ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLIV (2001), 3–39

Адвербиальный генитив в литовском языке с точки зрения исторического синтаксиса^*

Vytautas Ambrazas

Lietuvių kalbos institutas, Vilnius

На ранних этапах развития индоевропейских языков адвербиальное употребление партитивного и аблативного генитива определялось семантическим отношением именной группы к глаголу. В истории литовского языка наблюдаются две отчетливые тенденции в эволюции адвербиального генитива. С одной стороны, при многих типах глаголов генитив был заменен аккузативом; с другой стороны, употребление генитива могло также развиться в разновидность глагольного управления, когда синтаксическое правило заменило первоначальную семантическую мотивацию. След первоначальной семантической мотивации, лежавшей в основе адвербиального генитива, еще сохраняется в форме генитива времени. Замена семантической мотивации синтаксическим правилом наблюдается и в случае генитива отрицания, который первоначально был разновидностью партитивного генитива, но впоследствии обособился от него.

0. ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

0.1. В весьма разнообразном употреблении генитива в индоевропейских языках по синтаксическим связям выделяют два основных типа: адвербиальный генитив, связанный с глаголами, и адноминальный генитив, связанный с именами. Диахронические отношения между этими типами до сих пор объясняются по-разному: одни исследователи считают первичными адвербиальные конструкции (Delbrück 1893: 308; Brugmann 1911: 566–567; Fraenkel 1928: 42; Hofmann, Szantyr 1972: 50–51), другие — адноминальные конструкции (Behaghel 1923: 484; Hirt 1934: 98; Kuryłowicz 1964: 186). Однако не вызывает сомнений, что оба типа унаследованы по крайней мере с позднего периода существования индоевропейской языковой общности (ср. Brugmann 1911: 571; Krahe 1972: 69; Haudry 1977: 376; Vaillant 1977: 80). В настоящей работе рассматриваются только адвербиальные конструкции генитива в литовском языке. Выяснив их более раннее состояние и направление развития, можно надеяться лучше понять и их диахроническую связь с адноминальными конструкциями.

0.2. Употребление падежей, связанных с глаголами, в индоевропейских языках значительно менялось. В современных языках, хотя бы отчасти сохранивших морфологические падежные различия, выбор того или иного объектного падежа определяется синтаксической валентностью самого глагола: в силу своих валентностных особенностей глагол чаще всего требует

^* Поскольку данные литовского языка в статье рассматриваются в общем контексте индоевропейских языков, падежи и другие грамматические единицы обозначаются терминами, принятыми в сравнительной грамматике (например: номинатив, генитив, аблатив, инфинитив и т. п.).

4 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

требует одного или нескольких падежей (во многих случаях с предлогами), которые в разных языках могут быть одинаковыми или различными, ср. лит. valdyti šalį, рус. upravliat’ stranoj, нем. über das Land herrschen и т. п.

В древние периоды развития индоевропейских языков отношения глаголов с падежами, по-видимому, были иными. Уже Антуан Мейе отметил, что в индоевропейском предложении слова были гораздо более самостоятельными (автономными) и связывались между собой с учетом особого значения каждого из них. При одном и том же глаголе могли употребляться различные падежи, выражавшие желаемый смысловой оттенок; их выбор определялся значением самого падежа, а не «управлением» со стороны глагола¹. Например, в древнегреческом языке глагол χλύω ‘слышать’ мог употребляться один, без какого-либо падежа, мог сочетаться с аккузативом, обозначавшим слышимое (ἔκλυον αὐδήν Hom. ‘услышал голос’), с генитивом, обозначавшим источник звука (ἔκλυον αὐτοῦ ‘услышал от него’), с дативом, обозначавшим адресата (εὐχομένω μοι ἔκλυον ‘услышал, как он просил меня <букв. просящему меня>’); по словам Мейе, аккузатив или генитив здесь соотносился с глаголом примерно так же, как падежи, обозначающие орудие или место (οὔασι χλύω ‘слышу ушами’, οἴκοι χλύω ‘слышу дома’); ср. также Meillet 1934: 359; Meillet, Vendryes 1952: 576–577; Humbert 1954: 272; Schwyzer, Debrunner 1975: 106. Итак, так называемые «грамматические» падежи в древние периоды индоевропейских языков еще не были столь резко отделены от «конкретных» (в смысле, предлагаемом Kuryłowicz 1949), как в более поздние времена. Семантический характер связи падежей с глаголом подтверждается исследованиями ведийского языка, гомеровских эпосов и других наиболее древних засвидетельствованных индоевропейских языков (Haudry 1977: 155 и сл., 178 и далее; Renou 1965: 231–32; 1952: 355–356; Chantraine 1953: 12–15, 232, 319–321; Desnickaja 1984: 100 и сл., 118, 150; Neumann 1960; ср. также Kurzová 1993: 42–44).

Хотя такое состояние употребления падежей не сохранилось полностью ни в одном индоевропейском языке², реконструировать его позволяют следы, засвидетельствованные в древние периоды этих языков. Разумеется, семантическая самостоятельность падежей никогда не могла быть абсолютной. Глагол как основное средство выражения предиката уже самим своим значением требует одного или нескольких аргументов (актантов) определенного типа, выражаемых падежами. Следовательно, глаголы и связанные с ними падежи должны были согласовываться друг с другом по значению³. Например, такие индоевропейские глаголы, как *dō- ‘давать’, по своему значению предполагали актанты, обозначающие исполнителя действия (агенса), объект (пациенса) и бенефицианта, однако грамматическое выражение этих актантов не было строго закреплено. Пациенс в разных языках может выражаться аккузативом или генитивом в завис-

¹ Ср.: «Индоевропейское предложение состоит из переменного числа непроницаемых, автономных, значимых сами по себе элементов, называемых словами […] (355). Падеж дополнений зависит не от глагола, а только от выражаемого смысла (358) […]. В индоевропейском не было „управления“ одного слова другим, как, например, в латинском; принцип автономии слова определяет структуру индоевропейского предложения» (Meillet 1934: 355–359).

² Даже в гомеровском греческом грамматикализованный аккузатив объекта во многих случаях уже четко отличался от «конкретного» аккузатива направления и цели (ср. De Boel 1988: 44–65).

³ Ср.: «Характеристика типов предикатов („типов глаголов“) определяется через (85) „рамку“ падежных ролей, обязательно участвующих в событиях (состояниях, кодируемых этими предикатами); и наоборот, различные семантические падежные роли следует характеризовать через типы предикатов, с которыми они образуют пропозиции» (Givón 1984: 85–86).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 5

в зависимости от того, какой смысловой оттенок хотят подчеркнуть, ср. лит. daviau jam grūdus / grūdu; рус. диал. dal emu chleb / chleba, ср. вед. pā sōmam ‘пить сому’ и pā sōmasya ‘пить сомы’ (Haudry 1977: 377). С другой стороны, при глаголе со значением *dō вообще невозможны актанты со значениями перципиента, контентивного объекта или результата.

В ходе развития индоевропейских языков отмечено усиление синтаксических связей падежей с глаголами, со временем приведшее к управлению падежами или предложными конструкциями (ср. Kuryłowicz 1964a: 18, 29; 1977: 141–156, 178; Desnickaja 1984: 132 и сл.). Падежи — сначала сами по себе, а затем с предлогами — «прикрепились» к определенным глаголам, и их выбор стал зависеть от синтаксической валентности глагола. То, каким образом происходил этот процесс, — один из важнейших вопросов, на который пока нет ясного ответа.

0.3. Поскольку литовский язык лучше всех индоевропейских языков сохранил до наших дней как падежные формы, так и древние особенности их употребления, его данные по этому вопросу, несомненно, имеют большое значение. Особенно полезно обратить внимание на глагольные конструкции с генитивом. Рассматривая употребление адвербиального генитива в литовских диалектах и старых письменных памятниках и сопоставляя его с латышским и другими родственными языками, дальше продвинувшимися по пути синтаксического развития, можно выявить древние, основанные на семантике связи падежа с глаголами и явления грамматикализации этих связей. С этой точки зрения синтаксис падежей литовского языка не исследовался, однако в работах, выполненных до сих пор, накоплено много ценных данных по современному языку (особенно Jablonskis 1957: 554–672; Senn 1966: 383–440; Ulvydas, ред. 1965: 182–210; 1976: 20–78, 458–467, 485–520; Balkevičius 1963; Šukys 1998; Paulauskienė 1989: 75–147) и старым письменным памятникам (Fraenkel 1928; Palionis 1967: 151–170; Schmaltstieg 1987: 122–272), сопоставляемым с родственными языками; здесь предпринимается попытка воспользоваться ими.

0.4. В употреблении адвербиального генитива в литовском языке можно выделить два основных значения. Первое — партитивное — считается издавна свойственным индоевропейскому генитиву. К конструкциям с партитивным значением близок генитив отрицания, весьма отчетливо грамматикализованный в литовском языке. Второе значение — аблативное. Формы с этим значением когда-то обозначали отделение или удаление (соответственно, исходную точку). В некоторых индоевропейских языках (индоиранских, отчасти италийских) эти формы вошли в систему склонения как отдельный падеж — аблатив; в других они присоединились к генитиву (балтийские, греческий) или дативу (кельтские, германские языки). Формы с аблативным значением оставили следы в склонении основ на (i)o восточных балтийских и славянских языков: к таким следам относят генитив единственного числа с окончанием *-ā (лит. vilko, лат. vilka, др.-церк.-слав. vlьka⁴). После включения в парадигму форм генитива аблативное (отделительное) значение стало одним из значений генитива. Древние значения генитива и их различные варианты теперь в некоторых случаях переплелись и не всегда четко разграничиваются.

⁴ Эти формы интерпретируются двояко. Одни исследователи, придерживающиеся традиционной точки зрения, усматривают здесь отпавший формант *-d или *-t (ср. др.-лат. GNAIV-OD, др.-инд. aśv-āt, см. Stang 1966: 70, 181 с лит.), другие обнаруживают только удлиненный гласный основы (Kazlauskas 1968: 174; Mažiulis 1970: 99–106), ср. также 3.1.

6

VYTAUTAS AMBRAZAS

1. ПАРТИТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ

1.0. Употребление генитива для обозначения части предмета или совокупности предметов либо явно неопределённого количества предметов (лиц) традиционно называют партитивным значением. Такое значение генитив имел во многих индоевропейских языках на ранних этапах их развития (например, в памятниках готского, древнеиндийского и греческого языков), однако со временем оно поблекло, и употребление генитива или аккузатива стало зависеть от синтаксического управления глагола. Партитивное значение генитива ещё довольно отчётливо различается в древних письменных памятниках славянских языков, но позднее его существенно нейтрализует укрепившаяся тенденция обозначать генитивом все дополнения, называющие живые существа. В латинском языке засвидетельствованы лишь остатки партитивных генитивных конструкций (ср. Hofmann, Szantyr 1972: 52).

В литовском языке партитивное значение генитива сохраняется по сей день. Довольно близко к литовскому употребление этого падежа в традиционном латышском фольклоре (особенно в записях конца XIX и начала XX века); хотя в современном латышском языке противопоставление партитивного генитива аккузативу и номинативу во многих случаях стёрлось, данные латышского языка помогают яснее увидеть направление и перспективу синтаксического развития. В таких обстоятельствах даже данные современных литовских диалектов важны как свидетельства древнего употребления генитива.

Jonas Jablonskis (1957: 577) partityvinę reikšmę vadino nežymybės arba dalies reikšme ir ją apibrėžė taip: „Vardininko arba galininko vietoje, jei tais linksniais nenorim pažymėti, daug ar mažą, visas daiktas ar tiktai jo dalis turima sakytojo galvoje, dažniausiai jei daikto arba daiktų būrio dalis sakytojo tėr galvojama, ne visas daiktas, ne visas daiktų būrys, tad vartojame savo kalboje, tai savo minties daliai išreikšti, nežymybės, arba dalies, kilm-ką“. Dabar lietuvių kalbotyroje įprastiniu tapo neapibrėžto kiekio reikšmės terminas. Juo gal geriausiai apimama tokios genityvo vartosenos įvairovė; be to, aiškiai nusakomas skirtumas nuo apibrėžto kiekio genityvo, kurį Jablonskis (1957: 576) vadino kiekio (kiekybės) kilmininku.

Партитивное значение пытались определить более обобщённо. Например, Brugmann называл его значением области (Bereich), указывающим на то, что высказывание относится не ко всему объёму и содержанию понятия, выраженного существительным, и не к понятию, выраженному существительным, как таковому, а лишь к некоторой его области, к тому, что к нему относится, и т. п.⁵ Это понимание переняли и другие исследователи; его применяли к разнообразным случаям употребления адвербиального и адноминального генитива (ср. Sommer 1925: 10; Krahe 1972: 70 и сл., 81–83). Однако едва ли возможно исторически вывести более конкретное значение из столь общего и абстрактного. Вероятнее, что более древним является конкретное значение, на котором и основан термин «партитив».

На основе партитивного значения генитив, употребляясь с так называемыми объектными глаголами, противопоставляется аккузативу (нашёл камни: нашёл камней; слышал слухи: слышал слухов), иногда также инструменталису (наполнил яму деньгами / денег), а с глаголами состояния и его изменения — номинативу (были камни: было камней;

⁵«В качестве основной черты адвербиального генитива можно выделить то, что высказывание относится не ко всему объёму и содержанию понятия, выраженного существительным, и не к понятию, выраженному существительным, как таковому, а лишь к его области, к тому, что к нему относится, и т. п. Так часто возникает партитивное представление» (Brugmann 1911: 567).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

7

разносились слухи: разносилось слухов). В первом случае партитивный генитив называется объектным, во втором — субъектным.

1.1. Объектное употребление

1.1.1. В литовском языке, как и в других родственных языках, партитивный генитив чаще всего зависит от объектных глаголов. Он имеет формы единственного и множественного числа. Формы единственного числа обозначают вещество, массу, некоторого количества которой касается действие (ел хлеб, купил сахара, нашёл золота, дал муки...), либо более абстрактные понятия, осмысляемые не в полном объёме (имел случай / смелость, испытал боли, приносил счастья...). Формы множественного числа обозначают конкретные исчисляемые предметы (получил денег, купил картофеля, нашёл малины, дал игрушек...) или абстрактные понятия (получил советов, нашёл удовольствий, дал указаний...). Глаголы, с которыми соотносится партитивный генитив, чаще всего обозначают:

(a) обладание, получение, отдачу или потерю (иметь, получать, находить, брать, хватать, давать, покупать, предоставлять...):

У меня ещё есть того полотна DG; Если будут деньги, будут и друзья MRc; Овечка блеет, пока сена получает VL; Хлебушка получил SRD; Залезь на крышу — может, найдёшь какого-нибудь сала Kp; Учёба берёт денег Gs; Дай этой земле навоза Ėr; Покупал рыб, покупай и перца PPR 226; Бери жаркого, бери сыра, масла KzR;

(b) восприятие, переживание, знание, получение и передачу информации (видеть, слышать, слушать, знать, уметь, учить, читать, говорить...):

Ты в городе был, может, каких новостей слышал? Lš; Она-то знала сказок KB; Работы знает, и чего ещё? LNKV; Читал там всяких вещей ŠRAG IT 281; Он сказал мне о тебе плохих новостей DKŠ;

(c) еду, питьё, пробование на вкус и т. п. (есть, жрать, пить, пробовать, отведывать...):

Если будешь есть молока, на Пасху тебя под печь запрут KB; Ищи, конёк, овса VL; А другие, молча рассевшись, пьют табаку DONPP 60; Пробуют сусла, смотрят, хорошее ли будет пиво OB; Пожалуйста, отведайте нашего масла UžP;

(d) различные другие действия, которые могут затрагивать некоторое количество предметов или лиц (нести, везти, сыпать, сеять, варить, печь, класть, делать...):

Ольха зеленеет, бело цветёт, чёрные ягоды несёт N 34; В этот конец избы привезли земли и гравия SLM; Набери песка в ту ямку DRSK; Сидели да коноплю для поцелуев обрабатывали DGC; Сварила мяса на обед Kp; Натри картошки, напечём блинов VLK; Положи себе масла, не ешь сухого хлеба Kp (дополнительные примеры см. Jablonskis 1957: 578–579; Fraenkel 1928: 42–47; Bulygina 1959: 96–107; Senn 1966: 393; Ulvydas, red. 1976: 24–26, 461; Grenda 1979: 33–38; Švambarytė 1996: 39–47; Šukys 1998: 102–107).

