LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVI (1996)

LIETUVIŲ KALBA: TYRĖJAI IR TYRIMAI

Алоизас ВИДУГИРИС

О ПРИНАДЛЕЖНОСТИ И ПРОИСХОЖДЕНИИ ЗИЕТЕЛЬСКОГО ГОВОРА

Зиетельский говор (Дятлово, Дзятлава, Здетела, Зецело, л. Zdzięcioł), пожалуй, самый загадочный из всех известных до сих пор говоров литовского языка. Он не совпадает ни с одним современным говором или диалектом литовского языка. О зиетельском говоре и его происхождении высказывались различные мнения. Однако большинству из них недостаёт обоснованности. Здесь предполагается подробнее проанализировать отношения зиетельского говора с другими диалектами литовского языка, привести больше аутентичных данных о зиетельском говоре и высказать несколько гипотетических соображений.

Из всех периферийных литовских диалектов зиетельский говор расположен дальше всего к югу. От государственной границы Литвы его отделяет более 100 км; он находится примерно в 20 км за Неманом, на полпути между Лидой и Слонимом, у реки Зиетелы (левого притока Мауцеде̇ (Мауцаде̇)).

Зиетельским говором интересовались и изучали его многие лингвисты разных народов: E. Volteris, J. Rozwadowskis, K. Būga, P. Arumaa, J. Gerulis, Chr. Stangas, E. Frenkelis, J. Balčikonis, J. Senkus, T. Sudnik, A. Nepokupnas и др. До Второй мировой войны, пожалуй, больше всего материалов о зиетельском говоре собрал один из наиболее выдающихся литовских и немецких балтистов и диалектологов того времени Юргис Герулис (G. Gerullis). Особое внимание он уделял зиетельскому и лазунскому* говорам. Он дважды посещал оба этих говора. Впервые Ю. Герулис приехал в Зиетелу в 1928 или 1929 г., однако в тот раз из-за препятствий со стороны тогдашних польских властей пробыл там всего три дня (из деревни Засецы его выдворила польская полиция, поскольку у него не было всех необходимых бумаг и разрешений). Во второй раз он приехал со своим ассистентом, норвежским балтистом Chr. Stangas, в 1930 г. и пробыл почти полтора месяца (с середины августа до конца сентября). Их принимала бывшая учительница деревни Засецы Котрина Жукелите-Юодене. К сожалению, во время войны все собранные материалы погибли вместе с лингвистом. Сохранилось лишь несколько листков со словами, записанными Ю. Герулисом для большого Словаря литовского языка.

Проф. Ю. Герулис благодаря своей привлекательной внешности, быстрой реакции, острому уму и остроумию произвёл на многих глубокое впечатление. Кроме того, он внушал уважение жителям Зиетелы тем, что ночевал только в саду, в спальном мешке (поскольку в доме досаждали блохи). За потраченное информантами время он щедро вознаграждал. Учительница К. Жукелите-Юодене постоянно повторяла: «Никто не изучил зиетельский диалект так хорошо, как профессор Герулис».

Материалы, собранные вместе с Ю. Герулисом в окрестностях Зиетелы, — краткое описание фонетики и морфологии говора деревни Засецы — Chr. Stangas опубликовал в 1958 г. (Stang 1958: 171—201). Вероятно, не без влияния Ю. Герулиса, согласно намерению I, зиетельский говор считается изолированным и наиболее удалённым восточнолитовским диалектом. Однако из-за произношения носовых ą, ę и дифтонгов an, en он не является строго восточным и отличается от других говоров Виленского края (Stang 1958: 173).

* В Лазуны Ю. Герулис и Chr. Stangas приехали из Гервечей (DW 1930:176)

127

Действительно, зетельский говор литовского языка в настоящее время целиком не совпадает ни с одним из существующих литовских диалектов. Он словно составлен из особенностей разных литовских диалектов: одними чертами он в большей степени приближается к восточноаукштайтским виленским говорам, другими — к ближайшим соседям, южноаукштайтским, третьими — к южным западноаукштайтским (каунасским) и другим. Чаще всего некоторые особенности по своему распространению или занимаемой явлением территории охватывают несколько подговоров либо лишь часть одного из них. Поэтому, прежде чем классифицировать отдельные особенности зетельского говора по их различному распространению, прежде всего следует сказать, что по многим общим признакам, как и другие диалекты, зетельский говор совпадает с основными диалектами литовского языка и не отличается от них. Зетельский говор обладает тем же инвентарём звуков, в основном теми же моделями словообразования и словоизменения, значительной частью той же лексики и синтаксиса.

I. Прежде всего следует рассмотреть отношения зетельского говора с другими диалектами литовского языка. Отдельные особенности зетельского говора последовательно сопоставляются с такими же особенностями восточно-, южно- и западноаукштайтских диалектов с учётом ареалов их распространения. Для локализации совпадающих явлений зетельского и сравниваемых говоров используются данные по фонетике (LKA II), морфологии (LKA III) и лексике (LKA I) из «Атласа литовского языка» (далее — LKA).

