LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVIII (1997)

Juozas KARACIEJUS

ЭТИМОЛОГИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ В РАБОТЕ П. СКАРДЖЮСА «СЛОВООБРАЗОВАНИЕ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА»

Спустя пятьдесят лет после работы А. Лескиене (Leskien 1891), единственной, специально посвящённой словообразованию литовского языка, капитальная монография П. Скарджюса «Словообразование литовского языка» (далее: ŽD), вышедшая в 1941–1943 гг., стала новым шагом не только потому, что её автор использовал гораздо больше материала, но и потому, что это была первая работа в данной области, написанная литовским языковедом, который стремился «указать те средства, которыми мы самостоятельно пользуемся для пополнения собственного словарного запаса» (ŽD 14; выделено П. Скарджюсом). Хотя из этого утверждения П. Скарджюса можно было бы заключить, что основное внимание сосредоточено на синхронном анализе словообразования, в действительности это не так: данный труд «представляет собой не только синхронное описание словообразования, но и его диахроническое исследование, связывающее словообразование литовского языка и его особенности с особенностями словообразования балтийских и других индоевропейских языков, объясняющее общие истоки и закономерности словообразования индоевропейских языков» (Rosinas 1996: XVI–XVII). Само собой разумеется, что, исследуя словообразование литовского языка не только синхронно, но и диахронно (П. Скарджюс был специалистом по истории литовского языка), автор первой литовскоязычной монографии, посвящённой словообразованию и заложившей прочный фундамент для последующих как диахронических, так и синхронных описаний словообразования (имеются в виду труды проф. В. Урбутиса и д-ра хабил. С. Амбразаса), не мог обойти этимологию того или иного образования, поскольку этимология середины XX в. существенно отличалась от работ этимологов XIX в., в которых обычно указывались лишь родственные корни слов. Во времена написания П. Скарджюсом ŽD этимология уделяла больше внимания словообразованию, то есть стремилась приводить не только слова с тем же корнем, но и выдвигать на первый план слова с родственными словообразовательными формантами, чтобы таким образом установить первоначальное значение и объяснить его развитие. Поэтому сразу напрашивается вывод, что при написании упомянутой монографии П. Скарджюс не мог обойтись без более или менее подробных этимологических замечаний. В действительности в этом труде таких замечаний довольно много, и для их детального рассмотрения потребовалась бы специальная работа большего объёма. Здесь ограничимся этимологическими комментариями к нескольким терминам одной семантической группы — социальной, имеющимся в ŽD, и, опираясь на более новые исследования в этой области, попытаемся показать, как теперь объясняется происхождение этих терминов, тем более что П. Скарджюс в «Предисловии» к труду указал: «Необходимые этимологии слов приводятся лишь наиболее надёжные»

21

«приводятся только более надежные» (ŽD 12). Следовательно, он дистанцировался от опубликованных к тому времени гипотетических этимологий отдельных слов и в основном опирался на традиционные. Это ясно видно из этимологической литературы, указанной в списке «Сокращений»: основу ее составляют труды К. Буги, Я. Эндзелина, Э. Бенвениста, А. Мейе, а также этимологические словари Э. Буассака, Э. Бернекера, А. Брюкнера, Ф. Клюге, А. Вальде — Я. Б. Хофмана, А. Вальде — Я. Покорного.