8 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

1.1.2. Партитивный генитив с соответствующими глаголами значения широко засвидетельствован и в древних письменных памятниках; в переводных текстах он во многих случаях употребляется независимо от оригиналов:

(a) ghis... ischszabaia Welbludus, ir dawe iemus Schaudų. (вычеркнуто -s) и pascharo BrB I Moz 24,32 (vn̄ gab jnen stro vnd futter LB); dowanoio iam Aukso, Kadilo ir Myrro (испр. из Auksą, Kadiłą ir Myrrą) BrB Mt 2,11 (schenckten im Gold, Weyrauch und Myrrhen LB); Diews prikel debessis dangaus/ Teikdams Zemei Litaus Mž 241₁₁ (Qui operit coelum nubibus, et parat terrae pluviam MCH 303); (b) Prisakimu szinai BrB Lk 18,20 (Mandata nosti VULG, Du weisset die Gebot wol LB); weisdek mana ranku BrP₁₁ 43₇–₈; szmones szwalga to isch tolo Job 36,25 (Die leute schawens von ferne LB); kurę bilą esch nepermaniau, tos klausiauisi BrB Job 29,16 (welche sache ich nicht wuste/ die erforschet ich LB)⁶; (c) ateik sche, ir walgik tos dūnos BrB Rut 2,14 (mache dich hie herzu/ vnd iss des brods LB); o kiti apiūkdami iūs, biloio Apsigierę saldaus Wino BrB Apd 2,13 (Sie sind vol süsses weins LB; musto pleni sunt isti VULG); kits plescha/ ir surb kraujo artimoio sawa BrP₁₁ 472₆; (d) Neschkit sche Szuwų BrB Jn 21,10 (Bringet her von den Fischen LB); Ir padare wissokiu Stotku II Moz 38,3 (Vnd macht allerley gerete LB); Eikite, ir nupirkite mumus Jawų I Moz 42,2 (ziehet hinab/vnd keuffet vns getreide LB); saugoket (iš -kiet) mano Prisakimų BrB Jon 14,15 (haltet meine gebot LB).

1.1.3. В латышском фольклоре партитивный генитив отчётливо засвидетельствован также при глаголах групп (a) и (b), ср.: duod... man māizītes (вариант: māizīti) «дай мне хлебушка»; kur jimšim naudys «где возьмём денег»; tėva klausīsiet «отца (голос) услышите»; laî es tevis (вариант: tevi) lūkuojųos «чтобы я на тебя смотрел» (Endzelīns 1951: § 394.3, 6). Однако при глаголах групп (c) и (d) генитив чаще всего связывается уже только с ними при наличии приставок со значением полноты (например: māizes pièduši «наелись хлеба», alus pièdzeruši «напились пива», pièberam... rudzu «насыплем ржи» (Endzelīns ib., ср. Bergmane e.a., red. 1959: 394). Когда генитив употребляется как вариант преобладающего аккузатива, семантическое противопоставление этих падежей в латышском языке ослабло (Gāters 1993: 101).

1.1.4. Партитивный генитив литовского языка, употребляясь при глаголах всех перечисленных здесь групп, противопоставляется аккузативу как маркированный член оппозиции, отличительным признаком которого является значение неопределённого количества, например: взял мясо / мяса, видел птиц / птиц, пил молоко / молока, сыпал зерно / зерна, ср. Бог дал ясную погоду, Бог даст и дождя DAUK. Форму генитива здесь определяет не валентность глагола, а свойственное самому падежу партитивное значение. При этом заметно и семантическое согласование глагольных и падежных форм. Противопоставление аккузатива и генитива возможно далеко не при всех переходных глаголах. Отмечено, что партитивный генитив чаще связывают с глаголами, обозначающими однократное, реже — повторяющееся действие (Švambarytė 1996: 47). С другой стороны, с партитивным генитивом не связываются глаголы, обозначающие действия, объекты которых не поддаются разделению (любить, уважать,

⁶Ср. замечание Даниэля Клейна о двойном употреблении глагола klausyti в значении физического восприятия: с аккузативом (Klausyti žodį Diewo) и с генитивом (Klausyti žodžio Diewo) KIG 152. Подробнее о глаголе klausyti с аккузативом и генитивом см. Fraenkel 1928: 72–73.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

9

нравиться или затрагиваются лишь в определённой мере (приветствовать, двигать, хоронить...). Однако и тогда, когда значение глагола допускает его связь с частью делимого объекта или определённым количеством объектов, часто употребляется только аккузатив. Например, партитивный генитив не употребляется (или уже не употребляется) с бесприставочными глаголами разбирать, пугать, полировать, красить, работать, рвать, пылить, пасти, ловить, уважать, сгребать, разрушать, рубить, кусать, рубить, мешать, любить, любить, вырывать, писать, жаловаться, строить, судить и многими другими.

1.1.5. Есть данные, позволяющие предположить, что из-за обобщения аккузатива для выражения семантического объекта (пациенса, контенсива) употребление партитивного генитива в современном языке заметно сузилось. В старых письменных памятниках партитивный генитив иногда встречается и в тех случаях, когда литературный язык уже обобщил аккузатив.

Наряду с аккузативом партитивный генитив в древнелитовском языке употреблялся с так называемыми verba memoriae: помнить, упоминать, забывать и т. п.:

Господь помнит нас Mž 464₈–₉ (Der HERR dencket an uns; Dominus memor fuit nostri Mch 526); Тогда Пётр вспомнил слова Иисуса (испр. из Chr<ist>aus) BrB Mt 26,75 (Da dachte Petrus an die wort Ihesu LB); помни о собрании своём RPs 74,2 (gedenck an deine Gemeine LB); О, вспомни обо мне BrB I Moz 40,14 (Aber gedencke meiner LB); Старушка забывает о зле и о своём ребёнке BrPₙ 481₂₁; забудь народ свой и дом отца своего (a zapomni narodu twego, y domu oyca twego) SPₙ 3₂₂–₂₃ (ср. с аккузативом, обозначающим совокупность предметов: не может всего помнить BrPₙ 357₂₄; грекus musu wysus vsmirsk Mž 54₁₄)⁷.

Такое употребление генитива хорошо сохранилось в сочинениях Донелайтиса. С глаголами помнить, упоминать, «вспоминать», забывать в них употребляется только генитив, например:

помнит Бога DonŽR 401; вспомни о своём конце! RG 25; о чесноке и лисе часто вспоминал LG 35; наши беды упомянул VD 236; ежедневно упоминаемых им VD 169; забыл о своей работе VD 584.

Однако с глаголом забыть связывается не только генитив, но и аккузатив, ср.:

забыв о небе, берётся за ложку RG 302; забыть доброго соседа LG 10.

Остаточные случаи употребления генитива с этими глаголами встречаются и в диалектах, особенно в традиционном фольклоре, ср.:

Плакала сестрица, вспоминая братца KlvD 340; Забыли ледорубом прорубить лёд SVn; Забыла о своей девушке AD.

Генитив здесь постепенно вытесняется аккузативом, и семантическое противопоставление этих падежей стёрлось. Однако партитивное значение до сих пор в некоторых случаях сохраняет генитив множественного числа при существительных, обозначающих исчисляемые предметы

⁷ Употребление генитива и аккузатива с глаголами atmiñti, užmiršti упоминал уже Даниэлюс Клейнас: atmenu žodžiu ir žodžius, užmiršk namų ir namus KIG 152. Другие примеры см. Fraenkel 1928: 78; Palionis 1967: 154. О партитивном генитиве при глаголах соответствующего значения в древних памятниках родственных языков (славянского, германских, латинского, греческого, древнеиндийского) см. Brugmann 1911: 590–591; Hofmann, Szantyr 1972: 81, с лит.; Schwyzer, Debrunner 1975: 108.

10 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

генитив множественного числа существительных, обозначающих исчисляемые предметы, с приставочными глаголами atsiminti, prisiminti, например:

Teta atsiminė visokių nuotykių VLKv (ср. Atsiminiau visus mūsų nuotykius).

1.1.6. С глаголами vadinti, šaukti, žadinti, обозначающими призыв, в старых письменных памятниках наряду с аккузативом употреблялся также генитив, без заметного влияния иноязычных источников, например:

тассай Elioschiaus называ VEE 210, (Der ruffet dem Elias LB Mt 27,47; Eliam vocat iste VULG); а придя домой, созывает родственников и соседей DP 279₁₁ (a przyzsedzsy do domu/ wzywa przyjacioły y sąsiady ³W 286₁₁; convocat amicos, et vicinos VULG Lk 15,6); Позови работников и выдай им плату за труд SP I 317–319 (Voca operarios VULG Mt 20,8); не зови нас к себе PK 182₁₁; он так же зовёт нас PK 179₈–₉; зовите его, пока он близко SP₁ 197₂₄–₂₅;

ср. с аккузативом: mus ne paláudamas wadina ir száukia sawęsp DP 380₁₀–₁₁ (nas vstawicznie pozywa y wota do siebie ³W 394₁₇; Tadda pakwiete Laban wissas Szmones tho kampo BrB I Moz 29,22 (Da lud Laban alle leut des orts LB);

параллельно также с аллативом: schauku tawęsp Mž 340₁₂ (schrey ich zu dir MCh 402); голос... schauk manensp BrB I Moz 4,10 (Die stim... schreiet zu mir LB).

Генитив при соответствующих глаголах встречается также в латышском фольклоре, ср.: kliedz brāļa LP VI 479 «зовёт брата», vēlna saukādams «выкликая черта» (Endzelins 1951: § 394; см. также Fraenkel 1928: 66; 1947: 65; Palionis 1967: 154–155; Schmalstieg 1987: 163–164).

1.1.7. Глаголы saugoti, sérgėti, (pri)žiūrėti, (pri)veizdėti в старых письменных памятниках также часто употребляются с генитивом, например:

Kurie teipaig sergeia ió pas wartus diena ir nakti VEE 144₁₅ – Sie hütteten aber tag vnd nacht an den thoren LB APD 9,24 (ср. padawę... sergeti ghy VEE 155₁₁ – jn zu bewaren LB APD 12,4); passisede sergeia io BrP I 389₁₁ (vnd sie sassen alda/ vnd hütteten sein LB Mt 27,36; et sedentes servabant eum VULG); jay saugosite walios mano MP 124₅ (ieśli będzecie strzegli woley moiey RP 81a₃₆); Dawe... stirnikus/ kurie priweizdetu tos io eldiios – ktorzy by przyźreli tego akrętu SP₁ 275₂₈–₂₉, ср. из латышского фольклора: meža sava (вар.: mežu savu) sargājiet! BW 1680,2 «свой лес / лес берегите!» (Endzelins 1951: § 394.6; Fraenkel 1928: 74; 1947: 65; Palionis 1967: 155; о генитиве при saugotis, sérgėtis, обозначающем предметы, от которых остерегаются, см. 3.5).

1.1.8. Партитивным генитивом выражался также контакт с поверхностью или частью предмета (лица), тогда как аккузатив обозначал предмет целиком. Это различие наглядно видно в следующем примере:

и он схватил его за одежду (в рукописи. над строкой: Sermega, исправлено из Sermegos) и сказал BrB I

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 11

Moz 39,12 (и она схватила его за одежду и сказала LB).

Подобным образом генитив употреблялся с другими глаголами физического контакта, например: liesti, lytėti, kibinti:

женщина... коснулась края его одежды из VEE 127₂₃ (ein Weib... rüret seines Kleides sawm an LB MT 9,20); коснулся горячего DP 334₁₅ (dotknął się mar ³W 345₈); кто это, который (выделено) прикасается ко мне (испр. прикасался) BrB LK 8,45 (quis est, qui me tetigit? Vulg; wer hat mich angerüret? LB); Никто не настолько смел, чтобы осмелиться задеть его BrB JOB 41,10 (der jn erwecken that LB), ср. также: схватив за волосы, выбросил вон DONPP 94.

Теперь в диалектах здесь уже обобщился аккузатив, но генитив сохранился при возвратных глаголах glauštis, remtis, tvertis, например:

В беде опирайся на мудрого, но не на богатого LTR; опираясь на палку BM 116; Хоть за нож хватайся! Ds; берётся за работу Rk (ср. вы должны... за него взяться BrPII 310₉₋₁₀).

1.1.9. В истории литовского языка наблюдается и противоположный процесс: с некоторыми глаголами обобщается не аккузатив, а генитив партитивного происхождения. Уже отмечалось, что последний более склонны употреблять с глаголами, обозначающими единичное действие (преимущественно совершенного вида). Глаголы, бесприставочные формы которых могут сочетаться как с аккузативом, так и с генитивом, в некоторых случаях после присоединения приставки утратили способность дифференцировать форму падежа объекта в зависимости от его значения. Особенно прочно генитив закрепился с глаголами, приставка которых обозначает завершённость действия или превышение количества (например: per-, pri-, at-). Например, наряду с выражениями nešė malkas / malkų, gėrė vyną / vyno, pirko bulves / bulvių, valgė kopūstus / kopūstų, где генитив противопоставлен аккузативу на основании значения неопределённого количества, с соответствующими глаголами, имеющими приставку pri-, per- ar at(si)-, употребляется только генитив, ср.: prinešė malkų, prisigėrė / persigėrė vyno, pri(si)pirko / parinko bulvių, atsivalgė kopūstų (см. также Ulvydas, red. 1976: 25; Senn 1966: 391). Подобным образом генитив сочетается и с бесприставочными глаголами, обозначая широкий охват действия, например:

Grūdų dabar lūžta turgus Kp; Jaujos visos ūžė jaunimo Sk.

Такой генитив уже не имеет партитивного значения и непосредственно управляется глаголом. Генитив со значением содержания непосредственно управляют также глаголы mokyti, mokytis, например:

дубовый прутик учил ремеслу NS 1169; буду учиться ремеслу Jabl; так и в старых письменных источниках, ср. Учил меня воле своей KN 63₂₀.

1.1.10. Употребление генитива обобщилось и в конструкциях с глаголами, обозначающими стремление к чему-либо, желание, ожидание, поиск и т. п. В диалектах и старых письменных памятниках с такими глаголами иногда употребляется также аккузатив — по словам Fraenke-

12 | Vytautas Ambrazas

lio (1928: 67), tada, kai norimas dalykas suvokiamas kaip visuma, be jokio apribojimo, pvz.:

жена достаёт хлеб из печи PĖ; лошадь достаёт овёс ĖR; очень крепко что хочешь PlŠK; Ищи, бабушка, себе пряху RD 40; двух... дождались сыновей BsP IV 138.

Однако и в таких случаях явно преобладает генитив, а в литературном языке он уже понимается как падеж, непосредственно управляемый глаголами (примеры см. Jablonskis 1957: 581; Fraenkel 1928: 65; Ulvydas, ред. 1976: 21–22). В настоящее время при глаголах стремиться, хотеть, желать, жаждать, пожелать, искать, подстерегать, ждать генитив, обозначающий искомый (соответственно ожидаемый, желаемый) предмет, уже не имеет партитивного (то есть неопределённого количественного) значения и не противопоставляется аккузативу (ср. Bulygina 1959: 104–105). В значении искомого предмета генитив (наряду с аккузативом) употреблялся также при глаголах звать, ловить, например:

Так, если ранним утром зовут матерей (ср. мать) VD 441; Но это было сообщено Саулу: «что его ловят» BrB ApD 9,24 (das sie im nach stellet en LB).