1. Зетельский говор примыкает к юго-восточным диалектам литовского языка (то есть к южно- и восточноаукштайтским или лишь к некоторой их части) по следующим ф о н е т и ч е с к и м признакам: a) вместо начального гласного e произносится a, например, aglė~eglė, aikit~eikit(e), ažeras~ežeras, aža~ežė (ср. LKA II 26—28, карта № 9, 10); b) после твёрдого l меняется качество гласных типа e, то есть вместо e, ė произносятся a, ɛ, например, lākia~lėkia, laidžia~leidžia, sāulė~saulė, sāulą~saulą, žolė~žolė (ср. LKA II 33—35, 48—50, карта № 15, 16, 31, 32); c) сохраняются не монофтонгизировавшиеся предлог и приставка in «į», например, in lauką~į lauką, in rudenį~į rudenį, in turgu~į turgų, in(t)āugo, inbėgo, inlindo (ср. LKA II 68—69, карта № 53, 54); d) в родительном падеже множественного числа существительных основ на ē без аффрикат — bitį~bičių, mergytį~mergyčių, а также в 1-м лице единственного числа простого прошедшего времени глаголов основы на ē — jėdiau~ėdžiau, metiau~mečiau (ср. LKA II 95—96, карта № 80); e) сохраняется древнее ударение на окончании в формах 1-го и 2-го лица единственного числа будущего времени глаголов, например, aisù~eisiu, aisi~eisi, nešù~neštu, nešì (ср. LKA II 177, карта № 108); f) ударение существительных с суффиксом -ėja по третьему типу акцентуации, например, audėja, pjovėja (ср. LKA II 128—129, карта № 110); м о р ф о л о г и я: a) вместо форм основ на įo употребляются формы именных слов с основой на įo, например, jaučias «бык», medžias «дерево» (ср. LKA III 23—24, карта № 2, 3); b) вместо существительных основ на įįo с баритонным ударением употребляются окситоны, например, sprindys, žvirblýs (ср. LKA III 24, 26, карта № 5, 8); c) окончание -(i)u в дательном падеже единственного числа существительных мужского рода (лит. норма -ui), например, árkliu «лошади», piemeniu «пастуху», žmogù «человеку» (ср. LKA III 40—43, карта № 36, 39); d) употребление форм иллатива, внутреннего направительного падежа, например, tanà laukàn «в то поле», pirkčion, laukiuosna, tvartuosnan (ср. LKA III 54—55, карта № 48); e) именительный падеж личных местоимений ānas, -à, ānys, -os «он, она, они (м. и ж. род)».

128

Употребляются некоторые одинаковые слова (лексемы) или их варианты: a) akėčia «орудие для рыхления земли, борона» (ср. LKA I 107—108, карта № 47); b) apušė~epušė «осина» (ср. LKA I 165—166, карта № 92); c) brauktuvė «орудие для обработки льна, мялка» (ср. LKA I 122, карта № 59); d) dalgė «орудие для жатвы или косьбы, коса» (ср. LKA I 111, карта № 50); e) niekočia «длинное долблёное корытообразное сосудное изделие, корыто» (ср. LKA I 67—68, карта № 21); f) pirčia «жилище крестьян, изба» (ср. LKA I 34, карта № 2) и др.

2. Не зафиксировано особенностей, связывающих зетельский говор только с восточноаукштайтским виленским диалектом и отличающих его при этом от южноаукштайтского. Имеются лишь морфологические особенности. Однако с диахронической точки зрения это главным образом архаизмы, некогда широко употреблявшиеся, как свидетельствуют старые письменные памятники: a) формы сослагательного наклонения с утратившими морфологическое значение частицами-постпозициями -be, например, būčiabe, nešččiobe, būtbūbe, sukčiobės. В зетельском говоре согласный этой частицы оглушился, например, būčiap, dirpčiap, aičiapė, sukčiapės, siktųsčpės. Гервечские говоры вместо частицы b(p) имеют k: būčiak, naveičiak, aitųk. sūčkiakės (ср. LKA III 107—108, 111—112, карта № 103, 104, 107); b) четыре локатива сохранились только в периферийных литовских говорах (Диевенишкес, Гервечах, Лазунах и Зетеле); преимущественно исчезают их формы — местный адессив, например, arklėp, bėrnip, manip, mūsip, kárveip, vištàip, и направительный аллатив, например, arkliop, josp, mūsumųp, namóp (ср. LKA III 55—56, карта № 48); c) из восточной Литвы только в зетельском и лазунском говорах употребляется атематическая форма 3-го лица настоящего времени глагола ait или aĩt «идёт» (ср. LKA III 89—90, карта № 87). Однако это совпадение не является существенным, поскольку такая форма была у литовцев Малой Литвы, а западные жемайты на её основе образовали целую парадигму.

В целом лазунский и зетельский говоры объединяет и немало других совпадений, например: вместо būva или būna употребляется форма būsta (ср. LKA III 91, карта № 84); вместо gỹja — gỹsta (ср. LKA III 91—91, карта № 88); giema, наряду с зетельским giėsta «поёт» (ср. LKA III 88—89, карта № 85); уменьшительные формы с суффиксом -àitas, -(i)ù, например, лазунское mergutà, mergùtos, зетельские kiškùtas, mergùčios, vaikùtas; слово žáisti, žáidžia, žáidė: 1. играть на музыкальных инструментах; 2. играть (в карты, шахматы); 3. резвиться, носиться и др.