Читварас. До сих пор происхождение этого мифологического литовского персонажа, по-видимому, вызывает больше всего споров. Это объясняется тем, что проблема его происхождения интересует не только языковедов, но и мифологов. Ведь от надёжного объяснения происхождения этого слова зависит установление места айтвара и его функций в литовской мифологии. П. Скарджюс пишет о нём следующее: «Теперь мы уже не только не чувствуем составности многих сложных слов, но почти и не понимаем её, например, áitvaras (из áiti-varas [...]; о происхождении см. Būga LKŽ 26)» (ŽD 404). Таким образом, в этом труде П. Скарджюс опирался на К. Бюгу, который поддержал этимологию, предложенную Э. Лиденом в 1911 г.: согласно ей, на основании финского балтизма (?) aitta «хранилище продовольствия», первый компонент этого сложного слова ait(i) означает «амбар» и далее родственен слав. *játā «сарай, избушка», а второй компонент — varas — означает «страж» < и.-е. *woros «страж». Следовательно, первоначальным значением этого сложного слова было, вероятно, «страж амбара». Объяснение Х. Гюнтерта, согласно которому первый компонент этого литовского сложного слова якобы родственен санскр. éta- «сияющий, пёстрый», К. Бюга считал менее приемлемым (Būga 1961 3: 336–337). Э. Френкель в «Этимологическом словаре литовского языка» склонен связывать первый компонент этого сложного слова с оск. aeteis «часть (доля)», а второй — с лит. varýti, прус. warrien «сила» (Fraenkel 1962 1: 4). Существуют и другие объяснения происхождения этого сложного слова. Например, В. Иванов и В. Топоров связывают лит. aitvarą с реконструированным иранским словом *pati-vāra-(Ivanov, Toporov 1987 1: 55; 1991: 26), однако последняя связь, пожалуй, наименее надёжна, поскольку «ait(i)varas, вероятнее всего, образовалось в самом литовском языке: áit(i)- можно связать с áitas ‘бродяга, озорник, непоседа’ (: eiti), а -varas — с váras, латыш. vara, прус. warri(e)n ‘сила’» (Zinkevičius 1984 1: 184–185). Следовательно, и сейчас происхождение первого компонента этого сложного слова остаётся наиболее неясным, тогда как относительно второго достигнуто более или менее общее согласие. Поэтому А. Сабаляускас совершенно прав, говоря, что áitvaras — это «слово неясного происхождения, продолжающее вызывать много споров» (Sabaliauskas 1990: 214). Однако выбранная П. Скарджюсом этимология Э. Лидена, одобренная К. Бюгой, в то время была наиболее надёжной.

Балва. Рассматривая производные с суффиксом -va, П. Скарджюс подчёркивает, что некоторые «существительные с этим суффиксом вовсе не имеют близкородственных слов, по крайней мере в нашем языке, например [...] balva „подарок“ BrB2 Moz XXIII 8; BrP I 324 (= лат. balva „то же“)» (ŽD 378). В действительности это слово, известное всем балтам, можно сказать, до сих пор остаётся без этимологии, хотя в послевоенные годы по меньшей мере дважды пытались объяснить его происхождение. Кстати, следует добавить, что оба раза решить проблему происхождения этого слова пытались латышские языковеды: в статье, опубликованной на немецком языке в 1957 г., А. Гатерс пытался возвести это слово балтийских языков к и.-е. *bhel(eu)- «бить, колотить» (Gāters 1957: 80–86), а совсем недавно

22

К. Карулис — из праиндоевропейского *bhel- «сияющий, блестящий; белый». По мнению последнего, развитие значения происходило следующим образом: «белый» → «хороший» → существительное «польза» (Karulis 1992 1: 105). На первый взгляд такое объяснение К. Карулиса кажется вполне убедительным, однако при более внимательном рассмотрении семантическое развитие, основанное на латышских языковых данных, вызывает сомнения, поскольку лит. balva, как и прусск. balwe, означает не «подарок» вообще, а «подарок для подкупа, взятку». Поэтому, по-видимому, нельзя исключить предположение, что это слово могло попасть в балтийские языки из до сих пор не установленного источника, тем более что у него нет близких родственных слов не только в балтийских, но и в других индоевропейских языках (ср. Abaiev 1958 1: 248–249; Fraenkel 1962 1: 33; Toporov 1975: 190).