При некоторых глаголах стремления управление генитивом или аккузативом обобщается также с учётом приставочной или бесприставочной формы глагола и связанного с этим значения несовершенного или совершенного вида, например: искать + GEN., но разыскать + ACC., подстерегать + GEN., но высмотреть, подсмотреть, присмотреть, выслеживать, застать врасплох + ACC. (ср. LKŽ XVI 254–257). Генитив и аккузатив здесь распределяются противоположно тому, как это происходит в упомянутых примерах с глаголами, имеющими приставки со значением завершённости или превышения количества, однако без какого-либо противопоставления по партитивному значению.

1.1.11. Для обозначения предмета, к которому стремятся, генитив употребляется также при глаголах движения (идти, бежать, ехать верхом, ехать, ложиться, лезть, посылать и т. п.). Это так называемый генитив цели, например: ходил за обедом, выбежал за доктором, уехал за ночёвкой, поехал за челядью, прилёг отдохнуть, залез за яйцами, посылает за лекарствами (больше примеров см. Jablonskis 1957: 579–581; Ulvydas, ред. 1965: 168; 1976: 28; Šukys 1998: 114). Такое употребление засвидетельствовано уже в старых письменных памятниках, ср.

Wáisto tawésp atáimi _{DK 159₄–₅} (Po lekárstwo do ciebie przychodzę).

Конструкции цели с глаголами движения рассматривались как подгруппа конструкций с глаголами, выражающими желание, стремление, ожидание (Delbrück 1893: 325; Fraenkel 1928: 67). Однако отношение генитива к глаголам движения отличается. Генитив здесь нигде не противопоставляется аккузативу как падеж партитивного происхождения; характерное для него значение цели не обусловлено также семантикой глагола. По-видимому, закреплению значения цели в этих случаях способствовали конструкции, в которых генитив цели сочетался с супином (a) или инфинитивом (b), например:

(a) выбежал за доктором, чтобы позвать; гнали убирать лес; поехал в Краков подковывать ворон; приходи жать рожь; побежал сложить деньги;

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

13

(b) пошёл собирать ягоды; поехал чинить дорогу; пришёл покупать веники; побежал бить ворон и т. п. (Jablonskis 1957: 477–478, 582; Ulvydas, ред. 1976: 168–169).

Оба типа конструкций широко употребляются уже с древнейших письменных памятников, ср.:

(a) те приходят зачерпнуть воды BrB II Moz 2,16 (они пришли набрать воды LB)

(b) кто пошёл бы в лес рубить дрова V Moz 19,5 (кто-нибудь... пошёл бы в лес дрова рубить LB).

Вместе с тем данные древних письменных памятников ясно свидетельствуют о сужении употребления супина и его замене инфинитивом (ср. Palionis 1974).

1.1.12. Эрнст Френкель (1925: 48–51; 1928: 86) полагал, что в таких случаях супин или инфинитив присоединяется к генитиву, который зависел от глагола⁸. Это предположение применимо к периодам, когда супин и инфинитив уже превратились в застывшие формы глагола (Ambrazas 1995: 81). Однако его трудно применить к более ранним периодам развития балтийских языков.

Прежде всего, цель движения часто выражается одним супином (вышел на охоту, вернулся работать, пошёл отдыхать и т. п.). Как известно, супин произошёл от винительного падежа отглагольного существительного (абстракта), который с глубокой древности обозначал цель движения; ср.: др.-церк.-слав. ide...pomolitъ se МРК 6,46 ‘пошёл помолиться’; лат. eunt spectatum ‘идут посмотреть’ (букв. ‘смотреть’); древнеинд. hōtum ēti ‘идёт приносить жертву’ (букв. ‘жертвоприношение’) (TS 6,3,1,6), см. также Euler (1999). Такой винительный падеж (соответственно, супин) со значением цели мог когда-то иметь зависимый генитив в качестве адноминального падежа⁹.

Сочетания супина (соответственно, винительного падежа цели) с адноминальным генитивом, по-видимому, способствовали употреблению одного генитива в значении цели¹⁰, тем более что это значение у него уже было в конструкциях с глаголами, обозначающими желание, стремление, поиск.

Конструкции с одним генитивом после глаголов движения до сих пор трактуются как эллиптические. Обычно они употребляются лишь тогда, когда говорящий подразумевает инфинитив или супин со значением ‘принести, взять, получить, набрать’¹¹. Если же супин или инфинитив имеет другое значение, заменить их сочетание с генитивом одним генитивом либо вовсе невозможно, либо смысл высказывания существенно меняется; ср.:

женщины пошли полоть огороды SKP (но *пошли огородов); побежим подмести избу Ut (но *побегу

«Супины и инфинитивы при глаголах движения и посылания также выступают в качестве пояснительных дополнений при генитивах, зависимых от этих глаголов...» (Fraenkel 1928: 86). Brugmannas (1911: 629–630) полагал, что генитив в таких конструкциях — это «генитив предмета, как, например, в лит. ateinų grėblio ‘я прихожу за граблями’» (там же: 630).

Žr. Delbrück 1893: 475; Vondrák 1928: 244, 416; Kuryłowicz 1964: 185–186. Pasak Vaillant’o (1977: 78), nuo supino tokiais atvejais priklauso „génitif d’appartenance: pride vidět groba ‘il vint voir le tombeau’, littéralement ‘vers la vue du tombeau’“.

t. y., pasak Kuryłowicziaus (1964: 185), redukuoti konstrukciją (VERB + (ACC. OF GOAL + ADNOMINAL GEN.)) į VERB + ADVERBAL GEN.

Ср.: «Обстоятельство цели выражается также одним родительным падежом, однако он возможен только в том случае, если из ситуации ясно, какое действие требует его в качестве объекта (подразумевается инфинитив)» (Labutis 1994a: 74; ср. также Šukys 1998: 114).

14 | VYTAUTAS AMBRAZAS

избы); отец уехал сеять ячмень ErŽ (ср. уехал за ячменем — то есть ‘привезти ячмень’).

Подобные примеры есть и в старолитовском языке, ср.:

Išėjio seijas setu sekços sawa MP 97₃; Isch tę ateis suditu giwu ir numirusuiu Mž 22₃. (Stadže pržigidze sędžic žywe y martwe; Inde venturus est iudicare vivos et mortuos MCh 82).

Высказывания без супина здесь означали бы «вышел принести семян», «придёт искать живых и мёртвых (отвести в<с>ти)». Яблонскис (1893) даже размышлял, не следовало ли бы в таких случаях употреблять аккузатив (например, все бросились целовать руки деду), но впоследствии высказался в пользу генитива (Jablonskis 1935: 36; 1957: 165). На склонность разграничивать конструкции едет покупать лошадь и едет продавать лошадь обратил внимание Пирочкин (1972: 132–133) в говорах Велюоны и Юрбаркаса. Аккузатив вместо генитива иногда употребляется и в других говорах, особенно в западноаукштайтском диалекте. Такие случаи встречаются начиная со старых письменных памятников, например:

Ateit ramditi mus wissus MG₁₁ 331; kaip ateisi anu cėsu / Mus suditu Mž 449₇.

Это объясняется перегруппировкой синтаксических связей (reanalyze), произошедшей после того, как супин, утратив изменяемость, превратился в неизменяемую форму глагола и во многих случаях был заменён инфинитивом, развившимся из датива цели (ср. Ambrazas 1995: 81–82). Генитив был переосмыслен как объектный падеж, управляемый супином или инфинитивом, однако в большинстве случаев (если он не был заменён аккузативом) сохранил падежную форму, характерную для значения цели.

Подобные синтаксические отношения сложились и в конструкциях, зависящих от глагола хотеть, в которых инфинитив переходных глаголов иногда ещё употребляется с генитивом, например:

У избы такая красивая трава — хотим пригнать корову, чтобы она её съела Kb (LTR); Парень задумал вспугнуть северный ветер SMAL (LKT 333); Три Марии... пришли помазать Христа Mž 245₇, (sie wolten den Herrn gesalbet han MCh 307); Иудеи схватили меня в церкви, намереваясь меня убить BrB ApD 26,21 (vnd vnterstunden mich zu toedten LB).

1.1.13. Конструкции, в которых генитив связан с некоторыми глаголами эмоционального состояния (удивляться, изумляться, заботиться, возмущаться), позволяют предположить, что прежде в таких случаях он мог противопоставляться инструменталю по партитивному значению, например:

Stebeiosi ischminties BrP₁ 161₃; anis nusisteb...Diewo didzio Sussimillimo ir ischgelbeghimo szmoniu BrP₁ 119₅–₇; Todel (iš Todiel) nesirupinkite ritikschczos dienos BrB Mt 6, 34 (Darumb sorget nicht für den andern morgen LB); Ir piktinios io (tais. iš isch io) BrB Mt 13, 57 (Vnd ergerten sich an jm LB).

С глаголом приготовиться генитив употребляется и в современных говорах (см. также Fraenkel 1928: 79), например:

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 15

Обопрись на стол и сиди LEL.

Из рассмотренных здесь случаев объектного употребления видно, что при ослаблении противопоставления генитива и аккузатива на основе партитивного значения усиливается тенденция обобщать либо одну, либо другую из этих падежных форм в зависимости от значения глагола. Таким образом, семантическое согласование падежа с глаголом сменяется усиливающимся синтаксическим управлением.

1.2. Субъектное употребление

1.2.1. В предложениях с глаголами, обозначающими состояние и его изменение, генитив противопоставлен номинативу на основе партитивного значения подобно тому, как в предложениях с объектными глаголами он противопоставлен аккузативу. Выступая вместо номинатива, партитивный генитив меняет не только значение предложения, но и его синтаксическую структуру, поскольку исчезает связь взаимозависимости (интердепенденции), и предложение становится безличным.

Формы генитива единственного и множественного числа, употребляемые с глаголами состояния и его изменения, по своей семантике соответствуют формам, связанным с объектными глаголами: генитив единственного числа обычно обозначает материал или абстрактное явление, а множественного — исчисляемые предметы (ср. 1.1.1). Однако субъектное употребление значительно уже и охватывает гораздо меньше глаголов. Чаще всего партитивный генитив связан с непереходными глаголами, обозначающими:

(a) наличие, существование (быть, жить, белеть, чернеть, случаться, оставаться...):

В колодце есть воды KTK; Будет уже и снега BM 440; А за лужей ещё живут люди? Kl; Снег местами ещё белеет PLV; Не шатайся одна — всякое случается KRTN; Сена ещё осталось коровам Kl;

(b) возникновение или изменение предметов, явлений (находиться, возникать, появляться, прорастать, расти...):

Нашли камбалу в голове Šumskas (LKT 356); Сало находят на пиве Krš; Уже появились грибы Drsk; Там ещё росли дубы; Там собирались люди со всей округи Šl;

(c) движение (идти, бежать, ехать...):

Вот-вот пойдёт дождь — так и собирается Bgt; Приехало гостей Ar; На наши крики прибежало людей с собаками Jablonskis 1957: 234; Уже теперь цыган так не ездит Bt; Была лунная ночь, идём через мост — не выскочит ли разбойников? Jd.

Иногда генитив зависит также от глаголов видеть, слышать в инфинитиве или возвратной форме, например:

В полях ещё видать камней SLN; Теперь всяких разговоров слышно (слышится) Ps.

Номинативу существительных, который может соотноситься с теми же глаголами,

16 | VYTAUTAS AMBRAZAS

Партитивный генитив противопоставляется как маркированный член оппозиции, например:

Когда начинает наступать весна, появляется сок LŽ (LKT 45); ср. также: В лесу бегали зайцы / заяц; По весне приплывали корабли / корабль (Balkevičius 1963: 77).

Такое употребление партитивного генитива засвидетельствовано уже в древних письменных памятниках, ср.:

скажи, есть ли у нас дома (над строкой: места) дом Тьева твоего BrB I Moz 24, 24 (Haben wir auch rawm jnn deines waters hause LB); Есть и другие бесчисленные мелкие вещи SP I 313₂₈ (Jest y innych bez liczby drobnych rzeczy).

Она имеет соответствия в латышских диалектах и фольклоре (ср.: būs... sviesta ‘будет масла’; viņam ir naūdas ‘у него есть деньги’, см. Endzelīns 1951: §§ 394, 403), а также в древних памятниках славянских, германских, индийских и греческого языков (Delbrück 1893: 332; Brugmann 1911: 567; Hirt 1934: 105–106; Schwyzer, Debrunner 1975: 102; Chodova 1980: 209–210; 214–221).

1.2.2. В некоторых случаях субъектного (как и объектного) употребления генитив партитивного происхождения имеет тенденцию к обобщению. Когда интранзитивный глагол употребляется с приставкой, обозначающей завершённость действия или превышение количества (например, pri-, per-), генитив уже семантически не противопоставляется аккузативу, ср.: пришли гости / гостей, но только: набежало гостей. Здесь партитивный генитив уже превратился в управляемое глаголом дополнение, например:

Насыпало листьев Ktk; Людей собралось Asb; Прилетело тех женщин, как ворон PŠL; У нас развелось мышей DkS.

Так и в латышском языке наряду с партитивным генитивом может употребляться номинатив (viņam ir naudas / viņam būs nauda букв. ‘у него есть деньги / у него будут деньги’), однако глаголы с приставкой, выражающей полноту, управляют генитивом дополнения: pienāca / sanāca ļaužu ‘пришло / собралось людей’ (Endzelīns, Mūlenbachs 1928: 206; Endzelīns 1951: § 394; Gāters 1993: 98–99). Подобное положение засвидетельствовано в славянских языках, ср. диал. рус. est’ chleb / chleba ‘есть хлеб / хлеба’, но только генитив: nabralos’ vody ‘набралось воды’, naechalo gostej ‘приехало гостей’ (Borkovskij, Kuznecov 1965: 418; Vaillant 1977: 188).

1.2.3. Аналогичным образом наблюдается тенденция к обобщению генитива с глаголами, обозначающими изменение количества: увеличиваться, уменьшаться (уменьшать), например:

Воды прибавится, дождь идёт Pc; Чего тут только не прибавится — ржи! J; Лесов и рыбы становится меньше DrSK; Людей моего поколения совсем поубавилось JnŠk; Теперь нас стало немного меньше ĖR.

Партитивное происхождение таких конструкций показывают редкие случаи, когда они сочетаются с номинативом, ср.:

Семья увеличилась DkS; Зерно на гумне убывает SKR; Молоко не убывает ALS.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

17.

Родительный падеж теперь также управляется глаголами со значением количества stigti, (pri)trūkti; (už)tekti, pakakti и т. п., например:

Pašaro stinga gyvuliams STRN; Visiems trūko / užteko duonos Vkš; Anam akies trūksta ŠL; Šuliniuose tai tenka vandens PLS (LKŽ_xy 1146); Užteko katei vėdaro LTs_v 302; ср. 1a. Putną pieną vien trūkst «не хватает только птичьего молока»; Krājuma pietiek visiem «запасов хватает всем» (Gāters 1993: 98).

Предположить, что родительный падеж здесь иногда тоже мог иметь партитивное значение, позволяют такие предложения с близким по значению именительным падежом, как Visos dainuškos užtrūko ŠMN, ср. 1a. Man dziesmiņas pietrūkušas букв. «мне песенок недоставало» рядом с Man pietrūka zaļa zīda «мне не хватило зелёного шёлка» (Gāters ib.), ср. также Kas šodien trūkst? букв. «чего сегодня не хватает?» Однако родительный падеж здесь мог возникнуть и непосредственно из адноминальных конструкций с существительными со значением количества и наречиями именного происхождения (ср. 1.3.3). Такое обобщение родительного падежа показывает, что и в случаях субъектного употребления унаследованное из древности сочетание древних падежей в некоторых случаях стремятся заменить синтаксическим управлением.

