ЗИГМАС ЗИНКЯВИЧЮС

Направления научных исследований: балтистика, история литовского языка, диалектология, ономастика.

СТРАННОСТИ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ В ЭПОХУ БОЛЬШЕВИЗМА. НЕСКОЛЬКО ЭПИЗОДОВ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

К концу Второй мировой войны все теоретики-языковеды, работавшие в области истории языка, покинули Литву и уехали на Запад, спасаясь от надвигавшегося большевистского террора. В Литве остались, по сути, только практики языка, важнейшим из которых был проф. Юозас Балчиконис.

Йонас Круопас и Юозас Сенкус — единственные двое из оставшихся, кто был способен преподавать в Университете теоретические дисциплины по литуанистике. Но большевики их преследовали и в конце концов совсем изгнали из Университета. После этого теоретический уровень лекций по литуанистике резко снизился.

Одним из важнейших «апостолов» большевизма в Литве, содействовавших изгнанию из Университета Ю. Круопаса и Ю. Сенкуса, был Станисловас Лазутка. Он родился в Сибири и был потомком ссыльных 1863 года. Осенью 1945 года он появился в Литве и поступил в Вильнюсский университет. Изучал историю. Он был моим однокурсником, поэтому я хорошо знал его уже тогда, тем более что мне из-за него пришлось немало пострадать. Сначала он плохо говорил по-литовски. Официально он именовался Stanislav Lazutkin. Ещё во время учёбы он работал преподавателем марксизма-ленинизма. Вскоре он стал парторгом Университета (будучи студентом!). С этого времени Stanislav Lazutkin вновь превратился в Станисловаса Лазутку.

Стремясь большевизировать и русифицировать Литву, привить всем литовцам большевизм как «веру», он действовал без оглядки и ни с кем не считаясь. Большое внимание он уделял высшей школе. Из неё он удалял всех преподавателей, чьи взгляды не были большевистскими. Вероятно, больше всего ему досаждали учёные-литуанисты. Он повсюду их преследовал.

С. Лазутке помогали «перекати-поле из широкой отчизны», такие как В. Кулешов и Валентин Неупокоев, некоторое время бывшие парторгами факультета и преследовавшие литовских преподавателей.

Многие приезжие обосновались в Литве, в Вильнюсском университете. Они и не думали учить литовский язык. Они преподавали марксистские дисциплины, разумеется, по-русски. Тогда студенты ещё почти не понимали этого языка. Экзамены принимали через переводчика-литовца, среди которых были порядочные люди. Об этом свидетельствуют их наставления студенту, сдававшему экзамен: «Ты рассказывай, что хочешь, а я переведу как надо».

Įžvalgos / Insights

345

ZIGMAS ZINKEVIČIUS

Были и такие приезжие, которые вроде бы выражали желание выучить литовский язык, но ничего путного из этого не выходило. Вот пример. Я получил «общественное поручение» обучить литовскому языку профессора Генри Габриеляна, прикатившего из Армении (говорят, его выслали за какие-то «отклонения» от партийного курса). Я взялся за это с энтузиазмом. Но после нескольких уроков профессор заявил, что уже достаточно хорошо знает литовский и больше на занятия ходить не будет. Вскоре после этого произошёл курьёзный случай. Дело в том, что Габриелян требовал, чтобы сдающий экзамен студент предъявил составленный им самим конспект трудов «корифеев» марксизма. Когда такой конспект показал литуанист Казис Пакалка, Габриелян, бросив взгляд на обложку тетради, принялся бранить Пакалку за то, что тот принёс конспект не свой, а другого студента по фамилии Сантаука. После этого случая на факультете долго посмеивались над знанием Габриеляном литовского языка.

Нет сомнений, что советская и русификаторская «деятельность» приезжих, руководимых Лазуткой, надолго затормозила развитие литуанистики (балтистики) в Литве.

Научная лингвистическая литература, издававшаяся за рубежом, поначалу почти не доходила до Литвы. Литоведческие книги, присылавшиеся из-за границы, попадали в так называемый спецфонд и становились практически недоступны исследователям.

Позднее мы получали некоторое количество балтистской литературы от западных балтистов, обычно от тех, кому удавалось получить разрешение и приехать на научные конференции в Литву. Литовцев среди них не было, поэтому зарубежная литовская литература, которая интересовала нас больше всего, почти совсем до нас не доходила. Исключения, конечно, случались. Находились смельчаки, которые посвящали себя этому святому делу. Расскажу об одном из них, с которым мне довелось много общаться.

Примерно с девяностых годов прошлого века ко мне на кафедру стали заглядывать западные туристы, посещавшие Вильнюс; они передавали изданные на Западе лингвистические книги, в том числе и литовские. Кто присылал эти книги, они не знали. Говорили, что получили их от незнакомого человека. Поскольку книги были очень ценными, чаще всего написанными литовцами-эмигрантами и крайне необходимыми нам, я чувствовал, что эту конспиративную передачу книг организует человек, хорошо разбирающийся в литовском языкознании. Лишь нескоро мне стало ясно, что это был Александрас Дундулис.