3. С южноаукштайтскими и южными западноаукштайтскими говорами либо некоторыми их частями зетельский говор объединяет несколько особенностей: в фонетике — сохранение полных смешанных дифтонгов am, an, em, en, например, kãmpas, lángas, penkì, sémti (ср. LKA II 83—88, карта № 68—71); в морфологии — a) употребление атематических глаголов в 1-м лице единственного числа будущего времени, например, būsu «буду», aisù «пойду», sakỹsu «скажу» (ср. LKA III 104, карта № 102); b) формы 2-го лица единственного числа сослагательного наклонения с «дзукским» окончанием -ai, например, būtài, sakýtai, sùktai, atsiuktái, лишь изредка būtum, būtumei (ср. LKA III 108—109, карта № 105); c) уменьшительные формы с суффиксом -ùkas, например, arklùkas, bernùkas, grūdùkas, изредка bernùkas (ср. LKA III 130—131, карта № 116); d) обобщённая словообразовательная модель глаголов с суффиксом -yti, например, augỹti, kabỹti, lỹgyti, skūbyti

129

(ср. распространение последнего образования в LKA III 151, карта № 142); из лексики — а) kiemas «площадка возле жилого дома» (ср. LKA I 45, карта № 9); б) klonis «продолговатое понижение местности, долина» (ср. LKA I 178—179, карта № 103); в) vežimas «повозка, запряжённая лошадьми, колёса» (ср. LKA I 89—90, карта № 34).

4. Ещё больше таких особенностей, по которым зетелосский говор отделяется от южно- и восточноаукштайтских и совпадает с южными говорами западноаукштайтского наречия — как с так называемыми каунасскими, так и с говорами балтских сермег и стриуков бывшей Малой Литвы. Из таких общих черт следует упомянуть несколько:

Существенны фонетические общие черты: а) без изменений сохраняются сократившиеся гласные острых окончаний a (<*ǫ́<*án), e (<*ę́<*én), например, формы единственного числа творительного падежа субстантивированных прилагательных с основой на ā, į ā и ē — basaminčia «босиком», nakčia, pakluone, tadā (ср. LKA II 23—24, 35—36, карта № 5, 17), а также формы единственного числа местного падежа (инессива) существительных с основой на o — kelē «в пути, в путешествии», klūone, tvārte (ср. LKA II 35, карта № 17); б) обычно без изменений сохраняются циркумфлексные носовые гласные корня и окончания ą, ę (<*an, *en), например, grąžtas, grąžtēlis, tęsa «продолжается», tęsiotis, tę kārvę, raṅką, pripūvę (ср. LKA II 61—67, карта № 44—51). Только циркумфлексному носовому ą чаще всего соответствует дифтонг -ai, как в говорах Малой Литвы, реже — в каунасских говорах, например, gelāistuwas «скребок», pagelāisk «заточи», kaisnūs «короста», kāisni «коросту», inkāisk «закопай» (Gerullis, Stang 1933: 9,11), и, возможно, формы единственного числа творительного падежа существительных с основой на ā, į ā и ē sa baltā rankāi, sa didelai kārvei. Так же, как у южных западноаукштайтских и каунасских говорящих, произносится слово áržuolas (ср. LKA II 61—62, карта № 44); в) первый компонент ударных циркумфлексных смешанных дифтонгов i, u + l, m, n, r не удлиняется, например, dirba, kūlsim, pilnas, stūmti (ср. LKA II 38—39, карта № 20); г) конечное y в форме 3-го лица будущего времени глаголов вторичной основы на ā с суффиксом -yti не сокращается, например, darȳs, prašȳs, sakȳs (ср. LKA II 60—61, карта № 42); д) зетелосцы, как и западные аукштайты, не дзукают, то есть произносят, например, áudžia, jáučiai, nakčia || nakčiái, dvi, marti, pati (ср. LKA II 93—97, карта № 80); е) согласный t в сокращённом инфинитиве всегда произносится твёрдо, например, dirbt, nėšt, pjāut (К. Буга после этого t даже писал русский твёрдый знак ъ — būt, sakytō, siūtō (ср. LKA II 106—107, карта № 90).

Из морфологических особенностей следует упомянуть употребление моментальных глаголов с суффиксом -telėti, например, áikštelėti, bāchtelėti «хлопнуть», žvīltelėti «бросить взгляд» (ср. LKA III 152, карта № 143): у южных аукштайтов употребляются только -terėti или -terti.

От южных аукштайтов отделяют зетелосский говор и сближают его с западными аукштайтами, а иногда и с другими диалектами, отдельные слова (лексика): giriā «место, поросшее деревьями, любой лес» (ср. LKA I 191—192, карта № 113), vedegā «топор с изогнутым лезвием для выдалбливания корыт и лоханей», а также различные другие слова, ареал распространения которых не изучался, например, kārtis «длинный тонкий очищенный от ветвей ствол дерева»: у южных аукштайтов šatrā; mélžti «доить»: у южных и восточных аукштайтов-виленчан láidytį; mūlkti «глотать» (слово из говоров Малой Литвы) и др.

130

5. Особенностей, связывающих зетелосский говор только с южными аукштайтами, немного. Среди фонетических совпадений южных аукштайтских и зетелосского говоров можно указать довольно широко распространённое произношение ударного удлинённого гласного e во всех слогах, независимо от состава следующего за ним слога, например, dėst «кладёт», gėrt, gėria, kėlia, nėša, párneše, svẽčias, vaikẽlis, vẽda; J. Rozwadowskis транскрибирует 'a: d'ága, šilt'ális. Вероятно, из-за контактов с южными или восточными аукштайтами некоторые носители зетелосского говора вместо носовых ą, ę употребляли į, ų, например, ištįst, prispejį «созревшие», tį~tę «там», tusýt~tusýt, или padžuk(u)odavo, например, ciesą~tiesą, cionáik~cionáik, dzieškà~dzieškà (ср. «хлебная кадка»), skaudžia~skaudžia вместо skaust, skaūsti «болит» и т. п.