1.3. Родительный падеж определённого количества

1.3.1. В предложениях с глаголами, связанными с партитивным, то есть обозначающим неопределённое количество, родительным падежом, значение количества может быть в большей или меньшей степени определённым благодаря некоторым именным формам или наречиям. В таких случаях родительный падеж непосредственно зависит от именной формы или наречия, а количество обозначается всем сочетанием именной формы или наречия с родительным падежом. В грамматиках литовского языка такой родительный падеж называли количественным (количества) (Jablonskis 1957: 576) и родительным падежом количественного содержания (Balkevičius 1963: 77, 83; Ulvydas, red. 1965: 191; 1976: 47; Šukys 1998: 97). По непосредственной синтаксической связи он считается зависимым от именной формы или формы именного происхождения, то есть адноминальным родительным падежом. Однако как по употреблению с теми же глаголами, так и по семантике он очень близок к уже рассмотренному родительному падежу неопределённого количества, непосредственно зависящему от глаголов. Эта связь особенно очевидна, когда родительный падеж употребляется с наречиями количества: много (немного), мало (немало), в изобилии, достаточно, немного, сколько-то, чуть-чуть, ср.:

(a) в предложениях с глаголами со значением состояния и процесса, например:

На площади было (много / мало / немного...) людей; После дождя уже появляется (немного, чуть-чуть, сколько-то...) грибов; Вечером приехало (много, немного, немало...) гостей;

(b) в предложениях с глаголами, имеющими объектную валентность, например:

У меня ещё было (немного, чуть-чуть...) холста; От соседа я получил (немного, сколько-то, в изобилии...) денег; Мы услышали (много, мало, немного...) новостей; Больной пил (чуть-чуть, немного...) молока; Тётя испекла нам (много, немного...) блинов.

В первом случае (a) сочетание наречия количества с родительным падежом противопоставляется именительному падежу, во втором случае (b) — винительному падежу.

18 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

1.3.2. Точно так же генитив сочетается с существительными, обозначающими количество (a), числительными (b), местоимениями (c) и формами среднего рода прилагательных (d), например:

(a) охапка (дров), стакан (молока), кусок, часть (стружки), мешок (муки), бутылка (пива), стая (людей), стадо (гусей);

(b) десять, одиннадцать... (мужчин), сто, тысяча... (звёзд), пара, тройка... (лошадей);

(c) несколько, дюжина (детей);

(d) мало, полно (воды, людей) (дополнительные примеры этого значения см. Jablonskis 1957: 576–577; Ulvydas, ред. 1976: 202–203, 236–237, 263; 268–269).

1.3.3. Тесную связь между партитивным генитивом, зависимым от глагола, и генитивом, связанным с существительными и наречиями со значением количества, отмечал Йонас Яблонскис. Приведя примеры с партитивным генитивом, он утверждал: «Часто здесь подразумевается и само слово, обозначающее количество (немного, немало, много, часть...). Происхождение значения части и количества иногда настолько тесно связано, что их трудно различить» (Jablonskis 1957: 579). Такая же связь давно отмечена и в других родственных языках.

Исследователи, считавшие адвербальное употребление генитива древнейшим, рассматривали слова со значением количества в предложениях рассматриваемого типа как своего рода приложения, уточняющие значение партитивного генитива (Delbrück 1893: 333; Brugmann 1911: 613–614). Fraenkelis (1928: 55–60) также считал литовские примеры с генитивом количества, зависящим от существительных и наречий, разновидностью партитивного генитива, с древнейших времён связанного с глаголами. Однако при сопоставлении примеров обоих типов нетрудно заметить, что употребление партитивного генитива охватывает лишь часть именных конструкций с генитивом количества. Такие сочетания, как мешок муки, несколько человек, много снега, мало пользы и т. п., могут занимать позицию подлежащего или дополнения во множестве предложений, где их не может заменить один партитивный генитив (ср. Мешок муки трудно унести; Мало пользы от такой работы и т. д.). Из прилагательных лишь некоторые формы среднего рода (полно, мало) могут образовывать с генитивом конструкции, близкие к партитивным, тогда как в остальных случаях генитив количества присоединяют как формы среднего рода (глубокого, длинного, узкого, короткого), так и формы мужского и женского рода (достойный, -ая; жадный, -ая; обильный, -ая; сытый, -ая; полный, -ая и т. п.). Таким образом, конструкции с генитивом количества, синонимичные партитивному генитиву, непосредственно зависящему от глаголов, представляют собой лишь один из случаев употребления генитива количества, зависящего от существительных и наречий именного происхождения.

Явно производный характер имеют конструкции с генитивом, зависящим от глаголов увеличиваться, уменьшаться, соответственно увеличивать, уменьшать, которые могут иметь различные приставки, например:

vandens padaugės Pc; miškų ir žuvų mažėja DrSK, žr. Ulvydas, red. (1976: 25).

В основе таких конструкций лежат соответствующие существительные или образованные от них наречия, связанные с генитивом (много / множество людей, мало воды и т. п.)¹², а сами глаголы образованы от них словообразовательным путём.

¹² Происхождение наречия daug от форм среднего рода прилагательного подтверждается более древней формой daūgi, daūgia, например: daūgi sananū turime VEE 23,13; linų pasėjau daugį ZT; kiekvieno stono žmonės daūgia užsmokėtis gal DP 64 (см. также LKKž 314); эти формы встречаются и в первых компонентах многих сложных слов.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 19

1.3.4. Синонимию некоторых субстантивных и адвербиальных конструкций с генитивом количества с глагольными конструкциями предлагалось объяснять, постулируя в последних нулевой вариант слова šiek tiek, bent kiek или т. п., обозначающего неопределённое количество (Girdenis, Žulys 1973: 212; Grenda 1979: 33–340). Конструкции с партитивным генитивом, зависящим от глаголов, интерпретируются по схеме: ГЛАГОЛ + НУЛЕВАЯ СЕМА «КОЛИЧЕСТВО» + РОДИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ НЕОПРЕДЕЛЁННОГО КОЛИЧЕСТВА. Слово, выражающее эту нулевую сему количества, должно занимать либо позицию подлежащего в именительном падеже, либо позицию дополнения в винительном падеже.

На основе этой синхронной интерпретации можно выделить многочисленные конструкции генитива количества, зависящие от субстантивов и форм именного происхождения (наречий), которые включают:

(a) конструкции с определённым количеством (набежал стакан воды, лежал мешок денег);

(b) конструкции с неопределённым количеством и выраженными словами со значением неопределённого количества (набежало немного воды, было хоть сколько-нибудь денег);

(c) конструкции с неопределённым количеством, в которых слова со значением количества не выражены (соответственно) (набежало воды, были деньги).

С исторической точки зрения отношения между такими зависящими от глаголов партитивными генитивными конструкциями и другими конструкциями количества помогают понять, как сформировалось значение неопределённого количества. Уже Герман Хирт (1934: 111–116) предполагал, что сочетания глаголов с партитивным генитивом укоренились в индоевропейских языках вследствие эллипсиса компонента именного происхождения. Происхождение из редуцированных конструкций с супином (формой именного происхождения) усматривается и в употреблении литовского генитива цели, упомянутом в 1.1.11. Вследствие предполагаемого эллипсиса существительного в именительном падеже генитив иногда замещает подлежащее предложения, как в таких предложениях, как Соседи уже и лён убрали, и репу выкопали Шлн (см. Ulvydas, ред. 1976: 29; 290).

Партитивный генитив, как и адвербальный генитив вообще, во многих других случаях также может быть диахронически выведен из системы типов употребления адноминального генитива (ср. Kurylowicz 1964: 184–185). Разумеется, такое развитие генитива невозможно доказать на материале литовского языка, зафиксированного довольно поздно, хотя и сохранившего множество консервативных черт. Его можно постулировать лишь для весьма отдалённых периодов развития индоевропейских языков, поскольку конструкции партитивного генитива, непосредственно связанные с глаголами, засвидетельствованы во всех группах родственных языков уже в первых письменных памятниках. Тем не менее данные литовского языка ясно показывают, что особенности употребления партитивного генитива и других близких к нему конструкций лучше всего объясняются с учётом их исторических связей с адноминальным генитивом.

1.3.5. Адноминальное употребление — самая широкая и наиболее характерная для генитива область употребления; его часто считают основой грамматической функции этого падежа (ср. Benveniste 1962; Kurylowicz 1964: 183–186). В литовском, как и в других родственных языках, генитив может характеризовать существительные в самых разных отношениях — в зависимости от контекста и лексических значений самих существительных. Помимо уже упомянутого значения количественного содержания, разнообразие типов употребления адноминального генитива основано на общем значении зависимости, охватывающем значения принадлежности (родительский дом, материнский платок), материала (золотое кольцо, серебряная пуля), партитивное, или части предмета (вершина горы), сравнения (льняные волосы), назначения (нож для хлеба), происхождения (сельский житель, лесной зверь), качества (человек большого ума) и другие значения. Со значением зависимости могут быть связаны и грамматикализованные

20 | VYTAUTAS AMBRAZAS

типы субъектного (радость ребёнка, жизнь человека) и объектного генитива (рубка леса). Анализ этих типов адноминального употребления и их связей — предмет отдельного исследования.

1.4. Генитив времени

1.4.1. С партитивным употреблением, вероятно, связаны также конструкции, в которых генитив обозначает время. Френкель считал такие случаи лишь разновидностью партитивного употребления («eine Abart der partitiven Verwendung» 1928: 62).

В современном литовском языке генитив для обозначения времени употребляется сравнительно редко и только тогда, когда само существительное обозначает понятие времени. Генитивы таких существительных склонны адвербиализироваться; чаще всего это ryto, vakaro, встречающиеся в диалектах и традиционном фольклоре, например:

Утром уехал в город Sv; Утренняя изморозь была DkŠT; Кто гнал утром, ранним утром? NS 453; Пошёл утром за грибами JnŠM; Я утром долго не могу есть ALKS; Вечером, бывало, вскакивал на лошадь ŽnS; Кто утром поёт, тот вечером плачет STR; Только вечером вернулись домой Sv; Братья пасли лошадей вечером NS 453.³⁶

Отмечено и употребление генитива для обозначения фаз луны: jauno reikia bulbas sodint ar pilnaties AD (Vidugiris 1994: 62). Ср. также генитив с более абстрактным значением senybės ‘давно’: kai būdo (= būdavo) senybos TvR (Otrębski 1934: 419). О том, что генитив в таких случаях адвербиализировался не так давно, свидетельствуют примеры из народных песен с определением, например:

Subatos vakarėlio mergelė kiemą šlavė BTR; Nedėlios rytėlio ėjau vandenėlio LZ.

В диалектах отмечены также другие генитивы с определениями, обозначающие понятия времени, например:

Kožnós dienós užsikeli ir pašluoji ZT; aš nežinau, kurių metų itai buvo LZ; nu, jiem duoda tę kito karto trupučiuką GRV (Vidugiris 1994: 62; см. также Ulvydas 1964: 12–13; LKŽ_XI 755; LKŽ_XVII 1000; Zinkevičius 1966: 394; Valiulytė 1995: 78–79).

Такие свободно употребляемые генитивы времени встречаются и в старых письменных источниках, например:

Jog ischwisi kosznos dienos MŽ 386₁₄ (das du wirst schawen stetiglich MCH 448); kalbeia kiek dienos Iskaloia BrB ApD 19,9 (redet teglich LB, cotidie N); ir antras dienas eija su leis WP 158_16–17, neszninate kuras (12) hadinas weschpatis iusu tur ateiti WP 12–12a (jr wisset nicht / welche stunde ewer Herr komen wird LB Mt 24,42; qua hora Dominus vester venturus sit N); tasiegu hadinas nenoriu atminti wissų grekų ia WP 80 a; Gaigalat 1900: 45); ср. также генитив сложного существительного pusnakties: kaip kada pusnakties tikieios Ekruninkai Szemen nekołie atranda BrB ApD 27,27 (vmb die mitternacht LB, circa mediam noctem N), а также BrB Lk 11,5 (Gelumbėckaitė 1999: 17).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

1.4.2. В упомянутых случаях генитив обозначает период времени, в течение которого длится или совершается действие. В таком значении сейчас чаще всего употребляется аккузатив или локатив, ср. Рано утром вставать PGG; Весь вечер шёл дождь GRL и т. п. (Valiulytė 1998: 194–241). Временной генитив и аккузатив иногда употребляются даже в одном и том же предложении, например: Утром за рыбой, днём снова за рыбой иду STRN.

По употреблению адвербиализованных или адвербиализирующихся форм генитива трудно определить, чем они отличаются по значению от временного аккузатива или локатива. Однако, учитывая преобладающую тенденцию выражать адвербальным генитивом лишь частичное, неопределённое количество, можно предположить, что и в упомянутых случаях генитив, вероятно, отличался от аккузатива оттенком партитивного значения, утраченным по мере адвербиализации временного генитива.

Генитив nakties, обычно употребляемый при упоминании ночного выпаса скота, имеет оттенок целевого значения, например: Тогда мы легли спать на ночь VŽNS. Его можно связать с генитивом после глаголов движения, ср. Juza пойдёт ночевать DS; о его возможных связях с партитивным и адноминальным генитивом см. 1.1.2 и 1.3.5.

В современном языке генитив существительных, обозначающих понятия времени, чаще всего управляется предлогами (ср. с ночи, с утра, до вечера и т. п.). В латышском языке употребление беспредложного генитива времени исчезло ещё сильнее. Здесь только в народных песнях ещё встречаются адвербиализованные сложные существительные с пол-, обозначающие понятия времени, ср.: Pusrītina saule lēca... Pusvasaras tautas jāja BW 14231/3 ‘Солнце взошло на рассвете (= ранним утром)... В середине лета мужчины ехали верхом’ (Gāters 1993: 106).

1.4.3. Литовским случаям временного генитива соответствуют явные параллели в древних памятниках других родственных языков, например славянских (др.-рус. toi že zimy pridoša nemci I Novg LET. 128, см. Borkovskij, ред. (1968: 161) «той же зимой пришли немцы»), германских (гот. nahts «ночью», др.-верх.-нем. tages «днём»), древнегреческом (ἡμέρας «днём», ἠοῦς «утром», νυκτός «ночью»), древнеиндийском (aktoḥ «ночью») (Delbrück 1893: 356–359; Brugmann, 1911: 573–574; Behaghel 1923: 590 сл.; Vondrák 1928: 245; Hirt 1934: 106–108; Krahe 1972: 79; Vaillant 1977: 79; Schwyzer, Debrunner 1975: 112–113); сюда, по-видимому, относится и адвербиализованное лат. nox «ночью», букв. «ночь» (Hofmann, Szantyr 1972: 85). Это позволяет предположить, что остатки адвербального употребления генитива для обозначения времени унаследованы от эпохи, когда объектная функция этого падежа ещё не утвердилась.

2. ГЕНИТИВ ОТРИЦАНИЯ

2.1. Уже в первой печатной грамматике литовского языка было сформулировано правило: «Глаголы с отрицательной частицей né обычно требуют генитива, хотя без неё в ином случае употребили бы аккузатив»¹³. Даниэль Клейн привёл также наглядные примеры, показывающие действие этого правила:

Jus nepazįstat jo / asz pažįstu jį Jn 8,55; neturėk kitu Diewu, nepėrženk wenčiawones Moz II 20, 3; 14 (KLG 154), Gėras mėdis gėrą waisu atnes / gėras mėdis negal pikto waisaus atnešti Mt 7,17.

¹³ «Verba cum particula negativa né posita frequentissime Genitivum recipiunt, cum aliàs sine illa Accusativum admitterent» KLG 154; аналогично и KLC 107.

21

22 | VYTAUTAS AMBRAZAS

Подобным образом генитив употребляется вместо номинатива при некоторых глаголах состояния, получивших отрицание. Хотя Клейн не формулирует это правило, он также приводит примеры такого употребления:

нет ничего хорошего на злой земле; не было ни одного человека / который мог бы спасти; если бы не было лишнего KLG 154.

