LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, VI

LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

СРАВНИТЕЛЬНОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И ЗАДАЧИ СОВЕТСКОЙ ЛИТОВСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

K. KORSAKAS

Широко известен огромный международный интерес филологов к литовскому языку, проявившийся уже с самого начала возникновения сравнительно-исторического языкознания. Более полутораста лет, начиная с основоположника компаративистики Ф. Боппа, многие выдающиеся языковеды как на Западе, так и в славянских странах посвятили немало своих трудов изучению литовского языка и родственных ему балтийских языков. Среди этих языковедов мы видим такие светила науки о языке, как А. Шлейхер, Ф. Фортунатов, А. Лескин, В. Томсен, А. Бецценбергер, И. Бодуэн де Куртенэ, А. Потебня, Ф. де Соссюр, А. Мейе, Я. Зубатый, Х. Педерсен, Н. ван Вейк, В. Пизани и др.

Нет необходимости здесь напоминать, что библиография международной литуанистической филологии сегодня насчитывает уже несколько десятков тысяч публикаций различного объема, как нет необходимости и указывать, почему литовский язык заслужил такое огромное внимание в международном языкознании. Это всем достаточно хорошо известно, особенно в том, что касается более раннего и довоенного времени.

К сожалению, нам значительно меньше известно о состоянии международной литуанистической филологии в послевоенные годы. Не претендуя на то, чтобы дать исчерпывающий обзор этого положения, — это задача отдельного труда, который в ближайшем будущем должны выполнить наши языковеды-специалисты¹, — здесь хотелось бы лишь отметить некоторые важные моменты ее нынешнего развития и подчеркнуть актуальные задачи, стоящие сегодня в этой области перед нашими советскими филологами

¹Достаточно подробный библиографический обзор литуанистических и балтистических работ, опубликованных в период 1945—1955 гг., — правда, преимущественно посвященных балто-славянским языковым связям, — представил В. Топоров (см. В. Н. Топоров. Новейшие работы в области изучения балто-славянских языковых отношений. — Вопросы славянского языкознания. Выпуск 3, М., 1958, стр. 134—161). Некоторые из опубликованных литуанистических и балтистических работ упоминаются также в обзоре по общему и сравнительному языкознанию, опубликованном в 1953 г. итальянским языковедом В. Пизани (см. перевод в сборнике Общее и индоевропейское языкознание. М., 1956, стр. 83—199), а также в книге советского языковеда Т. Дегтеревой о современном сравнительном языкознании (Т. А. Дегтерева. Пути развития современной лингвистики, 1, М., 1961, 215 стр.; 2, М., 1962, 213 стр.) и в труде другой советской языковеда А. Десницкой, правда, уже несколько устаревшем, об исследованиях родства индоевропейских языков (А. Десницкая. Вопросы изучения родства индоевропейских языков. М., 1955, 332 стр.).

5

а также вообще представителям гуманитарных наук. Особенно важно поговорить об этом в связи с V Международным съездом славистов, в программе которого предусмотрены доклады, затрагивающие и некоторые проблемные вопросы изучения литовского языка, в особенности исторического развития балто-славянских языковых отношений.

Если в первые послевоенные годы исследования литовского языка и связанных с ним проблем сравнительного языкознания среди языковедов других народов несколько сократились, то в последнее десятилетие в этой области вновь наблюдается явное оживление. Прежде всего следует отметить, что этому оживлению немало способствовала и продолжает активно способствовать большая группа русских советских языковедов, таких как С. Бернштейн, В. Топоров, О. Трубачёв, Ф. Филин, Б. Горнунг, П. Черных, В. Иванов и др. Именно благодаря их усилиям и новым опубликованным трудам сегодня в советском языкознании вновь возродилось использование материала литовского и вообще балтийских языков, почти полностью исчезнувшее в период господства марризма.

Русские советские языковеды, особенно их молодое поколение, сегодня вновь возрождают и успешно продолжают старые традиции русской филологии, когда литовский язык специально изучался такими выдающимися языковедами, как Ф. Фортунатов, А. Шахматов, Г. Ульянов, А. Потебня, В. Поржезинский, а его факты широко использовались для решения проблем как общего сравнительно-исторического языкознания, так и особенно балто-славянских языковых отношений, этногенеза балтийских и славянских народов и других языковых и исторических вопросов.² Сегодня в советском русском языкознании мы вновь видим возвращение как к решению этих проблем, так и к использованию фактов литовского языка при их решении.

Это наглядно видно хотя бы из курса сравнительной грамматики славянских языков проф. С. Бернштейна, который он читал в 1952—1954 гг. в Московском университете. Автор курса подчеркивает, что «балтийские языки имеют первостепенное значение для сравнительной грамматики славянских языков. Это одинаково признают как сторонники теории балто-славянского праязыка, так и ее противники»³. И в другом месте еще более категорично: «Факты балтийских языков чрезвычайно важны для освещения истории праславянского языка (праславянского языка). Данными балтийских языков широко пользуются все языковеды. Значение данных балтийских языков для славистов определяется также необычайной архаичностью этих языков»⁴.