Из морфологических общих черт зетелосского говора и южных аукштайтов следует упомянуть окончание -sa форм множественного числа местного падежа, инессива, например, juosà, klūonuosà, namuosà, savosà pirkiosa, vienuosà marškinuosà (ср. LKA III 72—73, карта № 67); из лексики — некоторые слова или их формы, например, dirgėlė «крапива» (ср. LKA I 167—168, карта № 94), priemnė «прихожая» (ср. LKA I 38, карта № 5) и др.

6. Существует немалое искушение связывать зетелосский говор с так называемым пряджукским диалектом (согласно старой классификации диалектов — с южной частью среднеаукштайтского наречия в районе Бирштонаса, Езнаса, Стаклишкеса). Эти окрестности входят в область отвердевания į, которую пересекают несколько изоглосс сужения носовых ą, ę; здесь встречаются упомянутые формы без аффрикат (bìtų, áudiau), употребляются уменьшительные формы с суффиксом -utas (kiškūtas, vaikūtas) и т. д. Однако вся сложность в том, что разнообразие явлений зетелосского говора не позволяет ограничить его только областью пряджукского диалекта.

7. Отдельными явлениями зетелосский говор порой не ограничивается и всеми рассмотренными диалектами. Например, с северными диалектами литовского языка зетелосский говор связывает удлиняющийся гласный e в сравнительной степени: brangẽsnis, garãšnis, mažãšnis. Другие особенности, например форма 3-го лица простого прошедшего времени bìt, bìti «был», а также употребление предлога и приставки sa вместо su заставляют обратить внимание на уже исчезнувшие литовские говоры Малой Литвы.

Все приведённые здесь сопоставления и сравнения особенностей зетелосского говора с особенностями основных диалектов литовского языка, разумеется, условны. Многие сопоставляемые явления, несомненно, разделяет огромный временной промежуток. За многие годы или столетия ареалы этих особенностей могли значительно измениться, разделяющие или объединяющие явления изоглоссы или изофоны могли существенно сместиться в ту или иную сторону, могли появиться инновации. Новых явлений, особенно заимствований, хватает и в зетелосском говоре. Однако наряду с ними сохранилось немало законсервированных, архаичных явлений, которые во многих местах уже исчезли из основных диалектов литовского языка.

Сопоставление наиболее характерных особенностей зетелосского говора с соответствующими явлениями восточных, южных и западных аукштайтских диалектов показывает, что зетелосский говор самобытен и в полной мере не совпадает ни с одним диалектом литовского языка. В зетелосском говоре, как и в ближайших южноаукштайтских говорах, словно слились два различных пласта или потока: восточно-(южно-)аукштайтский и западноаукштайтский. При сравнении зетелосского говора с южными аукштайтскими отличие состоит в том, что на южноаукштайтский подговор наложился довольно толстый пласт восточноаукштайтского диалекта, а

131

В говоре Зиетела по-прежнему преобладает основа западноаукштайтского диалекта. Это показывает, что при формировании говора Зиетела его связи с южноаукштайтами были ограниченными.

II. Значительно сложнее вопрос о происхождении литовцев Зиетела. До сих пор преимущественно придерживались мнения, что Зиетела — это говор переселенцев из Пруссии, законсервировавшийся с XIII в. в славянском окружении.

Возникновению такого мнения способствовала запись, появившаяся около 1276 г. в Ипатьевской летописи: Трайденис принял пруссов, бежавших от немецкого рабства, и поселил одну их часть в Гродно, а другую — в Слониме (PSRL II:874). Одни ученые полагали, что около Зиетела поселились пруссы (Keppen 1927: 39; Volter 1912: 151—160), другие — ятвяги (судувы) (Kamiński 1953: 63; Otrembskij 1961: 7—8). Первый исследователь говора Зиетела Э. Волтер привел также другие отрывки из хроники Петра из Дусбурга, где говорится о жителях областей Погезании и Бартии, бежавших после подавления прусского восстания в находившуюся под властью Литвы Гродненскую область. Он первым указал на несколько самобытных особенностей говора Зиетела, напоминающих западных балтов (Volter1912: 152—160).

Разумеется, нельзя исключать предположения, что около Зиетела поселились бежавшие пруссы или судувы. Возможно, ученые лишь слишком некритично принимают эти летописные упоминания за готовый ответ на вопрос, откуда около Зиетела появились литовцы. Никто не задавался вопросом, каким образом западные балты, оказавшись в славянской среде, могли стать литовцами. Будто для этого достаточно одного лишь имени литовского князя Трайдениса. С другой стороны, нельзя отрицать, что на этих переселенцев должно было повлиять Литовское государство, в состав которого эта область вошла с середины XIII в. Однако, если учитывать тогдашнее самоуправление и административный аппарат (в литовском характере которого, если он вообще существовал, есть большие основания сомневаться), трудно представить себе столь обособленное превращение судувов или пруссов в литовцев (литуанизацию).