Вместе с тем Клейн заметил, что иногда глаголы и с отрицанием требуют аккузатива:

не введи нас во искушение Мф 6,13; чтобы смерть не задушила вас пьяными, а не: ваших пьяных.

Подобным образом генитив отрицания описан в грамматиках Сапуна—Шульца и более поздних грамматиках (Ругия, Милькуса).

2.2. Генитив отрицания при объектных глаголах широко засвидетельствован с самого начала письменной традиции — как в оригинальных, так и в переводных текстах, где он употребляется независимо от влияния оригиналов (чаще всего им передан аккузатив):

Ir nekada manes nog usu neatmeskiet Mž 9 6; Ne ludik prysch artima tawa neteisaus liudima Mž 19₁₄–₁₅ (Du solt kein falsch zeugnis reden widder deinen nehesten LB; Niebędziesz falsiwie swiathczil MCh 79); Ne tureki kytų Diewų preg manes Mž 18₁₂, t. p. VEE 11₆ (Niebędziesz miał bogow ynich nadmȩ MCh 78); kurs szmogus isch yüssu... er ne paliekt dewinių deschimtų ir dewinių ginoje VEE 88 4 Lk 15,4 (Welch mensch... der nicht lasse die neun vnd neuntzig jnn der wüsten LB); Mes io ne nuszawinkem (...) Nepralieķet kraujo, bet mesket ghį Dūbena BrB I Moz 37, 21–22 (Lasset vns jn nicht tödten... Vergesset nicht blut LB); Tatày yra priesz anùs / kurie nieko ne nor dariti DP 64₃₄ (co nic niechca czynić ³W 65₃₆); Ir ne pakąką tau to DP 64₃₆ (A zać nie dosyć ná tym ³W 65₃₈).

Противопоставление генитива и аккузатива особенно очевидно в тех случаях, когда от глаголов, употребляющихся параллельно с отрицанием или без него, зависит либо генитив, либо аккузатив:

Ты гневаешься на меня и не любишь меня BrB Tes 14,16 (Du bist mir gram vnd hast mich nicht lieb LB); а если этого не делают / тогда совершают проклятый грех VE 7₁–₂ (Und wo sies es nicht thun, welche ein verflucht sunde sie thun LE A5); Нам надлежит... бояться и любить Бога, чтобы не презирать проповедь и Его слово, но хранить его в святости VE 12₇–₉ (Wir sollen Gott fürchten und lieben, das wir die Predigt und sein wort nicht verachten, sondern das selbige heilig halten LE B3); который убивает людей, но не имеет человеческого облика (ale nie ma ludzkiey osoby SP₁ 166₁₁–₁₃); Вскоре вы уже не увидите меня / и ещё немного — и увидите меня DP 210₄₃–₄₄ (Máło á iuž nie wyźrzycie mję / y żásie máło á wyźrzycie mję ³W 218₄₁–₄₂; Modicum, et iam non videbitis me, et iterum modicum, et videbitis me Jn 16,16).

2.3. Аккузатив при глаголах с отрицанием также встречается уже в древнейших письменных памятниках, однако значительно реже, чем генитив. Эрнст Френкель (1928: 48) обратил

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 23

следует обратить внимание на то, что аккузатив обычно выбирается перед глаголом, то есть до того, как произнесено отрицание, например:

Если, братья, вы не отвергнете эти слова, сестры Mž 8₁₈; К Тебе воззовём... чтобы Ты нас не оставил Mž 483_10–11; Кто Царства Божия не примет, как дитя Mž 122_9–11 (Wer das Reich Gottes nicht entphehet MCh 184); что вы не сделали одному из этих малейших, то и мне не сделали VEE 133_8–9 (vas jr nicht gethan habt einem vnter diesen geringsten / das habt jr mir auch nicht gethan LB Mt 25, 45); «эти слова, которые Я вам сказал, говорю не от Себя VEE 151_21–22 (Die wort die ich zu euch rede LB Jn 14,10).

Тем не менее эта тенденция не выражена ярко: те же авторы перед глаголом в отрицательной форме чаще употребляют генитив. С другой стороны, в письменных текстах авторов Малой Литвы аккузатив иногда встречается и после глагола с отрицанием, например:

Dabar maszo, o neberegies mane Swietas BrB Jn 14,19 (Проходит немного времени, и мир уже не увидит меня LB); tadda neimk augiwe su waikais V Moz 22,6 (так не бери ни матери, ни детёнышей LB); ghis man ne pasake wardą sawa Teis 13,6 (и он не сказал мне, как его зовут LB).

Препозитивный или постпозитивный аккузатив при глаголах в отрицательной форме в письменных текстах авторов не только Великой, но и Малой Литвы встречается значительно реже, чем генитив отрицания. В соответствующих местах оригиналов переводных текстов, где литовские авторы употребляли генитив, обычно обнаруживается аккузатив. Например, переводя Евангелие от Луки, Бреткунас сразу перевёл генитивом отрицания 66 конструкций Вульгаты с глаголами в отрицательной форме и аккузативом, ещё в 20 случаях заменил аккузатив генитивом, исправляя рукопись, и лишь в 23 примерах оставил аккузатив (Gelumbekaitė 1999: 10). Между тем здесь вообще не обнаружено случаев употребления аккузатива отрицания независимо от латинского оригинала.

В письменных текстах Малой Литвы XVI века генитив употребляется также в конструкциях, в которых он зависит от глагола в отрицательной форме не непосредственно, а через инфинитив в утвердительной форме, например:

to newienas negal sakiti VE 7₁₅ (этого нельзя не сказать LE A5); nepadest taip waiku wszauginti VE 7_7–8 (где не могут растить детей LE A5); netureia ko walgiti VEE 95₈ (и не имели чего есть LB Mrk 8,1).

Аналогично и в письменных текстах Великой Литвы, ср.:

ne turinčiu kur ir gawhos sawo priglaust SP₁ 184₂₀; ne paleydžia świesey tiesos regiet SP₁ 15_18–1914.

¹⁴ С начала письменной традиции и до наших дней в таких случаях употребляется также аккузатив, ср. neder tau turėti moterį brolia tawa VEE 170₂₁ (не должно тебе иметь жену брата твоего LB Mrk 6,18), см. Fraenkel (1928: 51).

24

VYTAUTAS AMBRAZAS

Таким образом, генитив при отрицании в XVI–XVII вв. прочно укоренился и преобладал не только в говорах Великой, но и Малой Литвы. Это подтверждают примеры из грамматики Сапунаса и Шульца 1973 г. и замечание о том, что с глаголами, содержащими отрицание, «лучше употреблять генитив» («elegantius Genitivum»):

Ничего не видел. Ты не переносишь всех. Я тебе не причиняю обиды и т. п. (SC 78).

2.4. Аккузатив с глаголами отрицательной формы проникал в письменные памятники XVI–XVII вв. главным образом из немецких и латинских источников. Сопоставив с оригиналами примеры из старых письменных памятников, процитированные Йонасом Палионисом (1967: 162), в которых отмечен аккузатив при отрицании, мы видим, что почти во всех случаях (за исключением одного) им переведен аккузатив немецкого языка, ср.:

nei siułà nei kurpiù dirṣà neimsíu BrB I Moz 14,23 – das ich... nicht ein faden noch einen schuch rimen nemen wil LB; tadda neimk augiwe su waikais V Moz 22,6 – so soltu nicht die mutter mit den jungen nemen LB; ghis man ne pasake warda sawa TEIS 13,6 – und er saget mir nicht wie er hiesse LB; nekentecziu wissus falschivus kellus RPs 119, 104 – Darumb hasse ich alle falsche wege LB.

Нет данных, которые подтверждали бы предположение Палиониса (ib), согласно которому в письменных памятниках Малой Литвы XVI–XVII вв. аккузатив здесь был обусловлен говором авторов. Однако в более позднее время, когда в результате колонизации и германизации состав населения Малой Литвы значительно изменился и возникла благоприятная почва для распространения синтаксических заимствований в живой речи, аккузатив при отрицании мог сильнее укорениться в южных аукштайтских говорах. Такое положение отражено в сочинениях Донелайтиса. Йонас Шукуѕ (1996: 52–53) обнаружил в «Временах» 20 примеров, в которых аккузатив непосредственно связан с переходными глаголами, содержащими отрицание (напр.: не хлебает суп VD 241; ещё не тронул поле VD 448), и ещё 35, где связь опосредована — через инфинитив глагола утвердительной формы (господские болезни терпеть мы не обязаны VD 31 и т. п.). С другой стороны, генитив, непосредственно зависящий от глагола отрицательной формы, отмечен лишь в четырёх примерах (напр.: девчонка не любит кровавых пёстрых юбок VD 351; долготы наступающей зимы не знаем RG 905); несколько больше примеров найдено с генитивом, зависимым опосредованно (пёстрых юбок надевать всё ещё не смеет VD 351; отрицал, что уже мог курить табак RG 243). Кроме того, аккузатив при отрицании здесь иногда употребляется и с теми глаголами, которые в других случаях сочетаются с генитивом при отрицании, ср.:

тот крестьянина ещё не знает VD 504; не зацветая, мир RG 878 – уже света не знали RG 735; ни сапог, ни башмаков ещё не знал RG 777; нам не дали волю ŽR 197 – никому не дали доброго слова ŽR 341 (Šukys 1996: 53).

Таким образом, область употребления аккузатива при отрицании в сочинениях Донелайтиса уже значительно расширилась, и это вполне понятно, если учесть, что в середине XVIII в. литовцы составляли лишь меньшинство жителей Толминкемиса (около 25%, по данным Юргиса Лебедиса 1977: 198), а в немецком языке в то время после глаголов с объектом в отрицательной форме уже последовательно употреблялся аккузатив (ср. Lockwood 1968: 10).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

25

2.5. Ещё более широкое употребление аккузатива после глаголов с отрицанием засвидетельствовано в сказках, опубликованных Йонасом Басанавичюсом и записанных преимущественно в южных западноаукштайтских и жемайтских говорах в конце XIX — начале XX в. По словам Янины Швамбарите (1998: 58), генитив употреблён здесь лишь в 10% примеров с объектными глаголами (более 1000 предложений с аккузативом и лишь около 100 — с генитивом). Учитывая, что в сборники Басанавичюса включены также тексты, записанные в других говорах, такое соотношение свидетельствует об исключительно широком распространении аккузатива, то есть о сужении употребления генитива в западноаукштайтских говорах. Август Шлейхер в своей грамматике также обратил внимание на распространение аккузатива с отрицательным глаголом. Это подтверждается и современными диалектологическими исследованиями. Отмечено, что чем ближе к бывшей границе Германии (ранее — Пруссии), тем сильнее укоренён аккузатив при отрицании, а дальше на северо-восток наряду с ним употребляется и генитив при отрицании (Senkus 1959).

В целом генитив после объектных глаголов с отрицанием сейчас преобладает во всех литовских говорах (за исключением уже упомянутых юго-западных аукштайтов), хотя в некоторых местах, особенно у жемайтов, наряду с ним употребляется и аккузатив. В литературном литовском языке правило о генитиве при отрицании наиболее обобщено. Тем не менее и здесь в случаях опосредованной связи (через инфинитивы глаголов утвердительной формы) допускается варьирование генитива и аккузатива (ср. Ulvydas, ред. 1965: 187–188; 1976: 23–24; Ambrazas, ред. 1997: 511; Oginskienė 1979; Piročkinas 1986: 186; Šukys 1998: 111, 202–203).

Данные старых письменных памятников и диалектов заставляют полагать, что генитив при отрицании утвердился в литовском языке задолго до появления письменности. Более широкому употреблению аккузатива при отрицании в письменных памятниках Малой Литвы и в южных западноаукштайтских говорах способствовало влияние немецкого языка.

2.6. Генитив при глаголах состояния с отрицанием противопоставлен номинативу подлежащего в соответствующих предложениях без отрицания. С генитивом при отрицании обычно связываются глаголы не быть, не остаться, а также выступающие в роли сказуемого инфинитивы не видеть, не слышать, не чувствовать и синонимичные им возвратные глаголы не видеться, не слышаться, не ощущаться:

Когда я рос, совсем никакой учёбы не было Rt (LKT 61); Если не будет наводнений (= pabagtuv(i)u), не останется ни дверей, ни окон SLNT (LKT 71); Отпустили до последнего ребёнка, ни одного не осталось Klk (ср.: кто остался — тот Мика Jnš); Дороги ещё не видно PG; Ямы — вот, а сарая не видать Nmč; Темно, ничего не видно TVR; Сегодня ветра не слышно Er; Хорошего пива попьёшь — в голове ничего не слышно PRNG; Бывало, рогов коров из клевера не видно Ds (ср.: Всё поле виднеется, как на ладони SKDT) (больше примеров см. Šukys 1998: 108–109).

Такие предложения с генитивом при отрицании имеют обобщённое значение безличного состояния. Отсутствие предмета или лица в определённом месте или при определённых обстоятельствах выражается личными предложениями с номинативом, ср.:

Здесь побыла, и снова её не стало Mžk – Валиуне однажды появилась и исчезла GršL.

Генитив при отрицании с глаголами состояния (как и с объектными глаголами) характерен и для письменных памятников XVI–XVII вв., ср.:

26 | VYTAUTAS AMBRAZAS

nera iô cõznai VEE 56₁₆ (Er ist nicht hie LB Mrk 16,6); ir nera ne wieno sutwerimo pokim io neregimo SP I 14₂₄–₂₅;

Такой же была и противопоставленность его значения номинативу, например:

У него нет ни вида, ни красоты / когда мы смотрели на него / не было у него облика, который пришёлся бы нам по душе VEE 214–215 (Ис 53,5) — Он не имел ни вида, ни красоты / мы видели его / но не было у него облика, который понравился бы нам LB.

2.7. В латышском языке засвидетельствованы те же типы употребления генитива отрицания: (a) объектные конструкции с генитивом, непосредственно зависимым от глагола: tās vietinas nezināju BW 3725 «того местечка не знал»; meitas naida neturēja 6513 «девушки не испытывали гнева» (Gāters 1993: 108–109); (b) с генитивом, косвенно зависимым — через инфинитив или причастие: irbju šaut nemācēja BW 30462 «куропаток стрелять не умел»; neviens sveicinātāja nebij redzējis pienākam «никто не видел, как подходит приветствующий» (Lepika 1954: 14); (c) субъектные конструкции, в которых генитив соотносится с номинативом: karstā zemēs ziemas nav «в жарких странах зимы нет» (Endzelins 1951: § 403. Подробнее о генитиве отрицания в латышском языке см. Lepika 1954; Bergmane e.a., red. 1959: 394; Gāters 1993: 107–110).

В латышских народных песнях генитив отрицания употребляется еще довольно регулярно. В дополнение, как и в литовском языке, встречаются также случаи употребления аккузатива отрицания (ср. smuku zygru najem «не бери красивого коня» Endzelins 1951: § 403). В период письменной традиции такой аккузатив как в разговорной, так и в письменной речи обнаруживает тенденцию к распространению, и сфера употребления генитива отрицания теперь уже значительно сузилась (ср. Lepika 1954: 44).

2.8. В славянских языках генитив отрицания широко употребляется с древнейших времен. Типы его употребления в древнецерковнославянском языке соответствуют тем, которые характерны для литовского и латышского языков и не обусловлены влиянием греческих оригиналов, например:

(a) błǫdite ne vědošte knigъ ni sly bžije Mt 22, 29 MAR «заблуждаетесь, не зная Писания (книг) и силы Божией» – πλανᾶσθε μὴ εἰδότες τὰς γραφὰς μηδὲ τὴν δύναμιν τοῦ θεοῦ N; vina ne imǫtъ Jn 2,3 ZOGR, MAR, ASS «вина нет» – οἶνον οὐκ ἔχουσιν N; (b) črьva bǫže naslědovati ne mogǫtъ EuchSin 89 a 20 «не могут наследовать Царства Божия» – βασιλείαν θεοῦ οὐ κληρονομήσουσιν (Večerka 1958: 188); (c) ne bě ima města v obiteli Lk 2,7 MAR, SAV, ASS «не было им места в гостинице» – οὐκ ἦν αὐτοῖς τόπος ἐν τῷ καταλύματι N; ne bě ima čeda Lk 1,7 MAR, ZOGR, ASS «не было у них ребенка» – οὐκ ἦν αὐτοῖς τέκνον N (Chodova 1980: 214–215).