С этими утверждениями советского языковеда перекликается мнение выдающегося болгарского языковеда, академика В. Георгиева о значении литовского языка для индоевропеистики в целом. В своем труде «Исследования по сравнительно-историческому языкознанию», рассматривая проблему происхождения и прародины индоевропейских языков, В. Георгиев пишет: «В Европе мы сегодня находим самый архаичный из всех существующих индоевропейских языков — литовский. Это объясняется тем, что литовский язык развивался самостоятельно…

²См. J. P a l i o n i s. Rusų kalbininkų indėlis į lituanistiką. V., 1963, p. 74.

³ С. Б. Б е р н ш т е й н. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961, стр. 28.

⁴Там же, с. 37.

-6

в пределах своей прародины (или вблизи от нее) и испытывала влияние только ближайших родственных языков — славянских и германских — и лишь в очень незначительной степени — финно-угорских языков. Этот факт имеет значение для определения прародины индоевропейских языков⁵. Следует отметить, что упомянутый труд В. Георгиева составляют его несколько расширенные лекции, прочитанные осенью 1956 г. на филологическом факультете Московского университета.

Итак, можно сказать, что значение литовского и других балтийских языков (латышского и древнепрусского) для славистики и вообще для всей индоевропеистики в последнее время вновь было настойчиво подчеркнуто в университете столицы Советской страны — крупнейшем центре советской науки. Вместе с тем следует отметить, что авторы обоих упомянутых трудов не только декларировали значение этих балтийских языков, но и широко использовали их данные при рассмотрении вопросов, решаемых в своих трудах⁶.

То же мы видим и в недавно появившемся интересном труде известного русского советского языковеда проф. Ф. Филина «Образование языков восточных славян»⁷. Его автор, рассматривая проблемы балто-славянских языковых связей и этногенеза и характеризуя историческое формирование языка восточных славян, также во многих случаях опирается на литовские или балтийские этимологии, приводит множество примеров из литовского и латышского языков, одновременно раскрывая и не один новый момент в предыстории балтийских племен.

Наконец, следует упомянуть еще одну важную, действительно новаторскую по своим результатам работу — исследование лингвистов младшего поколения русских советских В. Топорова и О. Трубачева «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья»⁸. В этой работе, появление которой отметила и наша республиканская печать, рассматриваются с языковой точки зрения названия притоков верхнего Днепра и установлено около 800 гидронимов балтийского происхождения. Для обоснования своего анализа авторы исследования использовали богатый материал литовской топонимики и гидронимики, а также целый ряд литовских этимологий. Хотя некоторые из этих этимологий и спорны, а отдельные утверждения лишь гипотетичны, в целом это исследование дает достаточно прочные основания отодвинуть территорию расселения древних балтийских племен значительно дальше на восток (даже до бассейна реки Сейм), чем это делалось до сих пор, и тем самым позволяет совершенно иначе трактовать отношения балтийских племен в доисторические времена не только со славянами и финно-уграми, но даже и с иранцами, прямые связи которых с балтами обычно всегда отрицались учеными.

⁵ В. И. Георгиев. Исследования по сравнительно-историческому языкознанию. М., 1958, стр. 247.

⁶ Так, в труде С. Бернштейна имеется 180 случаев, а у В. Георгиева — 90 случаев, когда оперируют конкретными фактами литовского языка, не говоря уже об общих теоретических рассуждениях, предположениях и утверждениях, касающихся литовского языка и языковых связей литовцев и вообще балтийских племен в доисторические времена со славянами, германцами и другими индоевропейскими народами.

⁷ Ф. П. Филин. Образование языка восточных славян. М., 1962, 292 стр.

⁸ В. Н. Топоров, О. Н. Трубачев. Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья. М., 1962, 270 стр. Резюме этой работы, в особенности ее литуанистической части, составляет статья тех же авторов «Балтийские гидронимы Верхнего Поднепровья», опубликованная в 1961 г. в IV томе «Вопросов литовского языкознания» (с. 195—218).

7

Упомянутые труды, появившиеся в Советском Союзе в период 1958—1962 гг., а также целый ряд более крупных и небольших исследований и статей (среди их авторов, кроме русских, встречаются представители и других советских народов, а также зарубежные языковеды), опубликованных в этот период в советской филологической периодике⁹, не только вернули литовскому языку значимое звучание в возродившемся советском сравнительно-историческом языкознании, но и вновь с особой актуальностью выдвинули проблемы балто-славянского праязыка и прародины.

Особенно оживленное обсуждение и даже страстные споры эти проблемы вызвали накануне и во время IV Международного съезда славистов, состоявшегося в 1958 г. в Москве¹⁰, и можно ожидать, что не меньшее внимание им будет уделено и на V Международном съезде славистов, который состоится в этом году в Софии.