В целом иначе ставить вопрос о происхождении литовцев Зиетела заставляют сама система говора Зиетела, его отношения с другими литовскими диалектами и его географическое положение.

Географически говор Зиетела находится на территории бывших древних земель судувов (ятвягов, или дайнавов; о названиях см. Būga 1961: 126—130; Zajączkowski 1940: 57—76), которые рано начали колонизировать восточные и западные славяне. С юго-востока здесь одна за другой в XI в. были построены крепости восточных славян — Волковыск, Слоним, Здитов, Заславль, Минск, Новогрудок, Гродно, — откуда собирали дань, распространяли христианство и ассимилировали местных жителей. С юго-запада в земли пруссов и судувов упорно вторгались поляки. Не сумев в одиночку сломить сопротивление пруссов и судувов, в 1230 г. они призвали на помощь из Венгрии Тевтонский орден (Dundulis 1968: 38). Специально против судувов в 1254 г. был заключен союз Галицко-Волынского княжества, князя Мазовии и Тевтонского ордена, намеревавшихся разделить захваченные земли (Tautavičius 1994: 4). Территория расселения судувов постепенно сокращалась. На юге историки выделяют три более заметные границы — Буг, его приток Нарев (Нарва) и, наконец, приток Нарева Бебр (Tautavičius 1994: 6). В XIII в. (непосредственно перед их истреблением) судувов локализуют к северу от рек Бебр и Лык, между средней частью Немана и Роминтской пущей (Nalepa 1964: 60; Ivinskis 1990: 43). За этими границами судувы были преимущественно переселенцами (Kamiński 1953: 63 и далее; Nalepa 1964: 11—60). По нашему мнению, эти границы судувов были скорее политическими, чем действительными этническими.

На землях, колонизированных чужеземцами, несомненно, еще долго сохранялись и литовцы, и судувы, и пруссы. Не из-за ли живших здесь балтских племен и их сопротивления верхнее течение южного Немана (области Волковыска, Слонима, Здитова, Новогрудка, Гродно) прозвали Черной Русью?! Память о судувах, живших в западной части этой территории, сохранялась до середины XIX в. (Gaučas 1974: 21—24).

132

…литовцев, а также ятвягов и пруссов. Не поэтому ли жившие здесь балтские племена и их сопротивление привели к тому, что верхнее течение южного Немана (Волковысский, Слонимский, Здитовский, Новогрудский, Гродненский районы) стали называть Чёрной Русью?! Память о ятвягах, живших в западной части этой территории, сохранялась до середины XIX в. (Gaučas 1974: 21—24).

О давнем проживании здесь ятвягов свидетельствуют и топонимы. Помимо известного левого притока верхнего течения Буга Кшна (из Кирсна, см. V. Toporov 1959: 251—261) и сложных названий с компонентом -da (Ясельда, Соколда; Būga 1961, 601—602), следует упомянуть также названия рек — Жёлва (левый приток Немана и город в Гродненской обл.), Жетела̀ (левый приток Майчеды, бывшее озеро и город, ныне Дятлово в Гродненской обл.), названия деревень — Дайнава, Засечяй (в окрестностях Зетелы). О длительном существовании балто-славянского двуязычия свидетельствует название озера в местах рождения А. Мицкевича Свитезь (или Свитязь), которому буквально соответствует название озера в Алитусском районе, имеющее ятвяжскую форму, — Свайтингис (сопоставление А. Непокупного). Уже одно происхождение этих гидронимов невозможно объяснить переселением западных балтов.

Pietų Lietuvoje dėl priebalso s vietoj š, matyt, archaijiškas (sūduviškas yra upėvardis Visinčia (Šalčios dešinysis intakas Šalčininkų rj.), plg. Vaišėtis (Trakų rj. ež.), Veisiejis (Lazdijų rj. ež.) ir Vėžintas (Anykščių rj. ež.), Viešintà (Kupiškio rj. up.) (Skardžius 1973: 70; kitaip — Vanagas 1981: 388). Šalčios ir Visinčios upių baseino šnektose diftongoidas ie dažnai suvienbalsėja iki i, pvz., gìdó ”giedojo”, prìmė ”priėmė” (plg. LKA I 38, žemėl. Nr. 5). Įdomu, kad Visinčios aukštupys visiškai sutampa tautosilabinių dvigarsių am, an izofona. Galbūt prie sūduviškų pavadinimų reikėtų priskirti vietovardžius, neturinčius afrikatų, pvz., Minàitai (Lydos rj. k., plg. Mináičiai Šiaulių rj. k.), Skubėtai (Vilniaus rj. Jasiūnų apyl. k.), Žlàuktai<* Žlàugtai<* Žliaugtà up. (Šalčininkų rj. k.); plg. Pabėtai (Labguvos apyl. k.), Šuketai (Šakių rj. k.) ir kt.