Исследования свидетельствуют об автохтонном характере генитива отрицания на обширной территории славянских языков и о постепенном сужении его употребления в объектных конструкциях (особенно заметном в южных языках — болгарском, сербском и хорватском, словенском)¹⁵; с другой стороны, в субъектных кон-

¹⁵ Miklosich 1868–1874/4: 498–501; Vondrák 1928: 251–252; Večerka 1958; Hausenblas 1958: 114–120; Borkovskij 1968: 274–277; Stanislav 1973: 158–159; Chodova 1980: 214–221; об исчезновении генитива отрицания в русском языке см. Timberlake 1986: 354–355 и обширную библиографию Corbett 1986: 361–372.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 27

В конструкциях восточнославянские языки в некоторых случаях склонны обобщать генитив.

2.9. Употребление генитива с отрицательными глаголами вместо аккузатива или номинатива засвидетельствовано и в древнейших текстах германских языков — во фрагментах готской Библии. Примечательно, что обе разновидности генитива отрицания — объектный и субъектный генитив — здесь не зависят от греческих источников, например:

(a) ni habaida diupaizos airpas MRK 4,5 – οὐκ εἶχεν γῆν πολλήν «не имел глубокой земли»; (c) ni was im rumis Lk 2,7 «не было им места»; ni was im barne Lk 1,7 «не было у них детей» (Guchman 1958: 121), ср. 2,8 (c).

В более поздние периоды развития германских языков такое употребление встречается лишь в виде реликтов, например, древневерхненемецкое tū ni habis kiscīres «у тебя нет сосуда (для черпания воды)» Lockwood (1968: 10).

2.10. Хотя генитив отрицания является общим для балтийских, славянских и германских языков и представляет собой несомненно древнее явление, этого ещё недостаточно, чтобы относить его к индоевропейскому наследию. В примерах, отмеченных в греческом и индоиранских языках, генитив, зависимый от глаголов в отрицательной форме, очень близок к партитивному, например, греч. οὐ μὴ χροὸς εἴσατο N 191 «нигде не было видно кожи» (ср. Schwyzer, Debrunner 1975: 102).

Итак, важно обратить внимание на отношение генитива отрицания к несомненно унаследованному партитивному употреблению. В работах по исторической лингвистике это отношение трактовалось двояко. Одни исследователи считали генитив отрицания просто подвидом партитивного генитива (Miklosich 1868–1874: 498; Brugmann 1911: 611–613; Fraenkel 1928: 47–55; Schwyzer, Debrunner 1975: 102), другие лишь выводили его из партитива (Meillet 1934: 465; Endzelins 1951: 403)¹⁶.

Связь генитива отрицания с партитивным употреблением видна и на литовских примерах, в которых генитив существительного обозначает определённое вещество, массу (a) или, употребляясь во множественном числе, обозначает исчисляемые предметы (b):

(a) Копал всю ночь, а золота не нашёл MRC (ср. нашёл золота); Мы, не отведав пирога, домой не поедем KP (ср. отведав пирога); Не лей воды на порог! YL (ср. лей воды); (b) Идя, он не встретил людей VL (ср. встретил людей); Эта курица не несёт яиц VRN (ср. несёт яиц).

Такие примеры генитива отрицания непосредственно вписываются в уже рассмотренный в разделе 1.3.4 ряд генитивов со значением количества, на первой ступени которого находился бы так называемый генитив «количественного содержимого», обозначающий определённое (имел / взял мешок денег) или неопределённое количество (имел / взял немного денег), далее следовал бы партитивный генитив, обозначающий неопределённое количество (имел / взял денег), а третье место мог бы занимать генитив отрицания, обозначающий отсутствие количества (не имел / не взял денег, ср. нем. er hatte kein Geld, англ. he had no money), например: ты не возьмёшь этих денег BsPₙ 200. Так же соотносится с коли

¹⁶ Beje, buvo bandyta neiginio genityvą išvesti ir iš abliatyvo (žr. Potebnja 1958: 320–321; Peškovskij 1956: 296–297).

28 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

кими конструкциями и так называемый субъектный генитив отрицания, зависящий от глаголов состояния, ср.: в деревне было много людей / были люди / не было людей.

Развитие генитива отрицания из партитива Brugmann объяснял следующим образом: в случаях отрицания говорящий понимал, что никакая часть обозначаемого существительным целого не затронута действием: кто не видит леса, не видит ни одной части леса. Поэтому характерное для партитива выражение нетрудно перенести в сферу отрицания¹⁷. Связь партитивного значения с постулированным Романом Якобсоном «общим значением генитива» сходным образом объясняет Алан Тимберлейк (1986: 345): генитив обозначает определённую степень участия в действии, а в отрицательном предложении эта степень участия отрицается: участник вообще не участвует в действии. Однако теперь с партитивом можно связать лишь небольшую часть конструкций с генитивом отрицания, прежде всего упомянутые примеры типов (a) и (b). Возможно, конструкции такого типа когда-то были истоками генитива отрицания. Однако большинство конструкций отрицания в литовском, латышском, славянских и, по-видимому, готском языках уже нельзя отнести к партитивным, поскольку генитив в них не имеет количественного значения и обусловлен отрицанием. Особенно наглядно это проявляется в тех литовских предложениях, где при глаголах с отрицанием употребляется генитив существительных, обозначающих отдельные конкретные предметы, например:

Не бросай дороги ради тропинки (ср. брось дорогу); Ровня дереву, никогда не видит солнца (ср. видит солнце) (Другие примеры см. Jablonskis 1957: 236; 584–585; Balkevičius 1963: 187; Sirtautas, Grenda 1988: 107; Šukys 1998: 109–110).

Такой генитив противопоставляется аккузативу не по семантическому признаку (например, определённому количественному значению), а по синтаксическому правилу, требующему заменять аккузатив генитивом после переходных глаголов с отрицанием. Это правило действует независимо от лексических и семантических факторов: существительное получает форму генитива и тогда, когда при соответствующем глаголе в утвердительной форме употребление генитива вообще невозможно. Генитивом заменяются не только аккузативы, зависящие от валентности переходного глагола, но и обозначающие количество времени или пространства (пути), если они непосредственно связаны с глаголом с отрицанием, например:

Там я пробыл два дня — Там я не пробыл и двух дней; Путешествие длилось неделю — Путешествие не длилось и недели; Я прошёл половину пути — Я не прошёл и половины пути.

В предложениях с глаголами состояния генитив заменяет номинатив подлежащего, и предложение приобретает значение безличного состояния (ср. 2.6). Поскольку правило генитива отрицания имеет такой универсальный характер, оно прежде всего определяет выбор падежа и в уже упомянутых предложениях типов (a) и (b), где существительное обозначает вещество, массу или предметы счёта. Основное условие его действия лучше всего сформулировал Jablonskis (1957: 584), утверждая, что «сам этот родительный падеж должен быть тесно связан с отрицательной формой глагола

¹⁷ „Поскольку говорящий намеревается отрицать, что нечто происходит в отношении понятия, обозначенного существительным, у него легко возникает представление, что действием не затронута никакая часть целого, обозначаемого этим существительным; кто не видит леса, не видит ничего из него“ (Brugmann 1911: 611).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

29

формой». Между тем замечание Fraenkel о том, что генитив отрицания употребляется, когда на действие и его воздействие на объект смотрят более обобщённо и абстрактно, а аккузатив — когда речь идёт об отдельном конкретном случае (1928: 48), в большей степени применимо к славянским языкам, где область употребления генитива отрицания в объектных конструкциях значительно уже.

Синтаксическое правило генитива отрицания чётко отделило конструкции с глаголами в отрицательной форме от тех случаев, когда генитив мотивирован партитивным (неопределённо-количественным) значением. В ареале балтийских, славянских и по меньшей мере части германских языков это правило было обобщено и утвердилось, по-видимому, во времена древних контактов между этими языковыми группами. На древность этого явления в германских языках указывают готские тексты IX века, а в славянских — регулярное употребление уже в памятниках старославянского языка и постепенное сужение сферы употребления во многих славянских языках, зафиксированное в историческое время. Таким образом, здесь мы имеем одну из древних синтаксических общностей, связывающих балтийские, славянские и германские языки.

2.11. Следует отметить, что синтаксическое правило, требующее менять падеж, связанный с глаголом, в отрицательных предложениях, характерно также для эстонского, финского и других западнофинских языков. В отрицательных предложениях этих языков партитив употребляется как в «объектных», так и в «субъектных» конструкциях точно так же, как в балтийских языках, например: фин. mie heitä en tuntenut ‘я её не знал’; ole ketään pelastajia ‘нет спасителя’ (Larsson 1983: 77, 80). Западнофинский партитив, как и балтийский и генитив в других индоевропейских языках, широко употребляется и в неопределённо-количественном значении, однако в случаях отрицания его противопоставление аккузативу нейтрализуется на этом основании. Подробные исследования партитива в западнофинских языках показывают, что западные финны, вероятно, заимствовали из балтийских употребление этого падежа в отрицательных предложениях, как и для выражения неопределённого количества, вместе со многими лексическими заимствованиями во времена древних балтийско-финских языковых контактов (Larsson 1983: 2–3, 141–147). В современных типологических исследованиях партитив наряду с генитивом отрицания считается одной из синтаксических изоглосс, характерных для языков региона Балтийского моря (Koptjevskaja-Tamm, Wälchli в печати).

3. АБЛАТИВНОЕ ЗНАЧЕНИЕ

3.1. Аблативное значение (исходной точки и отделения) литовский генитив унаследовал от форм, употреблявшихся в далёкую индоевропейскую древность (преимущественно с *-ōd), которые в балтийских (как и в славянских, древнегреческом) языках примкнули к генитиву. Их первоначальным назначением, по-видимому, было обозначение исходной точки — предметов или лиц, от которых движутся, удаляются. Локативное значение этих форм было противоположно тому, которое позднее получили литовские постпозиционные локативы — иллатив и аллатив. В индоиранских языках, возможно, и в древнеиталийских эти формы обобщились как падеж аблатива с весьма неполной парадигмой. Возможно, что и основная форма аблатива основ на *o с *-ōd в упомянутых языках образовалась подобно литовскому иллативу, то есть путём присоединения в конце постпозиции *-(o/e)d, которая в данном случае имела противоположное — «центробежное» значение (ср. лат. de ‘из’, слав. otъ ‘из, от’). Поскольку эти аблативные формы слились с генитивом в балтийских языках уже в очень древние времена, их первоначальные значения не всегда отделяются от тех, которые издавна свойственны генитиву. Тем не менее в литовском языке ещё можно различить достаточно ясные следы аблативного употребления.

30 | VYTAUTAS AMBRAZAS

3.2. ЗНАЧЕНИЕ ИСХОДНОЙ ТОЧКИ, вероятно, бывшее прототипным, сохранилось в литовском языке в непродуктивных, архаизирующихся конструкциях, преимущественно с глаголом bėgti:

Vagies bėk ir pėdų Alks; Pirmo turgaus nebėk Lp (plg. Nuo pirmo kupčiaus nebėk LŠ); Netoli to bėges Vv (‘nedaug tesiskiria’).

Подобным образом и в старых письменных памятниках, например:

Wilko bebėginėdams užbegs Lokų B 1007 (т. ж. 160, 184, 435, 972); Tadeli ir S. Paw... ischbega ranku neprieteliu sawu WP 55₁₀₋₁₂; Idant hadnais butumbite ischbekti ta wissa kas turres buti WP 12₃₂.

Это значение генитив сохранил и в редких конструкциях с tekėti, tolti, а в старых письменных памятниках — также с gelbėti:

Teka upelis šaltinėlio, iš kraštų auga žalios nendreles Zp (LKŽₓᵥᵢᵢ 514); Ans savo namų nutolo Kv (plg. Nutolna vaikai nuo tėvų DŪNŽ (LKŽₓᵥᵢ 505); Tikim Iesu Christu kelusi (...) Smertis amszinas gelbejusisi Mž 244₅₋₆, 90₉₋₁₀ (śmierci wiecznej nas zbawil MCH 151, т. ж. 296₆₋₈); Wisu nepigumu gi gialtbesiu – Ze wszej trudności wybawię jego PK 80₁₆.

В латышском фольклоре также засвидетельствованы конструкции с соответствующим значением, ср.: Vilka, lāča tā nebēgu BW 13167/1 ‘волка, медведя так не боялся’; Kuras zemes es pārvedu (līgavu) 183 ‘(из) какой страны я привёз (невесту)’ (Gāters 1993: 111); kura pura tu izlīdi? 382 ‘(из) какой трясины ты вылез?’ (Endzelīns 1951: § 407).

В этих предложениях генитив присоединяется к глаголу как локальный падеж, синтаксически не обусловленный валентностью глагола. Подобным образом в древних индоиранских языках аблатив связывался с глаголами движения, например с ведийскими i- ‘идти’, dhāv- ‘бежать’, pat- ‘падать’, а также с каузативными: aj- ‘гнать’ (ókasah ‘из дома’), см. Delbrück 1893: 201. Однако такое употребление очень рано исчезло; уже в авестийском языке от него остались лишь следы, не получившие дальнейшего распространения. В гомеровском греческом засвидетельствованы генитивы со значением исходной точки и отделения при глаголах, обозначающих отступление от чего-либо, χαζομαι, χωρέω, εἴκω и т. п.; позднее они уступают место генитиву с предлогами (Schwyzer, Debrunner 1975: 91–92). Подобным образом в древнелатинском языке употреблялись аблативы с глаголами движения curro, fugio ‘бегу’, mitto ‘посылаю’, которые в классический период заменяются предложными конструкциями и лучше всего сохраняются лишь при названиях мест, например: Athenis proficisci ‘отправиться (из) Афин’ и т. п. (см. Krahe 1972: 105–106; Hofmann, Szantyr 1972: 102–103). Лишь остатки аблатива отделения при глаголах движения засвидетельствованы в древних памятниках славянских языков, ср. др.-рус. běži, duša, Vavilona ‘беги, душа, (от) Вавилона’¹⁸. В таком контексте ясно видно, что литовские конструкции, в которых генитив при непереходных глаголах имеет прототипичное значение исходной точки, являются частью общего наследия индоевропейской древности.

¹⁸ Plačiau apie abliatyvinės reikšmės genityvą slavų kalbose žr. Miklosich 1874: 451–454; Vondrák 1928: 246; Borkovskij, Kuznecov 1965: 466; Morozova 1968: 152–154.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

31

3.3. Значение отделения, очень близкое уже рассмотренному, проявляется в конструкциях, ставших синтаксическими архаизмами, с глаголами atsiskirti, likti, например:

От чего отделились закаты? RD 27; Если я переживу эту войну, то стану доктором ¹⁹.

Значение отделения сохранил и генитив с глаголом gintis (а также apsiginti, atsiginti), употребляемым в значении «защищаться», например:

Разве можно было защититься от собак этой палкой? ĖR; Не мог отбиться от этих пчёл RM.

В некоторых конструкциях, обозначающих отделение от определённого целого, генитив может пониматься также в количественном и партитивном значении, например:

Отделяешь щепотку ромашки, кладёшь в воду UPN (LKŽ_XII 931); Отрежь и мне кусочек хлеба; И я отрежу себе немного этого сала Jablonskis (1957: 590).

3.4. Близкое к отделению локальное значение генитив имеет в некоторых конструкциях с глаголом lenktis, когда тот означает «обойти по дуге, избегая встречи», например:

Ой, обходит, обходит ясное солнышко чёрные тучки KrvD 39; Навоза избегай не из страха, а из-за вони PND.