Проблема балто-славянского праязыка и прародины в последнее время вновь стала, пожалуй, одной из наиболее актуальных и широко обсуждаемых проблем сравнительно-исторического языкознания в международном масштабе. Помимо советских языковедов, этой проблеме уделяют особенно большое внимание многие видные современные польские языковеды, историки и археологи — Т. Лер-Сплавинский, Е. Курилович, Е. Отрембский, Е. Сафаревич, К. Мошинский, Е. Костшевский, К. Яжджевский, К. Тыминский и др. Особого внимания заслуживают появившиеся в первые послевоенные годы труды акад. Т. Лер-Сплавинского («О происхождении и прародине славян» и «Праславяне», оба 1946 г.), основные положения которых автор позднее повторил в своих статьях, опубликованных также в советской печати¹¹. Исключительное значение имеют труды Е. Куриловича, в которых гипотеза балто-славянского праязыка обосновывается близостью интонационных систем балтийских и славянских языков. Многолетние исследования Е. Куриловича в этой области, внесшие немало нового и в освещение исторического развития акцентологии литовского языка, были обобщены уже в послевоенные годы в его капитальном труде об ударении в индоевропейских языках, выходившем дважды (в 1952 и 1958 гг.), и в некоторых его статьях¹².

Следует отметить, что вопросы общности балто-славянской акцентологии и интонационных систем в последнее десятилетие получили более или менее подробное рассмотрение в целом ряде недавно появившихся трудов, исследований и монографий как в славянских странах, так и в странах Запада, которые по существу

⁹ Žr. „Вопросы филологии“, „Вопросы славянского языкознания“, „Славянская филология“; „Ученые записки института славяноведения“ ir kt.

¹⁰ Žr. „Вопросы языкознания“, 1958, № 1, стр. 36—35; taip pat Сборник ответов на вопросы по языкознанию (к IV Международному съезду славистов). М., 1958, стр. 152—174. Čia šiuo klausimu pareiškė savo nuomonę: T. Lēr-Splavinskis (Krokuva), L. Bulachovskis (Kijevas), K. Janačekas (Praha), K. Treineris (Gracas), S. Bernšteinas (Maskva), P. Trostas (Praha), V. Kiparskis (Vakarų Berlynas), M. Budimiras (Belgradas), I. Lekovas (Sofija), V. Er-nitsas (Tartu), V. Georgijevas (Sofija), E. Dikemanas (Bernas).

¹¹ См. Балто-славянская языковая общность и проблема этногенеза славян. — Вопросы славянского языкознания, вып. 3. М., 1958, стр. 5—14. Подробный обзор трудов Т. Лер-Сплавинского о праславянском языке и прародине, опубликованных в 1946—1955 гг., был сделан проф. В. Фалькенханом (см. «Zeitschrift für Slavistik», 1956, № 2, с. 49—88).

¹² Žr. jo str. „О балто-славянском языковом единстве. — Вопросы славянского языкознания, Вып. 3, 1958, стр. 15—49.

8

изменяет традиционные взгляды в этой области и обосновывает их совершенно новыми принципами. Работы последних лет в этой области настолько значительны и новаторски, что, по словам немецкого языковеда Р. Айцетмюллера, можно говорить о «периоде расцвета исследований связей балто-славянского ударения и интонаций (Akzent- und Intonationsverhältnisse)»¹³.

Рассматривая проблему балто-славянского праязыка как специально, так и в контексте других проблем индоевропеистики, многие западные языковеды в последние годы так или иначе затрагивали вопросы балто-славянских языковых отношений, их предыстории, миграции и этногенеза.

Не претендуя на полноту, упомянем хотя бы наиболее важные работы в этой области. Это исследование известного норвежского слависта-лингвиста Х. Станга о славянском и балтийском глаголе (1942) и некоторые его более поздние работы о славянском и балтийском ударении; это обзорная работа недавно скончавшегося известного немецкого лингвиста Э. Френкеля о балтийских языках и их отношениях с другими индоевропейскими языками (1950), а также его этимологический словарь литовского языка, содержащий немало материала для освещения языковых связей литовского и славянских языков; это, наконец, двухтомная сравнительная грамматика славянских языков знаменитого французского языковеда А. Вайяна (1950, 1958), в которой значительное место отведено и проблемам балто-славянского праязыка. Следует упомянуть также различные работы недавно скончавшегося выдающегося немецкого лингвиста М. Фасмера, норвежца К. Фалька, француза Р. Смитлейна, связанные со славянскими и балтийскими языками, в том числе с изучением литовской топонимики и гидронимики, литовских географических названий и личных имен; они дают много нового для освещения процесса славянизации литовской топонимики и в целом балто-славянских связей в доисторический период и исторические времена.

Мы не ставим здесь перед собой задачу ни обозревать, ни оценивать весьма разнообразные и нередко резко противоречивые решения проблемы балто-славянских языковых связей, предлагаемые в названных работах, а тем более — предлагать тот или иной аспект решения этой проблемы. Это должно быть задачей наших специалистов-языковедов. Однако нельзя не высказать по этому поводу нескольких замечаний и пожеланий, тесно связанных с дальнейшим развитием советской литуанистики и непосредственными задачами наших филологов.