Говор Зиетела, как и южные поддиалекты западноаукштайтского диалекта, пожалуй, лучше всего сохранил западную (судувскую) систему вокализма:

Зетелский говор, как и южные говоры западноаукштайтского наречия, по-видимому, лучше всего сохранил западную (ятвяжскую) систему вокализма:

1. «Не затемнённые» уже упоминавшиеся слоговые дифтонги am, an, em, en, носовые ą, ę, укоротившиеся акутовые окончания -a, -e (кстати, современный литовский литературный язык, сформировавшийся на основе южных западноаукштайтских говоров — так называемых капсуков, занавыков, нынешних каунасцев, а также балтсермегисов и стриуков в Малой Литве, — порой мешает осознать архаичность этих говоров);

2. Не завершившийся процесс превращения дифтонга ei в ie (например, сві̀е̇кас, свиеката̀, пасве̇ик и свеикас, свеиката̀, šievà, реже ті̀еп (< теип), чаще теп и только вие-кест, ви-ке̇ст «скорее»;

4. Возможно, также переход гласного u в i перед согласным v в словах brivai «наперекосяк», liežùvis «язык», žìvis «рыба» (Volter 1912: 158);

133

4. Нерегулярное сокращение окончания именительного падежа единственного числа, например, arkliukas ”arkliukas”, nieks, vaiks (Būga 1961: 136; Zinkevičius 1987: 262).

Из наиболее характерных следов древнего консонантизма следует отметить следующие:

1. Desningas priebalsio z tarimas vietoj ž žodžiuose bažnyčia, žąsis ”žąsis” arba pramaišiui žemė, žėⁱmà, žuvis, žvaigždė, dažniau žvėris, zverys, žėmė, žamė, žiemà, žiùvs, žvaigždė, rečiau žvėris ir kt. Priebalsis s vietoj š dažniausiai tariamas prieš priebalsį v, pvz., svéntina, svỹ(k)ščia, svìr(k)ščia greta švéntina, švỹ(k)ščia, švìr(k)ščia ”švilpia”. Galimas daiktas, s, z priebalsiai vietoj š, ž yra išlikę ar atsiradę dėl slavų kalbų atitinkamų garsų analogijos, bet vargu ar ji gali visiškai paneigti vakarinių baltų substrato vaidmenį. Juo labiau, kad šis reiškinys yra išlikęs ir pietų aukštaičių pietiniais pakraščiais (apie Druskininkus, Kabelius ir kt.);

2. Вероятно, архаизм судовийского времени — употребление сочетаний согласных st(rt.), šč, št, žd без вставных согласных k, g (если только это не обратное явление, то есть упрощение; ср. Endzelīns 1974: 430–431), например, aúštas, иногда áukštas, paũštė ”paukštis”, mỹstė ”ryškstė” (ср. прусск. ryste), rúštas, rũštus ”rūgštus”, skráždė ”kregždė”, suìrščia~suìrščia, žvìrždos ”smėlis, žvirgždas”, но обычно anksti, mègsta, mińkštas;

3. Появление согласного j вместо v в формах творительного падежа единственного числа и иногда адессива единственного числа личных местоимений, например, sajĩm ”savimi”, tajĩm ”tavimi”, реже sajĩp, tajĩp ”tavip” (ср. прусск. màim и формы лазунского говора maimì, taimì, maimīn, taimīn);

4. Нерегулярные изменения согласных, среди которых сравнительно часто согласные t, d перед гласными переднего ряда, как и на южных окраинах южноаукштайтского ареала, переходят в k, g, например, реже girgėjau, dž. girdėjau, gĩrsa < dĩrsa, dĩrsė, kìltas, dž. pàdegė, dž. pàdegė, šìlkis, dž. šìltis ”šiluma, ugnis, žiburs”, viršùkinė, dž. viršùtinė;

5. Ограниченное употребление аффрикат, например, dañčio ”danties”, danteĩ ”dantys”, gaidỹ, gardỹ, gaidžiãmì ”gaidžiams”, jáutìus, ramteĩs, žodeĩ ”žodžiai”, žodžius, žodeis наряду с dañčio, gaidžių, žodžiais, не считая регулярных форм, объяснимых аналогией, — bitù, éduau, metùai и т. д.

Некоторые особенности, упомянутые здесь среди фонетических явлений, можно рассматривать как морфологические, например, o иногда сокращаемое окончание -as именительного падежа единственного числа именных слов с основой на гласный, своеобразные формы творительного падежа единственного числа личных местоимений. К морфологическим явлениям следует отнести форму 2-го лица единственного числа сослагательного наклонения с окончанием -ai, например, būtai, aitai, sakytai. О достаточной древности этого инновационного окончания свидетельствуют сохранившееся в южноаукштайтском ареале акутовое ударение и его распространение от Куршского залива в Малой Литве (Gerullis, Stang’as 1933: 48) до изофоны am, an и Зетела на юго-востоке (LKA III 108—409, карта № 105), то есть по предполагаемым землям бывших судовийских надрувов и скальвов. Из языка западнобалтийских племён, вероятно, унаследована форма 3-го лица прошедшего времени bit(i) (ср. латыш. bija ”buvo”), предлог и приставка sa(-) и др.

К сожалению, пока известно слишком мало о самом судовийском языке. Сейчас главным образом разыскивают отдельные его реликты, архаизмы. Предполагается, что судовийский язык был промежуточным между литовским и прусским, но неизвестно, насколько он сохранил общие

134

чертами и с одним, и с другим языком. Также неизвестно, сколько и каких черт унаследовали и сколько приобрели новых ассимилированные литовцами и славянами нынешние потомки судувов.