B a n d à: b e ñ d r a s. Рассматривая лит. bandà «имущество, прибыль, польза; скот, стадо скота; зерно, высеваемое работнику в качестве добавки к годовой плате», П. Скаржюс отмечает, что это существительное принадлежит к той группе производных, «которые теперь уже нельзя соотнести ни с какими исходными глаголами нашего языка» (ŽD 42). Далее П. Скаржюс указывает, что оно родственно прусск. en-bāndan «zum Nutzen», гот. bindan «связывать», нашему bendras «общий; участник» и др., либо bandyti, прусск. perbānda «искушает», см. Būga TŽ I 410 t., Endzelin MLV I 262». А отдельно, в другом месте, рассматривая лит. beñdras, П. Скаржюс добавляет, что оно родственно «латыш. biedrs „т. е.“: греч. πενθερός „тесть“; ср. др.-инд. bándhuh „соединение, связь, родство, товарищество, отношение; родственник, член семьи“, bandhati „он связывает“ и др.» (ŽD 298). Таким образом, и в этом случае П. Скаржюс приводит принятое в то время и подтверждённое крупнейшими балтистами К. Бугой и Я. Эндзелином толкование происхождения этих слов, которого придерживаются и сейчас (ср. Fraenkel 1962 1: 34, 39). Правда, иногда и в наши дни совершенно напрасно пытаются пересмотреть объяснение происхождения первого слова. Например, автор первого «Этимологического словаря латышского языка» К. Карулис пытается отделить лит. bandà «рогатый скот, стадо» от лит. bandà, употребляемого во всех остальных значениях (Karulis 1992 1: 106), однако эта попытка не имеет сколько-нибудь веских оснований, поскольку лит. bandà, латыш. bānda означает такое имущество, которое является результатом определённой сделки. Следовательно, связующим звеном этой сделки является лит. beñdras «партнёр, участник» (подробнее см. Karaliūnas 1993: 266–267).

B é r n a s. Как уже отмечалось, анализируя словообразование того или иного слова, П. Скаржюс стремился не только объяснить его происхождение, но и установить его исходное значение, а также кратко описать его семантическое развитие. Например, рассматривая производные с суффиксом -na-, П. Скаржюс указывает: «Наряду с прилагательными в нашем языке есть и существительные с суффиксом -na-, часть которых является или может быть субстантивировавшимися древними прилагательными, например bérnas „ребёночек, младенец, маленький ребёнок; парень, Knecht“. Далее П. Скаржюс указывает, что это слово, как и его эквивалент латыш. bēns, родственно «греч. φέρω „несу“, гот. báiran „нести, производить, рождать“» и добавляет: «следовательно, первоначальным значением слова berno могло быть „принесённый, принесённое дитя“» (ŽD 217). А в другом месте ŽD, рассуждая об употреблении слов и развитии их значений, автор говорит, что после перехода от индивидуального мышления «к группировочному восприятию и называнию предметов [...] то множество слов или их отдельных форм, которое в древности требовалось для обозначения особенности каждого предмета и каждого события и дейст-

23

вия, со временем уже не всегда было необходимо, поскольку для обозначения вновь возникающих идей или понятий теперь [...] во многих случаях стали пользоваться уже существующими словами, разумеется, часто существенно изменяя их и меняя их значения. [...] Например, тот же bérnas: имея тот же корень ber-, что и лат. ferō „несу“, др.-инд. bhárati „несёт“ и др., первоначально могло означать „принесённый, принесённое дитя“, откуда позднее могло развиться дальнейшее значение „младенец, маленький ребёнок“, затем „юноша, парень“, „наёмный работник“, „дворовый работник“ и др.; см. с. 217» (ŽD 577). Точно так же происхождение этого слова и развитие его значения объясняются и сейчас (ср. Fraenkel 1962 1: 40; Pokorny 1959: 131; Sabaliauskas 1990: 17).

Народ. Кратко затронув в ŽD соотношение древних согласных и i-основ, то есть переход согласных основ в i-основы, и констатировав, что «в древности существовали также представители так называемой собственно i-основы», П. Скаржюс приводит примеры этой основы с краткими этимологиями. Среди них — старый социальный термин литовского языка liaudis, уже употреблявшийся в «Постилле» М. Даукши и сопоставляемый с латыш. ļaudis «люди», ст.-слав. l'udbje, др.-в.-нем. luti «то же» (ŽD 51). Этот специфический балто-славяно-германский социальный термин этимологизируют так же и сейчас (ср. Sabaliauskas 1990: 24; Stang 1972: 32). Правда, предпринималась попытка этимологически связать его с liūdėti (Karaliūnas 1976: 89), однако эта связь, хотя формально и фонетически кажется возможной, ненадёжна, поскольку «лит. liūd-ėti и т. п. имеют иное происхождение» (Mažiulis 1996 3: 88).