Упомянутые выше весомые работы последних лет вновь, в том или ином отношении, выдвигают давно — уже несколько десятилетий — обсуждаемую проблему балто-славянских языковых связей, которая имеет существенное значение и для советской литовской филологии. Не может пройти мимо этих работ — некоторые из них уже получили широкий международный резонанс и влияют на дальнейшее развитие сравнительного языкознания в целом — ни один современный литуанист, будь то специалист-языковед или вообще гуманитарий. Ведь в этих работах широко используется материал литовского языка, на основе которого нередко делаются далеко идущие не только филологические, но и исторические, этнические, археологические обобщения и выводы. Проверить научную обоснованность этих выводов и обобщений на основе литовского материала

¹³ R. Aitzetmüller. Das baltoslavische Akzent- und Intonationssystem. Grundzüge und Grundprobleme, dargestellt nach dem heutigen Stand und Forschung. „Die Sprache“ VIII. Bd., 1. Heft, 1962, p. 46—58. Straipsnyje duodama kritinė šio klausimo ir jį liečiančių naujausių darbų apžvalga.

9

должна быть непосредственной обязанностью наших литуанистов.

Как показывает практика, даже в трудах квалифицированных зарубежных ученых при использовании фактов литовского языка иногда встречаются грубые неточности и ошибки, возникающие либо из-за недостаточного знания нашего языка, либо из-за опоры на устаревшие источники, либо просто вследствие некоторой субъективности. Особенно часто встречаются случаи, когда предлагаются малоубедительные этимологии, среди которых бывают прямо-таки курьезные. В качестве яркого примера такого случая можно привести этимологическое объяснение топонима Sūduva, предложенное известным польским историком и языковедом М. Рудницким¹⁴. Разве не дело чести наших советских языковедов — своевременно замечать и должным образом исправлять подобные, не всегда возникающие по доброй воле, неточности?! К сожалению, пока это делается очень редко и недостаточно решительно.

Еще более ответственная задача наших филологов и вообще всех литуанистов — не оставаться в стороне от важных проблем, решаемых советской и международной наукой о языке, которые непосредственно касаются литовского языка и прошлого литовского народа, а, напротив, высказывать свое мнение о том или ином решении этих проблем, обоснованное литуанистическим материалом, новейшими данными литовского языкознания и историографии.

А ведь за советские годы накоплено чрезвычайно много такого нового материала: при подготовке большого «Словаря литовского языка» и пополнении его картотеки, при исследовании литовских диалектов и литовской топонимики, а также в ходе археологических раскопок и этнографических экспедиций. Весь этот исключительно ценный материал, нередко дающий совершенно новые данные для решения до сих пор остающихся нерешенными вопросов балтистики и славистики, следует как можно скорее вводить в научный оборот и как можно шире использовать при решении языковедческих и историографических проблем общесоюзного и международного значения.

Возьмем хотя бы ту же проблему балто-славянского праязыка и прародины, по поводу которой сегодня ведутся столь острые дискуссии как в советском, так и в зарубежном языкознании.

Как известно, в последнее время обозначились три основных направления в решении этого вопроса. Сторонники одного из них придерживаются мнения, что балто-славянский праязык существовал, и пытаются объяснить общие черты балтийских и славянских языков на основе его реконструкции. Эту гипотезу сегодня поддерживает большинство упомянутых выше польских ученых, а также такие языковеды, как А. Вайян, В. Георгиев и др.

Сторонники второго направления, начало которому положил еще А. Мейе, напротив, доказывают, что в древности не существовало ни балто-славянского праязыка, ни какого-либо особого балто-славянского языкового единства. Согласно этой точке зрения, которую в последнее время, пожалуй, наиболее категорично отстаивает А. Зенас, балтийские и славянские языки выделились из индоевропейского языкового единства (языковая общность, wspólnota, Gemeinschaft) независимо друг от друга и

¹⁴ M. Rudnicki. Prasłowianszczyzna Lechia-Polska. II t., 1961, p. 36—37. Dėl šios M. Rudnickio etimologijos klaidingumo žr. „Lietuvių kalbotyros klausimai“, VI t., p. 323—325.

10

далее развивались параллельно, лишь в отдельные исторические периоды вступая в определённые контакты, прерывавшиеся, притом на длительное время.