Предполагается, что влияние литовцев и их языка на судувов и их ближайших соседей начало проявляться с V—VII вв. н. э., когда восточные славяне стали проникать в восточные (центральные) земли балтов (Mažiulis 1994: 6). Среди западных балтов, вероятно, поселилось также немало литовских беженцев из восточных областей. В водоворот формирования литовской народности вскоре были вовлечены и другие балтские племена. По-видимому, в начале XIII в., еще до прибытия Тевтонского ордена, многие судувы, как и их ближайшие соседи надрувы и скальвы, уже сильно облитовились или полностью литовизировались.

Подобным образом должен был происходить процесс ассимиляции судувов и в окрестностях Зетельского. Возможно, в определенный период через Зетель прошла граница между судувами и литовцами, испытывавшими сильный натиск восточных славян. На это указывает деревня в окрестностях Зетельского, имеющая два названия: по-литовски Dainavà, а по-славянски Jatviaž (Jacvež). Оба эти названия имеют этнонимическое происхождение и обозначают одно и то же племя судувов. Поэтому происхождение литовцев не только этой деревни, но и окрестностей Зетельского склонны объяснять прусскими или судувскими беженцами, упомянутыми в Ипатьевской летописи. Однако, поскольку литовцы и судувы начали смешиваться рано, нет необходимости считать пришельцами только судувов. Ведь, как полагают, пришельцами являются и сами славяне. С другой стороны, даже если здесь и были деревни, основанные переселившимися судувами, одно лишь двойное название деревни Дайнава выдает, что они переселились уже в литовское или литовизированное окружение своих соплеменников. Таким образом, со временем, по-видимому, литовизировались и другие изолированные поселения судувов южнее и юго-западнее (в окрестностях Гродно, Слонима, Волковыска, Пружан, Белостока и др.). Об этом свидетельствуют сохранившиеся здесь значительный пласт балтской и литовской топонимии, антропонимии и заимствований, а также следы балтской и литовской культуры (Nepokupnyj 1976: 5—198; Nepokupnas 1983: 5—199; Laučiūtė 1982: 9—150; Kondratiuk 1985: 10—250; Zinkevičius 1987: 43—135; 1993: 84—89; 1994: 15—23; Gaučas 1988: 195—213; LTE IX: 241).

Зетельский литовский говор, рано оказавшийся под властью восточных славян (галицко-волынских князей) и в их культурной среде, долгое время был оторван от основных диалектов литовского языка. Широкая полоса вдоль Немана из-за постоянных набегов восточных славян и даже татар, а также войн с судувами и литовцами сильно обезлюдела и превратилась в пустошь (Łowmiański 1931: 56—57). В годы правления Великого княжества Литовского, после прекращения войн, эти места вновь заселили, но теперь преимущественно смешанным населением. С XIV в. до середины XVII в. области проживания литовцев, хотя и не всегда сплошной полосой, простирались до Зетельского и далее (ср. Zinkevičius 1993: 31—39; 1994: 19—23 и приложенные там карты). К сожалению, по мере ослабления литовской государственности и стремительной полонизации литовской шляхты и церкви условия для существования литовского языка стали крайне неблагоприятными. Больших человеческих жертв стоили войны с Россией и Швецией, особенно жестокая оккупация русской армией в XVII в., последовавший голод и несколько эпидемий чумы. Значительные литовские территории между Зетельским и южными аукштайтами пришли в упадок. Поэтому многие изменения звукового строя и другие изменения, происходившие в южноаукштайтском диалекте, до Зетельского говора не дошли.

135

LITERATŪRA

Būga K. 1961: Lietuvių tauta ir kalba bei jos artimieji giminaičiai. — Būga K. Rinktiniai raštai 3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla, 126—156; Jotvingių žemės upių vardų galūnė -da. — Ten pat, 601—602.

Dundulis B. 1968: Lietuvių kova dėl valstybinio savarankiškumo 15 amž. Vilnius: Mintis.

DV 176 — Dzienik Wileński, 176, 1930.

Endzelīns J. 1974: O savočných k i g v baltijskich jazykach. — Endzelīns J. Darbu izlase 2, Rīga: Zinātne, 420—433.

Gaučas P. 1974: Jotvingiai 19 a? — Mokslas ir gyvenimas 2, 21—24.

Gaučas P. 1988: K voprosu o vostočnych i južnych granicach Litovskoj etničeskoi territorii v srednevekovje. — Balto — slavjanskie issledovanija 1986, Moskva: Nauka, 159—213.

Gerullis J., Stangas Chr. 1933: Lietuvių žvejų tarmė Prūsuose, Kaunas.

Ivinskis Z. 1990: Lietuvos istorija. Lietuvos kraštas ir kaimynai. — Tautinė mokykla 5, 42—45.

Kamiński A. 1953: Jaćwież. Łódź.

Keppen P. 1827: O proizchoždenii, jazyke i literature litovskich narodov, SPB.

Kondratiuk M. 1985: Elementy bałtyckie w toponimii i mikrotoponimii regionu Białostockiego, Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź: Wydawnictwo Polskiej akademii nauk.

Laučiute J. 1982: Slovarj baltizmov v slovianskich jazykach, Leningrad: Nauka.

LKA I — Lietuvių kalbos atlasas 1, Lek­sika, Vilnius: Mokslas, 1977.

LKA II — Lietuvių kalbos atlasas 2, Fonetika, Vilnius: Mokslas, 1982.

LKA III — Lietuvių kalbos atlasas 3, Morfologija, Vilnius: Mokslas, 1991.