По-видимому, такие конструкции исторически обусловлены употреблением этого глагола без валентно обусловленного дополнения, ср.:

Не обходи стороной (= не иди по дуге), а то везде будешь обо что-нибудь спотыкаться Ds.

Однако теперь глагол lenktis чаще всего имеет обобщённое значение «избегать, остерегаться», а генитив выступает его обязательным дополнением, обозначающим то, чего избегают, например:

Так ты будешь избегать свекрови, как искорки огня JV 26,

так же и в старых письменных источниках:

Kas tadu linkiasi tu žodžiu – strėžę siė tych słów SP_II 55₃ (ср. kuris saugojasi visokiu žodžiu ib. 55_26–27).

Поскольку глагол vengti < *uengh- когда-то также означал «обходить», его сочетание с генитивом тоже могло быть обусловлено локальным значением падежа, которое впоследствии обобщилось. Возможные следы этого значения и его связь с «lenktis» можно усмотреть в таких предложениях:

¹⁹ Подобным образом и в примере Бреткуна с ap(i)plėšti: Jus appleschat manne mana waiku BrB I Moz 42,36, однако здесь возможно и влияние немецкого текста, ср. Ir beraubt mich meiner kinder LB.

32 | VYTAUTAS AMBRAZAS

Избегает, стороной бы прошёл DAUK (LKŽ_XVIII 710); (Волк) избегает людей, близко не подходит KLT; Христос... их избегает, не бежит BrP_II 74₅.

3.5. О том, как менялась связь генитива с глаголом вследствие обобщения значения, свидетельствуют и конструкции с глаголом трястись, древнее конкретное значение которого ‘дрожать’ послужило основой для общеязыкового (переносного) значения ‘избегать, защищаться, бояться’, например:

Боится она того старика SLN; Чего ты тут трясёшься от этой чарки? KRS.

Самостоятельно до сих пор могут употребляться и глаголы остерегаться, беречься в значении ‘быть осторожным’, например:

Теперь воры начали остерегаться JRK 95; Кто бережётся, того и Бог бережёт VL; Берегись, как бы не заболеть PLN (см. LKŽ_XII 182–183, 427).

Однако чаще эти глаголы употребляются с генитивом, обозначающим содержание психического состояния (внутреннего отстранения) (контентив), например: остерегаться / беречься воров (соседей, плохих людей) и т. п. (см. также Jablonskis 1957: 589–590).

Близкое к внутреннему отстранению значение генитив имеет и при глаголах, обозначающих состояния с отрицательной коннотацией (бояться, опасаться, испугаться, стыдиться, гнушаться и т. п.). Эти глаголы, как и остерегаться, беречься, защищаться, могут употребляться и самостоятельно, однако для определения содержания обозначаемых ими состояний (контентива) чаще всего необходим генитив, например: бояться / опасаться волков, испугаться грома, стыдиться девушек, гнушаться гостя (примеры см. Fraenkel 1928: 82–83; Valiulytė kn.: Ulvydas, red. 1976: 21; LKŽ_I 665, 790, 926; LKŽ_III 152). Первоначальное значение отделения просматривается и в соответствующих конструкциях латышского языка (с būties, bijāties, kaunēties), славянских языков (др.-церк.-слав. bojati se, styděti se + GEN.), греческого и других языков, тогда как в древних индо-иранских языках здесь употреблялся аблатив (например, с др.-инд. bhí- ‘бояться’, rej- ‘вздрагивать’).

При выражении внутреннего отстранения от чего-либо или содержания эмоционального состояния в современном языке генитив уже не сочетается с глаголом свободно, а обусловлен его валентностью; следовательно, связь генитива с глаголом синтаксически задана. Характер этой связи не меняет и возможное в некоторых случаях варьирование падежа, ср.: избегать должников / работы / соседей и избавляться от должников / работы / соседей. Разные падежи здесь являются просто синтаксическими вариантами, управляются глаголом и не меняют значения словосочетания (ср. Sližienė 1994: 359). То же можно сказать и о всё более распространяющихся предложных конструкциях, зависимых от многих упомянутых глаголов: избавляться от должников, остерегаться / беречься от воров, отречься от близких.

При некоторых глаголах эмоционального состояния (плакать, скорбеть, грустить и т. п.) генитив с контентивным значением приобретает оттенок причины и может употребляться параллельно с предложной конструкцией из-за + GEN.:

Ржёт конёк по кормушке, плачет сестрица по веночку JV I 122; Я помогу им плакать по братцу KRV 158; Буду скорбеть по батюшке много лет JD 140; не плачь по своей умершей жене Balč (LKŽ_VII 598).

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS | 33

Подобным образом генитив с древних письменных памятников сочетается и с глаголом juoktís, например:

Wiriausieghi Plebonų ūkės io tarp savęs BrB Mk 15,31 (die Hohen priester verspotteten jn vnternander LB); nesa kursai tatai girdes, manens ūkksis BrB I Moz 21,6 (denn wer es hören wird / der wird mein spotten LB); Schita jokessi brolio wedancio murinka BrP₁₉₀₁₅; Manęs nejúok LP (см. также Fraenkel 1928: 82; Palionis 1967: 155; LKŽᵢᵥ 420–421).

С этим глаголом наряду с генитивом, выражающим контентивное значение, с древних письменных памятников употребляются также датив и инструментал, тогда как в современном языке преобладают конструкции с предлогом iš, имеющим прототипическое значение исходной точки (то есть аблативное).

3.6. В древних письменных памятниках генитив сочетался с глаголом liauti(s), обозначающим завершение действия или удаление от чего-либо; сопоставление текстов с оригиналами показывает, что в некоторых случаях такое употребление могло поддерживаться и польским языком, например:

Перестань делать зло (на полях, вместо подчёркнутого Откажись от злобы) и делай добро BrB Ps 37,27 (Оставь зло и делай добро LB); И тогда оставишь ярость... гнев... отпустишь — и потому, оставив гнев... SP₁₃₆₁₆–₁₈; не оставляет = гнев WP 142a₇; избегай... дурных дел / пьянства и распутства DP 586₁₇–₁₈ (и... отказавшись от излишеств / обжорства и пьянства ³W 668); тело оставляет мои злые дела Mž 67₂ (чтобы я оставил мои злые дела MCH 127).

Как и другие уже упомянутые глаголы, liauti(s) с давних времён употребляется и самостоятельно, например:

Liove perkūnija RD 193 (LKŽᵥᵢᵢ 396); Kerschtas tawo brolio liausis BrB I Moz 27,44 (bis sich sein zorn widder dich von dir wende LB); thinai lowesi RubezSus BrB Joz 19,47 (vnd an den selben gehet die grentze... aus LB) (подробнее Ambrazas 1978: 35).

Аблативное значение генитива, связанного с этим глаголом, проявляется в параллельно употребляемой предложной конструкции с nuo, например:

Palausi nůg tawa darba Mž 388₉–₁₀ (Du solt von deim thun lassen ab Mch 450); Lauientims nůg ghreku ib 354₃, и т. п. (см. также LKŽᵥᵢᵢ 396).

3.7. Особое соотношение генитива и аккузатива сложилось в конструкциях с глаголами prašyti, klausti. В них генитив партитивного происхождения закрепился в значении запрашиваемого или спрашиваемого предмета, тогда как лицо, к которому обращаются с просьбой или вопросом, часто выражается аккузативом, например:

Prašáite tėvą lentos KLI; Klausk durnių proto.

Это различие значений генитива и аккузатива стало преобладающим в литературном языке, однако во многих диалектах лицо, к которому обращаются с просьбой или вопросом, также обозначается генитивом, ср.:

Aš prašiau Dievo per visą dieną ūkanotos naktelės BsO 66; Aš tavęs klausiu pinigų Ut.

34 | VYTAUTAS AMBRAZAS

Генитив наряду с аккузативом издавна широко употребляется и для обозначения лица, которому молятся, например:

io melsties BrP₁ 181, meldessi io 382; meldesi io (tais. iam) BrB JON 9,38 (Vnd betet jn an LB); Melsies Diewo Mt 4,10 (Du solt anbetten Gott LB; Dominum Deum adorabis VULG), ср. tassai Diewą melsis Job 12,4 (der wird Gott anruffen LB).

Подобным образом генитив сочетается с глаголом šaukti(s) в значении «усердно просить кого-либо»: kunego šauktis Sz; angelo šaukesi Mrk LTR; так же употребляется уже с начала письменной традиции, например:

Я искал вас / только вы не захотели DP 96₃₋₄ (Wohalem was / praŵi ³W 97₁₅).

Генитив лица, которого просят, о котором спрашивают или которому молятся, может иметь аблативное происхождение (ср. Fraenkel 1928: 71). Такое предположение подтверждают синонимичные предложения, в которых генитив употребляется с предлогом, указывающим на отделение, iš «из» (например: prašė iš kareivių duonos ALn), соответствующие предложные конструкции в родственных языках: славянских (с предлогом отъ), латинском (с ab, ex), греческом (с παρά), а также аблатив в древнеиндийских текстах (Speyer 1896: 15).

В целом аблативное значение генитива во многих случаях близко к партитивному, и провести четкую границу между конструкциями с этими значениями трудно. Возможно, совпадение форм со значением аблатива и генитива в балтийских языках помогло сохранить партитивное употребление генитива, которое рано сузилось в языках, превративших аблатив в отдельный падеж (например, в латинском языке)²⁰.

3.8. В современном литовском языке конструкции, в которых генитив сочетается с глаголами, обозначающими внутреннее отстранение, страх и другие состояния с отрицательной коннотацией, входят в ту же группу, что и конструкции, где генитив партитивного происхождения сочетается с глаголами laukti, norėti, trokšti, geisti, gailėti(s), pavydėti, klausytis и т. п.²¹ В этих случаях генитив обозначает содержание (контентив) внутреннего состояния, выраженного глаголом, является обязательным зависимым глагола и выполняет функцию дополнения. При пассивной трансформации он полностью соответствует аккузативу прямого дополнения, зависящему от переходных глаголов (ср. motinos bijomas / prašomas / laukiamas / geidžiamas svečias).

Таким образом, в конструкциях с генитивом аблативного значения обнаруживается то же направление развития, которое было отмечено при рассмотрении партитивных конструкций. Генитив, прежде имевший значение отделения, со временем также включается в сферу семантического и синтаксического притяжения глагола, утрачивает самостоятельное значение и становится управляемым глаголом падежом дополнения.

²⁰ Ср. взгляд Kuryłowicz на аблатив как на историческую основу партитивного генитива (1964: 189–190; 1977: 142–143).

²¹ О таких глаголах, управляющих генитивом в современном литовском языке, см. Senn 1966: 388–340; Valiulytė в кн.: Ulvydas, ред. 1976: 21–22; Šukys 1998: 89–93.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

35

ВЫВОДЫ

1. Семантическая мотивация выбора падежа, характерная для древнейших периодов развития индоевропейских языков, отражается в употреблении адвербиального генитива в литовском языке в партитивном (неопределённое количество) и аблативном (отделение) значениях.

2. Партитивное значение генитива в литовских диалектах и старых письменных памятниках сохранилось особенно хорошо. На основе этого значения генитив со многими объектными глаголами образует оппозицию аккузативу, а с глаголами состояния и его изменения — номинативу и выступает маркированным членом этой оппозиции.

3. Употребление партитивного генитива в литовском языке изменялось в двух основных направлениях: а) вместо генитива, ранее употреблявшегося наряду с аккузативом при глаголах некоторых семантических групп (обозначающих воспоминание или забывание, приглашение, сохранение, контакт с поверхностью предмета и т. п.), обобщился аккузатив; б) при глаголах, обозначающих стремление, желание, ожидание, поиск и т. п. или имеющих приставки со значением завершённости действия, обобщился генитив. В обоих случаях семантическая оппозиция падежей на основе партитивного значения нейтрализуется, а семантически мотивированный выбор падежа сменяется синтаксическим управлением.

4. С партитивным генитивом можно также связать употребление некоторых форм генитива, уже адвербиализировавшихся к настоящему времени и обозначающих время; оно свидетельствует о прежнем семантическом характере этого падежа.

5. Анализ партитивного генитива и так называемого генитива количественного содержания позволяет предположить не только синхронные, но и диахронические связи этих конструкций в глубокой древности индоевропейских языков и объяснить происхождение генитива с супином.

6. Употребление генитива в партитивном значении заложило историческую основу генитива отрицания. В литовском и латышском языках утвердилось синтаксическое правило, требующее заменять аккузатив или номинатив, связанные с отрицательным глаголом, генитивом. Это правило обобщилось и утратило семантическую (партитивную) мотивацию. Аналогичным образом генитив отрицания, выделившийся из партитивного, обобщился в славянских и отчасти германских языках. Таким образом, генитив отрицания можно считать древней синтаксической общностью, объединяющей балтийские, славянские и германские языки. Дальнейшее распространение генитива отрицания наблюдается в ареале западнофинских языков.

7. Аблативное (отделительное) значение, также унаследованное из эпохи индоевропейской общности, в литовском языке сохранилось слабее, чем партитивное. Его локальный характер очевиден в конструкциях с глаголами движения и близкого значения, превратившихся в синтаксические архаизмы, однако и в этой позиции генитив чаще всего употребляется с предлогами. Вследствие далеко зашедшего процесса десемантизации генитивы, обозначавшие отделение, во многих случаях превратились в дополнения, непосредственно зависящие от глаголов бояться, избегать, остерегаться, отряхиваться, прекращать и т. п. С точки зрения современного языка они примыкают к генитивам партитивного происхождения, связанным с глаголами, обозначающими ожидание, желание, стремление и поиск. Таким образом, в литовском языке (как и в латышском) сформировалась отдельная группа глаголов, управляющих генитивом дополнения.

СОКРАЩЕНИЯ

BrB – Biblia tatai esti Wissas Schwentas Raschtas на литовский язык переведено Янасом БРЕТКУНАС... В Кёнигсберге (1579–1590) (цит. по фотокопии рукописи).

36 | VYTAUTAS AMBRAZAS

BrP – Postilla tatai esti Trumpas ir prastas ischguldimas Evangelu... Перевод Янаса БРЕТКУНАСА... В Кёнигсберге... 1591.

BW – Barons, Kr. un WISSENDORFFS, H. Latwju dainas 1–6, Елгава и Петроград, 1894–1915.

DON – Сочинения Кристионаса Донелайтиса: PL – «Весенние радости», VD – «Летние труды», RG – «Осенние дары», ŽR – «Зимние заботы», PP – «Сказка Причкуса», LG – «Пир лисы и журавля»; цифры обозначают строки.

DUNŽ – VITKAUSKAS, V. Šiaurės rytų dünininkų šnektų žodynas, Vilnius, 1976.

LB – Biblia / das ist die gantze Heilige Schrifft по-немецки. Март. Лют. Виттенберг, 1549 и др. (цит. по Веймарскому изданию).

LE – Enchiridion. Малый катехизис для приходских пасторов и проповедников, Март. ЛЮ. Напечатан в Виттенберге, 1531 и др. (цит. по Веймарскому изданию 1910 г.).

LKT – Диалекты литовского языка. Хрестоматия, ред. Э. ГРИНАВЕЦКЕНЕ, К. МОРКУНАС, Вильнюс, 1970.

LKŽ – Словарь литовского языка 1–19, ред. Й. БАЛЬЧИКОНИС, Й. КРУОПАС, К. УЛЬВИДАС, В. ВИТКАУСКАС, 1941–1999.

LP – ЛЕРХИС-ПУШКАЙТИС, А. Lawweeschu tautas teikas un pasakas 1–7, Рига, 1891–1896.

MCH – MICHELINI, G. Martyno Mažvydo raštai ir jų šaltiniai, Vilnius, 2000. (Skaičiai žymi knygos puslapius, kuriuose pateikti cituojamų vietų šaltiniai.)