Наконец, третью позицию в объяснении языковых отношений балтов и славян занимают те учёные, которые, не соглашаясь с крайними точками зрения, полагают, что ещё в пределах первоначальной индоевропейской языковой общности сформировалась отдельная группа племенных диалектов. Эти диалекты, не будучи полностью изолированными от других соседних индоевропейских диалектов, были связаны между собой определёнными сходствами. Не сливаясь в один язык, они в своём историческом развитии пережили множество общих изменений и моментов тесного взаимодействия (сообщность, Verkehrsgemeinschaft). К этой группе родственных диалектов принадлежали предки прабалтийских и праславянских языков. После окончательного распада индоевропейской языковой общности (предполагается, что это произошло в III тысячелетии до нашей эры) из этой группы диалектов выделились прабалтийский и праславянский языки, которые ещё долго оставались близкими друг другу именно благодаря общности, унаследованной от упомянутой группы племенных диалектов. Эта общность в конце концов полностью исчезла бы, если бы прабалты и праславяне утратили всякую связь друг с другом и оказались в разных природных или языковых областях. Но этого как раз не произошло, и географические и исторические контакты между балтами и славянами — хотя, возможно, в прошлом и с довольно длительными перерывами — сохранялись до наших дней. Поэтому сторонники этой точки зрения обычно говорят не о прабалто-славянском языке, а о балто-славянской эпохе или балто-славянском языковом союзе и т. п. Эту точку зрения, одним из основоположников которой был Я. Эндзелин, сегодня представляют Э. Френкель, Х. Штанг и некоторые другие западные лингвисты, а в последнее время её поддерживают такие советские филологи, как С. Бернштейн, Ф. Филин и др.

Не считая себя компетентным судить, какая из этих трёх точек зрения ближе всего к исторической истине, хочу здесь лишь заметить, что от того или иного подхода к проблеме предыстории языковых отношений балтов и славян во многом зависит и то, как решается ряд вопросов литуанистической филологии, и даже оценка значения самого литовского языка в связи с этой проблемой. Так, академик В. Георгиев не раз утверждал, что «балтийский и славянский языки настолько близки друг к другу, что консервативный в фонетическом и морфологическом отношении литовский язык в известной степени может заменить не засвидетельствованный праславянский язык»¹⁵. С этим категорическим утверждением болгарского лингвиста некоторые советские языковеды открыто выражают несогласие. Например, С. Бернштейн говорит, что В. Георгиев в этом отношении «заходит очень далеко», преувеличивая значение литовского языка для реконструкции праславянского¹⁶, а Ф. Филин прямо заявляет, что это утверждение В. Георгиева — «скорее догмат веры, чем вывод, основанный на исторических исследованиях»¹⁷.

¹⁵ В. Георгиев. Исследования по сравнительно-историческому языкознанию. М., 1958, стр 221; tai pat — Сборник ответов на вопросы по языкознанию. М., 1958, стр. 174; „Slavia“, т. 28, 1.

¹⁶ С. Б. Бернштейн. Очерк сравнительной грамматики славянских языков. М., 1961, стр. 34.

¹⁷ Ф. П. Филин. Образование языка восточных славян. М., 1962, стр. 126.

11

Кому верить из тех, кто высказывает столь резко противоречащие друг другу суждения, живо интересующие каждого литуаниста? Пока голос языковедов нашей республики в этом споре ещё не звучал. А ведь слово литуанистов в данном случае могло бы и должно было бы иметь немалый научный вес.

Похоже, что для преодоления пассивности наших языковедов в этой области следует избавиться от некоторых негативных внушений. Одно из таких внушений, возникшее, вероятно, в связи с обсуждением балто-славянской проблемы на IV Международном съезде славистов, состоит в том, будто советское языкознание при решении этой проблемы требует непременно придерживаться гипотезы о прабалто-славянском языке. Некоторые за рубежом сознательно стараются раздуть это внушение. Такую тенденцию, например, ясно показывают отклики некоторых литовских националистически настроенных лингвистов, уехавших на Запад, на доклад В. Мажюлиса¹⁸, прочитанный на IV Международном конгрессе славистов в Москве. Однако это внушение ничем не обосновано и совершенно не соответствует современной практике советского языкознания.

В советском языкознании сегодня свободно высказываются и обсуждаются резко противоположные взгляды на вопрос о прабалто-славянском языке. Это особенно очевидно хотя бы из работ упомянутых С. Бернштейна и Ф. Филина и содержащихся в них утверждений. Так, Ф. Филин, рассмотрев различные теории и гипотезы по этому вопросу, не раз открыто заявляет, что «гипотеза о прабалто-славянском языке в целом не имеет прочного научного основания»¹⁹. С. Бернштейн высказывается ещё категоричнее, утверждая, что «теория прабалто-славянского языка нанесла большой ущерб сравнительной грамматике славянских языков. Она побуждала исследователей смешивать языковые явления разных эпох, вела их к искусственным построениям и гипотезам, которые тормозили изучение истории праславянского языка»²⁰. Как видим, С. Бернштейн говорит о теории прабалто-славянского языка уже в прошедшем времени, как о минувшем этапе языкознания, хотя — следует отметить — и сегодня есть советские языковеды, которые всё ещё придерживаются этой гипотезы. Поэтому и наши советские литуанисты в этом отношении не должны стеснять себя никакими предвзятыми предположениями, тем более опасениями, а должны решать этот вопрос только sine ira et studio, опираясь прежде всего на факты литовского языка и предыстории Литвы.