Lowiański H. 1931: Studja nad początkami społeczeństwa i państwa litewskiego 1, Vilno.

LTE I — Lietuviškoji tarybinė enciklopedija 9, Vilnius: Mokslas.

Mažiulis V. 1994: Prūsai ir kiti vakarų baltai. — Prūsijos kultūra, Vilnius: Academia, 4—9.

Nalepa J. 1964: Prowizoryczna mapa plemion jaćwieskich. — Nalepa J., Jaćwięgowie. Nazwa i lokalizacja, Białystok: Panstwowe wydawnictwo naukowe — Warszawa.

Nepokupnas A. 1983: Baltai slavų giminaičiai, Vilnius: Mokslas.

Nepokupnyj A. 1976: Balto — severoslavjanskie jazykovyje sviazi, Kiev: Naukova Dumka.

Otrembskij J. 1961: Jazyk jatviagov. — Voprosy slavianskogo jazykoznanija 5, Moskva.

PSRL II — Polnoe sobranie russkich letopisej 2, SPB, 1908.

Salys A., Ivinskis Z. 1963: Sūduviai. — Lietuvių enciklopedija 29, Boston, 114—125.

Sedov V. V. 1987: Balty. Finno—ugry i balty v epochu srednevekovja, Moskva: Nauka, 411—419, Karty 1, 48.

Skardžius P. 1973: Lietuvių vandenvardžiai su -nt-. Jų daryba, kilmė, reikšmė. — Lituanistikos darbai 3. Brooklyn, 9—72.

Stang Chr. 1958: Die litauische Mundart von Zasėčiai im Gebiet von Wilna. — Norsk Tidsskrift for sprogvidenskap 18, Oslo, 171—201.

Tautavičius A. 1994: Jotvingiai, dainaviai, sūduviai, polekšėnai ir... — Lietuvos mokslas 2, Kn. 1(2), 4—14.

Toporov V. N. 1959: Dve zametki iz oblasti baltijskoj toponimii. — Rakstu krājums, Rīgā: Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība, 251—261.

Vanagas A. 1981: Lietuvių hidronimų etimologinis žodynas, Vilnius: Mokslas.

Volter E. 1912: Sledy drevnich Prusov i ich jazyka v Grodnenskoj gub. — Izvestija otdelenija russkogo jazyka i slovesnosti Imperatorskoj Akademii Nauk 1911, 16, Kn. 4, SPB, 151—160.

Zajączkowski S. 1940: Kajp jotvingiai buvo vadinami viduriniais amžiais. — Lietuvos praeitis 1, sąs. 1, Kaunas, 57—76.

136

Zinkevičius Z. 1987: Lietuvių kalbos istorija 2, Vilnius: Mokslas. Zinkevičius Z. 1993: Rytų Lietuva praeityje ir dabar, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla. Zinkevičius Z. 1994: Kur prieš šimtmečius lietuviškai (baltiškai) kalbėta... — Lietuvos mokslas 2, Kn. 1(2), 15—23.

ZUM STAND UND ZUR HERKUNFT VON ZIETELA

Zusammenfassung

Aus dem Vergleich der charakteristischeren Besonderheiten der Mundart von Zietela mit den entsprechenden Erscheinungen der östlichen, südlichen und westlichen hochlitauischen Mundarten sieht man, daß die Mundart von Zietela eigentümlich ist und völlig mit keiner Mundart der litauischen Gegenwartssprache zusammenfällt. In ihr haben sich zwei verschiedene Schichten oder Reihen der Mundarten vereinigt: das Ost-(Süd-) und Westhochlitauisch. Beim Vergleich der Mundart von Zietela mit der südlichen hochlitauischen Mundart sieht man, daß die letztere von der dicken Schicht der östlichen hochlitauischen Mundart zugedeckt wurde, aber in der Mundart von Zietela dominiert noch klar Grund der westlichen Mundarten (südlichen Untermundarten) des Hochlitauischen (”kapsų”, ”baltsėrmegių” und ”striukių”). Sie haben sich im Land der Sudauer, Nadrauer und Schalauer formiert und am wenigsten von den anderen litauischen Mundarten beeinflußt waren.

In der Mundart von Zietela erhaltengebliebene dicke Schicht sudauischer Hydronyme erlaubt uns nicht ihre Herkunft nur durch die in Jahrbüchern erwähnten westbaltischen Flüchtlinge zu erklären. Obwohl eine Übersiedlung der Sudauen oder Preußen gewesen sein könnte, so mußten sie in die von Ostslawen (Dregoviči), früh kolonisierte westbaltische Länder zu den noch nicht slawisierten eigenen Stämmen übersiedeln. Die Letzteren sollten noch früher mit den von Ostslawen gestoßenen Litauen zusammentreffen und die ganze Zeit der Konsilidation der litauischen Sämme und ihrer Volksformierung Kontakte haben. Später wurden die Verbindungen von Zietelern mit den südlichen Hochlitauern infolge der verschiedenen politischen Ereignisse, der Unglücksfälle und der früh slawisierten einzelnen Umgebungen begrenzt. Die große Zahl der Veränderungen im Lautbestand und andere, die sich in der hochlitauischen Südmundart befanden, erreichten die Mundart von Zietela nicht. Auf dieser Weise haben sich in der Mundart von Zietela viele charakteristische Elemente der Westbalten erhalten.

137