MG – Начальные основы литовской грамматики... Кристиана Готлиба МИЛЬКЕ... Кёнигсберг, 1800.

N – Новый Завет на греческом и латинском языках... подготовил Эберхард НЕСТЛЕ, Штутгарт, ⁶1921.

RP – Swietych slow á spraw Pańskich... Kroyiká álbo Postillá... 1556 (постилла М. Рея, цит. по оригиналу, хранящемуся в библиотеке Литовской академии наук).

RPs – Psalteras Dowido... перевод пастора Йонаса РЕХСЫ... полностью обновлён... Кёнигсберг... 1625 (цит. по фотокопии из библиотеки Вильнюсского университета).

SC – Краткое изложение литовской грамматики Теофила ШУЛЬЦЕНСА... Регенсбург... 1673 (цит. по грамматике Сапунаса и Шульца, подг. К. Эйгминас, Вильнюс, 1997).

³W – Малая католическая постилла... Издано Д. ЯКУБОМ ВУЙКОМ... В Кракове... 1590 (3-е издание «Малой постиллы» Я. Вуйека, цит. по фотокопии экземпляра Ягеллонского университета в Кракове).Малой постиллы

WP – Ischguldimas Evangeliv per wisws Mettvs... 1573 (анонимный Вольфенбюттельский постилль, цитируется по отрывкам, опубликованным В. Гайгалайтисом (Gaigalat 1900), и изданию Ю. Карацеюса 1995 г. с учетом исправлений Ю. Гелумбекайте (2000)).

Kitų šaltinių ir vietų vardų sutrumpinimai tokie pat kaip LKŽ ir Ulvydas, red. (1965–1976). Tarmių pavyzdžiai, žymimi tik LKŽ sutrumpinimais, yra paimti iš didžiojo Lietuvių kalbos žodyno spausdintų tomų ir Lietuvių kalbos institute esančios kartotekos.

LITERATŪRA

AMBRAZAS, V. 1978: Lietuvių kalbos vardininko su dalyviu (nominativus cum participio) struktūra ir raida. Lietuvių kalbotyros klausimai 18, 7–67.

AMBRAZAS, V. 1979: Lietuvių kalbos dalyvių istorinė sintaksė, Vilnius: Mokslas.

AMBRAZAS, V. 1995: Lietuvių kalbos bendraties konstrukcijų raida. Lietuvių kalbotyros klausimai 33, 74–109.

AMBRAZAS, V., red. 1997: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika, 3 leid., Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

BALKEVIČIUS, J. 1963: Dabartinės lietuvių kalbos sintaksė, Vilnius: Mintis.

BEHAGHEL, O. 1923: Deutsche Syntax 1, Heidelberg: Winter.

BENVENISTE, E. 1962: Pour l’analyse des fonctions casuelles: le génitif latin. Lingua 11, 10–18.

BERGMANE, A. e.a., red. 1959, 1962: Mūsdienu latviešu literārās valodas gramatika 1–2, Rīga: Latvijas PSR Zinātņu akadēmijas izdevniecība.

BORKOVSKIJ, V. I. 1968: Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Типы простого предложения, Москва: Наука.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

37

Borkovskij, V. I., red. 1968: Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Члены предложения, Москва: Наука.

Borkovskij, V. I., Kuznecov, P. S. 1965: Историческая грамматика русского языка, Москва: Наука.

Brugmann, K. 1911: Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen 2, Strassburg: Trübner.

Bulygina, T. V. 1959: О сочетаниях с родительным падежом в современном литовском литературном языке. Lietuvių kalbotyros klausimai 2, 90–108.

Chantraine, P. 1953: Grammaire homérique 2. Syntaxe, Paris: Klincksieck.

Chodova, K. I. 1980: Простое предложение в старославянском языке, Москва: Наука.

Corbett, G.G. 1986: The use of the Genitive or Accusative for the Direct Object of Negated Verbs in Russian: A Bibliography. Brecht, R.D., Levin, J.S., eds., Case in Slavic, Columbus, Ohio: Slavica Publishers, 361–372.

De Boel, G. 1988: Goal Accusative and Object Accusative in Homer. A Contribution to the Theory of Transitivity, Brussel: Paleis der Academiën.

Delbrück, B. 1893: Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen 1, Strassburg: Trübner.

Desnickaja, A. V. 1984: Сравнительное языкознание и история языков, Ленинград: Наука.

Endzelīns, J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība.

Endzelīns, J., Mülenbachs, K. 1928: Latviešu gramatika, Rīga: Valters un Rapa.

Euler, W. 1999: Das Supinum in Lateinischen und Baltisch-Slawischen und der altindische Infinitiv. Fragen zu deren indogermanischen Grundlagen. Res Balticae 5, 41–57.

Fraenkel, E. 1925: Zur baltoslavischen Grammatik. Kuhns Zeitschrift 53, 36–65.

Fraenkel, E. 1947: Sprachliche, besonders syntaktische Untersuchung des kalvinistischen litauischen Katechismus des Malcher Pietkiewicz von 1598, Göttingen: Vandenhoeck u. Ruprecht.

Fraenkel, E. 1928: Syntax der litauischen Kasus, Kaunas: Valstybės spaustuvė.

Gaigalat, W. 1900: Die Wolfenbütteler litauische postillenhandschrift aus dem jahre 1573. Mitteilungen der Litauischen Literarischen Gesellschaft 5, 1–57; 117–165; 231–247.

Gāters, A. 1993: Lettische Syntax. Die Dainas, hrsg. von Hildegard Radtke, Frankfurt a. M., Berlin e.a.: Peter Lang.

Gelumbekaitė, J. 1999: Die Verwendung von Kasus- und Präpositionalkonstruktionen in Jonas Bretkūnas’ Übersetzung des Lukasevangeliums, Zusammenfassung der Doktordissertation, Vilnius.

Gelumbekaitė, J. 2000: Wolfenbüttelio postilė, parengė J. Karaciejus, Vilnius: Žara, 1995. Archivum Lithuanicum 2, 173–194.

Girdenis, A., Žulys, V. 1973: [Rec.], Lietuvių kalbos gramatika 1 (1965), 2 (1971). Baltistica 9(2), 203–214.

Givón, T. 1984: Syntax. A. Functional-Typological Introduction 1, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins.

Grenda, Č. 1979: Apibrėžtumo / neapibrėžtumo požymių opozicija veiksmažodžių konstrukcijose su daiktavardžiu. Kalbotyra 30(1), 32–37.

Guchman, M. M. 1958: Готский язык, Москва: Издательство литературы на иностранных языках.

Haudry, J. 1977: L’emploi des cas en védique, Lyon: Editions l’Hermes.

Hausenblas, K. 1958: Vývoj předmětového genitivu v češtině. Praha: Československá Akademie Věd.

Hirt, H. 1934: Indogermanische Grammatik 6. Syntax I. Syntaktische Verwendung der Kasus und der Verbalformen, Heidelberg: Winter.

Hofmann, J.B., Szantyr, A. 1972: Lateinische Syntax und Stilistik, München: Beck.

Humbert, J. 1954: Syntaxe grecque, Paris: Klincksieck.

Jablonskis, J. 1935: Jablonskio raštai 4, red. J. Balčikonis, Kaunas: Švietimo ministerijos leidykla.

Jablonskis, J. 1957: Rinktiniai raštai 1, red. J. Palionis, Vilnius: Valstybinė politinės ir mokslinės literatūros leidykla.

Kazlauskas, J. 1968: Lietuvių kalbos istorinė gramatika, Vilnius: Mintis.

38 |

VYTAUTAS AMBRAZAS

KOPTJEVSKAJA-TAMM, M., WÄLCHLI, B. spausd. The Circum-Baltic languages: an areal-typological approach. Dahl, Ö., Koptjevskaja-Tamm, M. (eds.) The Circum-Baltic Languages: Their Typology and Contacts, Amsterdam–Philadelphia: John Benjamins.

KRAHE, H. 1972: Grundzüge der vergleichenden Syntax der indogermanischen Sprachen, Hrsg. von W. Meid, H. Schmeja, Innsbruck: Institut für Vergleichende Sprachwissenschaft der Universität Innsbruck.

KURYŁOWICZ J. 1949: Le problème du classement des cas. Biuletyn Polskiego Towarzystwa Językoznawczego 9, 20–43.

KURYŁOWICZ, J. 1964: The Inflectional Categories of Indo-European, Heidelberg: Winter.

KURYŁOWICZ, J. 1964a: On methods of internal reconstruction. Proceedings of the Ninth International Congress of Linguists, Cambridge Mass. August 27–31, 1962, La Haye: Mouton, 9–31.

KURYŁOWICZ, J. 1977: Problèmes de linguistique indo-européenne. Wrocław–Warszawa–Kraków–Gdańsk: Ossolineum.

KURZOVÁ, H. 1993: From Indo-European to Latin. The evolution of a morphosyntactic type, Amsterdam / Philadelphia: John Benjamins.

LABUTIS, V. 1994: Lietuvių kalbos sintaksė 1, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla.

LABUTIS, V. 1994a: Lietuvių kalbos sintaksė 2, Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla.

LARSSON, L.-G. 1983: Studien zum Partitivgebrauch in den ostseefinnischen Sprachen, Uppsala. (Acta Universitatis Upsaliensis, Studia Uralica et Altaica Upsaliensia, 15.)

LEBEDYS, J. 1977: Senoji lietuvių literatūra, Vilnius: Mokslas.

LEPIKA, M. 1954: Par objektu pie noliegta transitīva verba latviešu literārajā valodā. Valodas un literatūras institūta raksti 3, 5–45.

LOCKWOOD, W. B. 1968: Historical German Syntax. Oxford: Clarendon Press.

MAŽIULIS, V. 1970: Baltų ir kitų indoeuropiečių kalbų santykiai (Deklinacija), Vilnius: Mintis.

MEILLET, A. 1934: Introduction à l’étude comparative des langues indo-européennes, Paris: Hachette.

MEILLET, A., VENDRYES, J. 1952: Traité de grammaire comparée des langues classiques, Paris: Champion.

MIKLOSICH, F. 1868–1874: Vergleichende Syntax der slavischen Sprachen, Wien: Wilhelm Braumüller.

MOROZOVA, S. E. 1968: Родительный падеж. Сравнительно-исторический синтаксис восточнославянских языков. Члены предложения, Борковский, ред., 1968, 151–178.

NEUMANN, G. 1960: Zeitangebende Parenthesen im Hethitischen. Hartmann, H. und Neumann, H. Hrsg., Indogermanica. Festschrift für W. Krause, Heidelberg: Winter, 138–140.

OGINSKIENĖ, E. 1979: Galininko vartojimas vietoj neiginio kilmininko. Kalbos kultūra 35, 25–31.

OTRĘBSKI, J. 1934: Wschodnio litewskie narzecze twereckie 1, Kraków: Polska Akademja Umiejętności.

PALIONIS, J. 1967: Lietuvių literatūrinė kalba XVI–XVII a., Vilnius: Mintis.

PALIONIS, J. 1974: Supino vartojimas XVI–XVII a. lietuvių rašto paminkluose. Baltistica 10(2), 143–148.

PAULAUSKIENĖ, A. 1989: Gramatinės lietuvių kalbos vardažodžių kategorijos, Vilnius: Mokslas.

PEŠKOVSKIJ, A. M. 1956: Русский синтаксис в научном освещении, Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство.

PIROČKINAS, A. 1986: Jono Jablonskio kalbos taisymai, Kaunas: Šviesa.

PIROČKINAS, A. 1972: Dėl kilmininko ir galininko su bendratimi vartojimo tikslo aplinkybei reikšti. Baltistica 1 priedas, Vilnius, 131–134.

POTEBNJA, A. A. 1958: Из записок по русской грамматике 1–2, Москва: Государственное учебно-педагогическое издательство.

RENOU, L. 1952: Grammaire de la langue védique, Lyon–Paris: IAC.

RENOU, L. 1965: Remarques générales sur la phrase védique. Symbolae linguisticae G. Kuryłowicz, Wrocław–Warszawa–Kraków, 230–234.

SCHMALSTIEG, W. R. 1987: A Lithuanian Historical Syntax, Columbus, Ohio: Slavica Publishers.

SCHWYZER, E., DEBRUNNER, A. 1975: Griechische Grammatik 2. Syntax und syntaktische Stilistik, München: Beck.

LIETUVIŲ KALBOS ADVERBALINIS GENITYVAS

39

Senkus, J. 1959: Kai kurie ryškesnieji linksnių vartojimo atvejai pazanavykio kapsų tarmėje. Mokslų akademijos darbai, A ser. 2(7), 177–188.

Senn, A. 1966: Handbuch der litauischen Sprache 1. Grammatik, Heidelberg: Winter.

Sirtautas, V., Grenda, Č. 1988: Lietuvių kalbos sintaksė, Vilnius: Mokslas.

Sližienė, N. 1994: Lietuvių kalbos veiksmažodžių junglumo žodynas 1, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

Sommer, E. 1925: Vergleichende Syntax der Schulsprachen, Leipzig, Berlin: Teubner.

Speyer, J. S. 1896: Vedische und Sanskrit-Syntax, Strassburg: Trübner.

Stang, Ch. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo, Bergen, Tromsö: Universitetsforlaget.

Stanislav, J. 1973: Dejiny slovenského jazyka 4. Syntax 1, Bratislava: Vydavateľ’stvo Slovenskej Akadémie Vied.

Šukys, J. 1996: Dėl neiginio ir tikslo kilmininkų K. Donelaičio ‘Metuose’. Kalbos kultūra 68, 49–56.

Šukys, J. 1998: Lietuvių kalbos linksniai ir prielinksniai: vartosena ir normos, Kaunas: Šviesa.

Švambarytė, J. 1996: Apibrėžtumas ir neapibrėžtumas bei jų raiška. Kalbos kultūra 68, 39–48.

Švambarytė, J. 1998: Objekto galininko ir kilmininko linksnių kaita prie neiginio J. Basanavičiaus publikuotuose pasakojamosios tautosakos rinkiniuose. Lituanistica 3(35), 59–82.

Timberlake, A. 1986: Hierarchies in the Genitive of Negation. Brecht R.D., Levine J.S. (eds.). Case in Slavic, Columbus, Ohio: Slavica Publishers, 338–359.

Ulvy das, K. 1964: Vienaskaitos kilmininko prieveiksmėjimas ir prieveiksmiai su formantais -(i)o, -(i)os, -ės dabartinėje lietuvių kalboje. Lietuvių kalbotyros klausimai 7, 11–46.

Ulvy das, K., red. 1965, 1971, 1976: Lietuvių kalbos gramatika, 1. Fonetika ir morfologija, 2. Morfologija, 3. Sintaksė. Vilnius: Mintis (1–2), Mokslas (3).

Vaillant, A. 1977: Grammaire comparée des langues slaves 5, Paris: Klincksieck.

Valiulytė, E. 1995: Sintaksinė laiko raiška. Lituanistica 2(22), 68–81.

Valiulytė, E. 1995: Dabartinės lietuvių kalbos sintaksiniai sinonimai. Vietos, laiko ir priežasties raiška, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidybos institutas.

Večerka, R. 1958: Střídání zaporového genitivu se zaporovým akuzativem v staroslověnštině. Studie ze slovanské jazykovědy. K 70 narozeninám Františka Trávníčka, Praha: Státní Pedagogické Nakladatelství, 185–200.

Vidugiris, A. 1994: Dėl laiko kilmininko vartojimo lietuvių kalbos tarmėse. Baltistica 29(1), 60–64.

Vondrák, W. 1928: Vergleichende slavische Grammatik, Göttingen: Vandenhoeck und Ruprecht.

Zinkevičius, Z. 1966: Lietuvių dialektologija, Vilnius: Mintis.

Vytautas Ambrazas Lietuvių kalbos institutas Antakalnio g. 6, 2055 Vilnius, Lietuva [email protected]

Gauta 2001 05 01