Мне уже однажды²¹ доводилось публично упрекать литуанистов нашей республики в том, что они пока уделяют проблеме балто-славянских отношений очень мало внимания. Не повторяя сказанного ранее, хотелось бы здесь лишь ещё раз подчеркнуть, что эта проблема важна не только с точки зрения языкознания. Более широкое её значение, на наш взгляд, хорошо передают следующие слова проф. Ф. Филина: «Как бы мы ни объясняли близость балтийских и славянских языков, корнями своими несомненно уходящую в далёкое прошлое (балто-славянская проблема далеко ещё не решена), эта близость, сохранившаяся до наших дней, несомненно,

¹⁸ Б. П. Мажюлис. О древнейших отношениях балтийских и славянских языков. Вильнюс, 1958, 20 стр. Rankraščio teisėmis.

¹⁹ Ф. П. Филин. Там же, с. 125 и др.

²⁰ С. Б. Бернштейн. Там же, с. 36.

²¹ См. «Дружба народов», 1962, № 8, стр. 259; К. Корсакс. Дружба литератур. В., 1962, с. 102—107.

12

свидетельствует о тесном соседстве древних балтов и славян, по меньшей мере в последние века до нашей эры и первые века нашей эры. Это обстоятельство чрезвычайно важно для установления прародины славян. Установить, где славяне жили по соседству с балтами, — значит ответить на вопрос, где находилась прародина балтов и славян во второй половине первого тысячелетия до нашей эры и в первые века нашей эры²².

Разве этот вопрос, который уже несколько десятилетий столь настойчиво пытаются решить ученые-слависты и представители многих других зарубежных народов, менее актуален для литуанистов и балтистов? Ведь людям каждого народа важно как можно точнее и полнее знать свое происхождение и прошлое, поэтому и литовцы не могут быть исключением в этом отношении. И когда сегодня в науке по этому вопросу идут острые дискуссии, в отдельных случаях приобретающие даже актуальный идейно-политический смысл, в них должны активно участвовать и литуанисты нашей республики. Ведь решение многих существенных проблем литуанистики в значительной степени зависит от той или иной локализации прародины балтов и славян.

Эти проблемы следовало бы решать одним образом, если, скажем, придерживаться так называемой «автохтонной» гипотезы о прародине славян (ее важнейшие представители — современные польские лингвисты и историки Т. Лер-Сплавинский, К. Яжджевский, М. Рудницкий, Я. Костшевский и др.), согласно которой прародина славян локализуется между Вислой и Одером или даже у западных берегов Балтийского моря. Иначе пришлось бы решать эти важные для литуанистики проблемы, если принять теорию, которая сегодня все более утверждается в советской науке: прародину славян следует искать к югу от территории расселения древних балтских племен, которая «широкой полосой простиралась приблизительно от нижнего течения Немана и Даугавы на восток и некоторое время достигала верховьев Днепра, Волги и Оки»²³, тогда как «славянские племена во второй половине первого тысячелетия до нашей эры заняли лесистую равнинную территорию от верховьев Западного Буга до среднего течения Днепра»²⁴. Согласно этой теории, в то время ни балтские, ни тем более славянские племена еще не достигли побережья Балтийского моря, где жили западные финно-угры. (К слову заметим, что в последнее время некоторые доказывают и финское происхождение нашего Немана, а названия таких рек, как Висла, Варта, Одра, текущих по нынешним западнославянским землям, также неславянские).

Такое решение вопроса о прародине древних балтов и славян, впрочем, имеет уже определенные традиции и в литуанистике, и в балтистике. Достаточно лишь напомнить работы нашего К. Буги и латыша Я. Эндзелина в этой области: сегодня они вновь широко вводятся в научный оборот и становятся как источниками важных аргументов при решении проблемных вопросов исторических связей балтов и славян, так и объектами критики в ведущихся по этим вопросам дискуссиях. Это хорошо видно хотя бы по упомянутым здесь работам С. Бернштейна, Ф. Филина, В. Топорова и О. Трубачева.

²² Ф. П. Филин. Там же, с. 129—130.

²³ Ф. П. Филин. Там же, с. 133.

²⁴ Ф. П. Филин. Там же, с. 147.

13

Например, в исследовании двух последних авторов, посвященном гидронимам Верхнего Поднепровья, высоко оценивается вклад К. Буги в изучение гидронимии этого района и Белоруссии. Продолжая начатые К. Бугой и другими исследовавшими этот вопрос учеными работы, авторы исследования не только значительно дальше к востоку и северо-востоку, чем это делал выдающийся литовский языковед, отодвигают поселения древних балтских племен, но и существенно корректируют концепцию К. Буги. По словам авторов исследования, К. Буга создал «весьма стройную и единую концепцию, согласно которой наличие балтских гидронимов в Белоруссии к северу от Припяти свидетельствует о том, что именно в этих местах находились исконные поселения балтских племен (славяне, по мнению Буги, жили к югу от Припяти). Всю дальнейшую историю балтов, — обобщая суть концепции К. Буги, подчеркивают авторы исследования, — литовский ученый изображает как непрерывное отступление на север и запад, к Балтике, под натиском славян»²⁵.