В 1983 г. он посетил Литву в составе группы литовцев из США. Я встретил его в аэропорту. Мне удалось на пару часов привезти его к себе домой (это было запрещено). Тогда у меня появилась возможность познакомиться с ним поближе. Позже мы встречались ещё не раз. Во время одного из визитов А. Дундулиса ко мне, желая отблагодарить его, я спросил, чего он больше всего желает. «Посетить могилу родителей в Тверечюсе» — таков был его ответ. Я обратился к тогдашнему министру иностранных дел Литовской ССР Витаутасу Зенкявичюсу, чья фамилия отличалась от моей всего одной буквой. Мы оба были уроженцами Укмерге, но не родственниками. Мы учились в одном классе. Он не окончил гимназию и стал видным большевистским деятелем. По моей просьбе он разрешил А. Дундулису съездить в Тверечюс, но потребовал, чтобы я сам отвёз его туда на своей машине и нигде не останавливался по дороге.

346

Acta Linguistica Lithuanica LXXI

Lietuvių kalbotyros bolševikmečiu keistenybės. Keli atsiminimų epizodai

В гостях в Чикаго (начало декабря 1985 г.). Сидят: Янина Зинкевичюте-Рупейкене, Александрас Дундулис, Стасе Вашкелене, Александрас Торнау; стоят (слева направо): Бронюс Квиклис, Зигмас Зинкявичюс, Гражуте Шлапелите-Сирутене, Юлия Швабайте-Гилене, священник-иезуит Юозас Вайшнис; с краю стоят София Елионене и др.

До кладбища мы добрались благополучно. Не могу забыть тронувшую меня тогда картину: Дундулис на коленях в грязи (моросил дождь) у могилы родителей, держащий комочек земли, взятый с могилы и завязанный в носовой платок.

Мимо проезжал трактор. Остановился рядом с нами. Это был сын уже умершего брата А. Дундулиса. Он предложил отбуксировать мою машину по раскисшей почве к родной хате Дундулиса, которой тот не видел больше 40 лет. Глаза Дундулиса блестели от радости. Я решил рискнуть. К счастью, мы не увязли. В дверях хаты нас встретила жена умершего брата Дундулиса; сильно взволнованная, она едва выговорила: «Ой, Иисусе, ой, Иисусе». — «Не Иисус, а Александрас», — спокойно сказал Дундулис. Нас усадили за стол. Собрались соседи. Они свято исполнили мою просьбу никому не рассказывать об этой встрече. Мы благополучно вернулись в Вильнюс. Никто не донёс.

Когда в 1985 г. я лечился после инфаркта, Дундулис очень заботился обо мне и присылал лекарства из США.

В конце того же года я должен был участвовать в Симпозиуме литовской науки и творчества в Чикаго. В аэропорту О’Хара меня встретил Дундулис с друзьями.

Įžvalgos / Insights

347

ZIGMAS ZINKEVIČIUS

Мне довелось побывать на праздновании его 75-летия. Меня тронул устроенный в его квартире, которую он снимал у друзей Тамулей, «уголок Зинкявичюсов», где был и отдел МиМи (моих внуков Миндаугаса и Милдуте). Dundulis стал своеобразным членом нашей семьи. С началом национального возрождения Dundulis не мог сдержать радости и постоянно звонил мне. После того как Верховный Совет под руководством Витаутаса Ландсбергиса (позднее названный Восстановительным сеймом) провозгласил восстановление независимости Литвы, в тот же вечер в моей квартире зазвонил телефон. Dundulis поздравлял нас и говорил, что счастлив дожить до этого часа — самого радостного в своей жизни. «Теперь я могу спокойно умереть», — едва произнес он слабым голосом больного человека.

Александрас Dundulis

А. Dundulis вскоре после этого умер в Чикаго. Инженер Арвидас Тамулис исполнил его последнюю просьбу — привёз урну с прахом покойного, которую мы похоронили в могиле его родителей. Эту урну он изготовил сам ещё до национального возрождения: шкатулка в форме книги с надписью «Боже, спаси Отечество Литву».

В отдел рукописей Вильнюсского университета я передал рукописное и прочее наследие А. Дундулиса, присланное мне из Чикаго.

В последний раз я посетил могилу А. Дундулиса в Тверечском крае 18 октября 2003 года вместе с членами вильнюсского клуба Швенчёниса.

Александрас Dundulis всю жизнь тихо трудился, выполняя исключительно значимую работу. Он не искал известности. Для литуанистики он сделал не меньше, чем те, чьи имена широко известны.

Организуя у нас распространение литературы, запрещённой при власти большевиков, он проявил необычайную изобретательность. Как книготорговец епископа Валанчюса. Полная конспирация! Полученную литературу показывали редко и немногим. Только в случае крайней необходимости. Но она принесла литуанистике огромную пользу. Литовских языковедов, отрезанных от мира, он снабжал издававшейся в эмиграции литературой по литуанистике, особенно по языкознанию, которая была для нас тогда дороже золота.

Поступило 14 октября 2014 г.

ЗИГМАС ЗИНКЯВИЧЮС

Юстинишкю 41-24, LT-05127 Вильнюс, Литва

[email protected]

348

Acta Linguistica Lithuanica LXXI