Господин. Об этом древнем литовском сложном слове написано уже немало. Дело в том, что это сложное слово нельзя обойти вниманием не только при обсуждении существительного и местоимения pāts, но и при объяснении происхождения существительного viešnia и прилагательного viešas. Поэтому естественно, что П. Скаржюс не мог обойти его молчанием, рассматривая сложные слова; здесь он, по-видимому, первым в литовской лингвистической литературе столь убедительно доказал, что «и само слово [...], и его происхождение (ср. др.-инд. viś-pátiḥ „хозяин, глава общины“, двойственное число viśaḥ „люди, подданные“, ст.-слав. въсь „деревня“, лат. viēsis „гость“, наше viešėti „гостить, бывать в гостях“, греч. οἶκος „дом“ из foíкоς и др.) — чрезвычайно древнее слово» и что его этимология и факты истории культуры свидетельствуют: «в древности оно по преимуществу было не кем иным, как владыкой гостевого двора, то есть двора и жившего там рода, а позднее, уже в исторические времена, стало обычным ponu „Herr“ [...]. Но, несмотря на эту древность, полного соответствия нашему viešpats мы не находим ни в одном другом индоевропейском языке: др.-инд. viś-pátiḥ в первой части содержит корень viś- (из *u̯ik-), который по ступени аблаута полностью соответствует ст.-слав. въсь „деревня“ (> l. wieś и др.), тогда как первая часть нашего viešpats, первоначально имевшая согласную основу, как раз имеет ступень e — *veiś-, которая далее соотносится с *vaiś-; ср. viešė „гостиная, гостевание“ (: užgimė viešėję [= w gościnie] ant kelio DP 39), двойственное число viešės „время гостевания“ End., váišes „угощение в гостях“ [...]» (ŽD 394). К этим замечаниям П. Скаржюса о происхождении слова едва ли можно что-либо добавить. Разве только то, что несколько позднее, с более филологической точки зрения, сопоставляя лит. viešpatį

24

su pr. waisp atin bei slavų gospod, nagrinėjo E. Fraenkelis (Fraenkel 1950: 51–89). Būtent P. Skardžiaus ir iš dalies E. Fraenkelio išvadomis remdamasis J. Jurginis, pasitelkęs istorinius duomenis, pabandė dar kartą įrodyti, kad „slaviškas ponas ir lietuviškas viešpats buvo lietuvių kalboje sinonimai dėl vienodos socialinės tų žodžių kilmės“ ir kad „viešpats buvo atskiros ikifeodalinės lietuvių bendruomenės valdovas arba seniūnas“ (!) o pati viešė – analogiška slavų župai (Jurginis 1957: 344–345). Nesileidžiant į straipsnio autoriaus pateiktų istorinių duomenų analizę (tai istorikų duona), galima daryti išvadą, jog J. Jurginio straipsnyje tik pakartotos P. Skardžiaus išvados – jokių naujų lingvistinių duomenų jame nepateikta.

Как уже отмечалось, таких этимологических примечаний в ŽD очень много. Но даже из этих нескольких примечаний, по-видимому, становится ясно, что П. Скаржюс был убеждён: без тщательного и детального исторического анализа словообразования невозможно предложить и более надёжную этимологию слова. Именно за это он «упрекал» Э. Френкеля, говоря, что тот в «Этимологическом словаре литовского языка» «этимологизируемые слова преимущественно лишь сопоставляет с другими словами или сравнивает с соответствиями в других, порой даже самых отдалённых индоевропейских языках, но уделяет довольно мало внимания их употреблению, словообразованию, формированию и особенно их значениям и развитию этих значений в самом литовском или других балтийских языках» (Skardžius 1971: 121).

LITERATŪRA

A b a i e v 1958: А б а е в В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка 1, Москва-Ленинград: Издательство Академии наук СССР.