Проведя тщательный и широкий анализ гидронимии Верхнего Поднепровья и соседних с ним районов, В. Топоров и О. Трубачев в заключительной части своего исследования выдвигают новую гипотезу, противоположную концепции К. Буги, которую формулируют так: «Следует особо подчеркнуть мысль о том, что основная масса балтского населения Верхнего Поднепровья не отступила на северо-запад по мере распространения славян на этой территории, а была постепенно ассимилирована последними». Лишь приняв эту гипотезу, можно, как утверждается, убедительно объяснить, почему балтские гидронимы так долго сохранялись в этом районе и почему они имеют столь славянизированные фонетические формы. «Из сказанного, — заключают авторы исследования, — особое значение приобретает постановка вопроса о вкладе древних балтов в самом широком смысле в историю Верхнего Поднепровья»²⁶. Хотя этот вопрос в исследовании, как признают сами его авторы, не решен, несомненно, что раз он поставлен, то уже в ближайшем будущем его будут изучать и обсуждать дальше. Нужно ли доказывать, насколько он важен и актуален для всей предыстории балтов, не говоря уже об оценке научного наследия К. Буги?

Если к этой гипотезе В. Топорова и О. Трубачева добавить еще некоторые положения, опубликованные в работах последних лет²⁷ о

²⁵ Б. Н. Топоров, О. Н. Трубачев. Там же, с. 6.

²⁶ Там же, с. 236.

²⁷ Žr. М. Я. Гринблат. К вопросу об участии литовцев в этногенезе белорусов. — „Вопросы этнической истории народов Прибалтики“. М., 1959, стр. 533—543.

В этой работе, опираясь на анализ многочисленных литовских топонимов и соответствующие исторические факты, автор приходит к следующему выводу: «В северо-западной части нынешней Белоруссии, где много литовских топонимов, в результате двух встречных колонизационных потоков — с северо-востока, со стороны полочан, и с юга и юго-востока, со стороны дреговичей и волынян, — на этой территории были славянизированы древнейшие ее жители литовцы: часть аукштайтов и часть ятвягов. Процесс ассимиляции литовского населения славянами длился долго. Начавшись в VI—IX вв., он завершился в самых крайних северо-западных районах Белоруссии в начале XIX в. Славянское колонизационное продвижение в областях, населенных литовцами, в целом происходило мирным путем и не было связано с вытеснением местного населения» (с. 543).

Это подтверждают и недавние исследования литовских советских лингвистов (А. Видугириса и др.), проведенные в тех местах Белорусской ССР, где продолжают жить литовцы (Зетела и др.).

14

Если рассматривать этнические связи литовцев и белорусов уже в исторические времена, перед нами встанет широкая и сложная проблема, к решению которой должны подключиться литуанисты всех направлений, поскольку она имеет принципиальное значение и для лингвистов, и для историков, и для археологов, и для этнографов, и для фольклористов.

Между тем советские литуанисты сделали пока очень мало для решения этой проблемы. Почти единственными, кто в последнее время в республике интересовался этим вопросом, были наши археологи²⁸. Однако, признавая, что археология, антропология и этнография могут оказать большую помощь в решении проблем этногенеза, следует согласиться с Ф. Филиным в том, что «решающее слово по этому вопросу принадлежало и принадлежит языкознанию, поскольку язык является важнейшим признаком этнической принадлежности населения»²⁹, тогда как «археология не имеет никаких оснований устанавливать, на каком языке говорили люди, создавшие раскопанную культуру. Под покровом одной и той же культуры могут скрываться этнически различные племена, точно так же как один и тот же этнос может иметь разные культуры»³⁰. Эту мысль особенно подчеркивает К. Мошинский³¹, критикуя метод Т. Лера-Сплавинского и других польских ученых, согласно которому усматривается прямая связь между территорией археологических культур, выявляемых при раскопках, и населявшими ее древними этническими группами. Кстати, следует заметить, что и нашим советским археологам этот метод не чужд, поэтому не случайно они привлекали труды Т. Лера-Сплавинского для обоснования некоторых своих выводов³².

Однако для нас здесь важно прежде всего не столько критиковать археологов, сколько подчеркнуть, что вопросам предыстории и этногенеза литовцев должны уделять значительно больше внимания и наши филологи-литуанисты, не отдавая монополию в этой области одним лишь археологам. Пока из крупных работ наших советских филологов, которые могли бы непосредственно пригодиться при изучении проблемы исторических отношений балтов и славян, можно назвать всего одну-две. Среди них особенно следует отметить словарь литовских гидронимов³³, включающий около 7000 названий рек и 3000 названий озер. Будем надеяться, что этот коллективный труд пригодится всем, кто будет опираться на топонимический материал при решении балто-славянской проблемы. Поэтому сожаление В. Топорова и О. Трубачева о том, что до сих пор не было «полного свода гидронимного материала, касающегося именно Литвы...

