių kalbos gramatika. V., 1976. T. 3.

LKT

–

Lietuvių kalbos tarmės (Chrestomatija). V., 1970.

LKŽ

–

Lietuvių kalbos žodynas. T. 12. V., 1968; T. 9. V., 1973.

LLT

–

Grinaveckienė E. Buivydžių apylinkių (Vilniaus raj.) lenkų šnektos lituanizmai //

131

Lietuvių leksikos ir terminologijos problemos. V., 1991. P. 47-64.

LP — Lietuvių pavardžių žodynas. T. 1. V., 1985; T. 2. V., 1989.

LT — Гринавеckене Э., Мацкевич Ю.О., Романович Е.М., Чеберук Е.И. Бытовая лексика литовского происхождения в западной Белоруссии. //Lietuvių terminologija. V., 1975. P. 163-202.

МБ — Мікратапанімія Беларусі. Мінск, 1974.

МЕ — Mülenbachs K. Latviešu valodas vārdnīca. Papildinājis, rediģējis, turpinājis J.Endzelins. Rīga, 1923. T. 1.

МК — Mūsų kalba. V., 1989. Sąs. 5.

МЛ — Kviklys B. Mūsų Lietuva. Lietuvių enciklopedijos leidykla. Čikaga, 1964.

Народ. лекс. — Народная лексика. Мінск, 1977.

Народ. слова — Народнае слова. Мінск, 1976.

Народ. словатв. — Народная словатворчасць. Мінск, 1979.

ПГ — Польские говоры. Минск, 1973. Т. 1-2.

РБС — Русско-белорусский словарь. Минск, 1982. Т. 1.

РЯБ — Русский язык в Белоруссии. Минск, 1985.

СБГ. — Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Мінск, 1979-1986. Т. 1-5.

СРНГ — Словарь русских народных говоров. Ленинград, 1966. Вып. 2; 1968. Вып. 3.

Сцяшк. — Сцяшковіч Т.О. Матэрыялы да слоўніка Гродзенскай вобласці. Мінск, 1972.

Сцяшк. 1983 — Сцяшковіч Т.О. Слоўнік Гродзенскай вобласці. Мінск, 1983.

SV — Endzelīns J. Senprūšu valoda. Rīga, 1943.

Шанс. — Шанский Н.М. и др. Краткий этимологический словарь русского языка. М., 1971.

ТСБМ — Тлумачальны слоўнік беларускай мовы. Мінск, 1977-1984. Т. 1-5.

Turska — Turska H. O powstaniu polskich obszarów językowych na Wileńszczyźnie. Wilno, 1939.

Zink. — Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos kilmė. V., 1984. T. 1.

З народ. слоўн. — 3 народнага слоўніка. Мінск, 1975.

Жыв. слова — Жывое слова, Мінск, 1978.

132

ЛИТУАНИЗМЫ В БЕЛОРУССКОМ ГОВОРЕ ОКРЕСТНОСТЕЙ КОМАИ ПОСТАВСКОГО Р-НА БЕЛОРУССИИ

Резюме

1. В говоре употребляемая лексика литовского происхождения является неотъемлемой частью лексики соседних литовских говоров, находящихся как на территории Литвы, так и Белоруссии. Она тесно связана с жизнью, бытом, обычаями и культурой восточно-аукштайтского литовского села и, кроме прочего, говорит о том, что языковая система исследуемого белорусского говора здесь образовалась на основе литовского субстрата.

2. В статье изучаемые литовские лексические и семантические кальки говора отражают также неоспоримые следы литовского субстрата.

3. Немалая часть исследуемых собственных имен - названий деревней, гидронимов, урочищ, также фамилий носителей говора - являются литовского происхождения и подтверждают мнение о том, что на исследуемой территории сравнительно в недавнем прошлом жили литовцы. Данное положение подтверждает и некоторые местные информанты говора, признающие, что проживавшие здесь их отцы, деды и прадеды говорили по-литовски.

4. В языковой системе говора до сих пор сохранились также и некоторые элементы литовской фонетики, акцентуации, морфологии и синтаксиса. На основе исследуемого богатого материала в статье делается предположение, что субстратный литовский говор, на основе которого сформировался исследуемый белорусский говор, был литовский говор восточно-аукштайтов пунтининников жадининников дзуков.

LITUANISMEN IN DER BELORUSSISCHEN MUNDART DER GEGEND VON KAMOI (BEZIRK PASTAVI, BELORUSSLAND)

Zusammenfassung

Es werden die in der Mundart von Kamoi vorliegenden lexikalischen bzw. semantischen Übersetzungslehnwörter sowie einige phonetische und grammatische Elemente litauischer Herkunft untersucht. Sie zeugen davon, daß dieser Mundart als Substrat der litauischer ostaukstaitische Dialekt (der der Puntininkai - Žadininkai - Dzūkai) zugrunde liegt.

133