B ū g a K. 1961: Rinktiniai raštai 3, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

F r a e n k e l E. 1950: Slavisch gospod, lit. viešpats, preuss. Waispatin in Zubehör. – ZfSlPh 20: 51–89.

F r a e n k e l E. 1962: Litauisches etymologisches Wörterbuch 1, Heidelberg-Göttingen.

G ä t e r s A. 1957: Bemerkungen zur indogermanischen Wurzel *bhel(eu)- „schlagen“. – KZ 75: 80–86.

I v a n o v, T o p o r o v 1987: И в а н о в В. В., Т о п о р о в В. Н. Айтварас. – Мифы народов мира 1, Москва: Советская энциклопедия.

I v a n o v, T o p o r o v 1991: И в а н о в В. В., Т о п о р о в В. Н. Айтварас. – Мифологический словарь, Москва: Советская энциклопедия.

J u r g i n i s J. 1957: „Viešė“ ir jos „pats“. – Literatūra ir kalba 1, Vilnius: 331–345.

K a r a l i ū n a s S. 1976: Lie. čiūtnus, „švarus, tvarkingas...“, taūsti (-čia) „ilgėtis, liūdėti“ ir jų giminaičiai. – Baltistica 12(1), 85–94.

K a r a l i ū n a s S. 1993: К а р а л ю н а с С. [rec.]. Karulis K. Latviešu etimoloģijas vārdnīca I–II. Rīga „Avots“ 1992. – Linguistica Baltica 2.

K a r u l i s K. 1992: Latviešu etimoloģijas vārdnīca 1, Rīga: Avots.

L e s k i e n A. 1891: Die Bildung der Nomina im Litauischen, Leipzig: Hirzel.

M a ž i u l i s V. 1996: Prūsų kalbos etimologijos žodynas 3, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

P o k o r n y J. 1959: Indogermanisches etymologisches Wörterbuch 1, Bern und München: Francke Verlag.

25

Rosinas A. 1996: Pranas Skardžius ir jo darbai. – P. Skardžius. Rinktiniai raštai 1, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla, XII–XXVIII.

Sabaliauskas A. 1990: Lietuvių kalbos leksika, Vilnius: Mokslas.

Skardžius P. 1971: Etimologinio lietuvių kalbos žodyno problemos. – Lituanistikos instituto 1971 metų Suvažiavimo darbai, Chicago, 121–127.

Stang Chr. S. 1972: Lexikalische Sonderübereinstimmungen zwischen dem Slavischen, Baltischen und Germanischen. Oslo-Bergen-Tromsö: Universitetsforlaget.

Toporov 1975: Топоров В. Н. Прусский язык. Словарь. А-D, Москва: Наука.

Zinkevičius Z. 1984: Lietuvių kalbos istorija 1: Lietuvių kalbos kilmė, Vilnius: Mokslas.

ETYMOLOGISCHE BEMERKUNGEN IN DER MONOGRAPHIE VON P. SKARDŽIUS “LIETUVIŲ KALBOS ŽODŽIŲ DARYBA” (“DIE WORTBILDUNG DES LITAUISCHEN”)

Zusammenfassung

Die Studie von P. Skardžius enthält verhältnismäßig viele etymologische Bemerkungen, da der Autor bestrebt ist in seinen diachronischen Untersuchungen der Wortbildung im Litauischen nicht nur die Herkunft der Wörter festzustellen sondern auch ihre semantische Entwicklung. P.Skardžius stützt sich dabei auf die damals traditionellen Etymologien. Im vorliegenden Beitrag werden nur die Etymologien einer semantischen Gruppe – eines Teils der sozialen Termini (aitvaras, balva, banda, bendras, liaudis, viešpats) – überblickt und dabei die Resultate der neueren Forschung herangezogen. Unsere Analyse gestattet zu folgern, daß bis in die Gegenwart die Herkunft von lit. aitvaras nicht geklärt ist, und daß die Versuche, lit. balva, banda (K. Kralis) bzw. lit. liaudis (S. Karaliūnas) auf eine andere Weise zu erklären, keine überzeugenden Resultate gegeben haben.

26