²⁸ Žr. Lietuvos archeologijos bruožai. V., 1961, p. 82—86, 142—143. Čia taip pat teigiama, kad „probaltai yra gyvenę Padnieprės ir Volgos—Okos aukštupio srityje“ (p. 86), o senovės rytiniai baltai „I tūkstantmetyje pr. m. e., kaip rodo piliakalnių su brūkšniuota keramika ir baltiškų vietovardžių paplitimas, gyveno toliau į rytus nuo dabartinės Lietuvos TSR teritorijos. Jų teritorijos ribos siekė Dniepro aukštupio baseiną ir apėmė žymią dalį Dauguvos aukštupio baseino. Tuo tarpu vakariniai baltai buvo apsigyvenę šiaurvakarių Lenkijoje, Kaliningrado srities teritorijoje, vakariniuose Lietuvos rajonuose ir iš dalies Kuršė“ (p. 142).

²⁹ Ф. П. Филин. Там же, с. 15.

³⁰ Ф. П. Филин. Там же, с. 42—43.

³¹ Žr. K. Moszynski. Pierwotny zasiąg języka prasłowiańskiego. Wrocław — Kraków, 1957.

³² См.: Lietuvos archeologijos bruožai, с. 83 (карта).

³³ Lietuvos TSR hidronimų vardynas [Институт литовского языка и литературы. Отв. ред. Э. Гринявичене]. В., 1963, XX+226 с.

15

³⁴, по-видимому, теперь уже придется исключить. Но сколько еще остается других актуальных и крупных проблемных вопросов, ожидающих решения филологов нашей республики!

Здесь мы напомним лишь о двух-трех таких вопросах, поскольку они также тесно связаны с той же проблемой балто-славянских связей. Пожалуй, самый актуальный из них — вопрос о ятвягах. Истории этого древнего балтского племени, исчезнувшего уже в исторические времена, в последнее десятилетие уделяли и продолжают уделять большое внимание многие польские историки, археологи и лингвисты (А. Каминский, Я. Антоневич, С. Заянчковский, Я. Отрембский и др.). В Польше действует даже специальная так называемая Комплексная ятвяжская экспедиция (Kompleksowa Ekspedycja Jaćwieska) под руководством Я. Антоневича, которая уже ряд лет ведет широкие археологические, топонимические и лингвистические исследования в Сувалкии — предполагаемой древней территории исчезнувших ятвягов. В работах этой экспедиции в качестве руководителя ее лингвистической секции активно участвует и известный шведский славист-балтист проф. К. О. Фальк, ранее (1941) опубликовавший ценную монографию о гидронимии района озера Вигры и продолжающий свои исследования в области литовской топонимики³⁵.

Из литовских советских лингвистов проблемой ятвягов пока сколько-нибудь интересовался лишь акад. Я. Балчиконис, да и то главным образом предоставляя по этому вопросу некоторые языковые факты для статей проф. Я. Отрембского. Кстати, наши лингвисты до сих пор критически не высказались по поводу выдвинутой проф. Я. Отрембским гипотезы о том, что древние ятвяги говорили на диалекте, занимавшем промежуточное положение между балтскими и славянскими языками.

Советские литуанисты пока не изучали углубленно и вопросы древнепрусского языка и прошлого, тогда как польские ученые (Х. Ловмянский и др.) уже в послевоенные годы опубликовали и в этой области немало ценных работ.

Самую широкую область исследований, разумеется, составляют языковые отношения балтов и славян уже в исторические времена. В этой области новых обстоятельных работ ждут такие вопросы, как освещение взаимного взаимодействия и влияния литовского и русского, литовского и белорусского, литовского и польского языков. Учитывая чрезвычайно широкую проблематику этой области, до сих пор сделано очень мало, хотя в последнее десятилетие и в нашей республике, и в соседней Белоруссии выполнены ценные работы (В. Костельницкого, М. Закариян, А. Вержбовского, А. Сабаляускаса и др.), посвященные главным образом освещению лексических связей русского, белорусского и литовского языков на основе анализа летописей и текстов архивных документов либо топонимического материала. Среди работ, выполненных за рубежом в этой области, прежде всего следует упомянуть труды Х. Ловмянского, особенно его исследование (1957) о славянском языковом влиянии на литовскую церковную терминологию. В этом исследовании убедительно доказывается наличие культурных контактов между Литвой

³⁴ В. Н. Топоров, О. Н. Трубачев. Там же, с. 24.

³⁵ О деятельности К. О. Фалька в области славистики и литуанистики см.: Rocznik Białostocki, II. Białystok, 1961, с. 9—16. О работах польских ученых по вопросам ятвягов и прошлого Литвы в целом см. здесь статью Я. Охманьского «Dzieje Litwy w pracach współczesnych historyków polskich», с. 451—458. Также — D. Jaskanis. Jaćwież. Białystok, 1962, 44 с.

16

древность связей Литвы и Руси, восходящая даже к XII веку³⁶. Известный славист и филолог В. Кипарский уже некоторое время готовит крупную работу о славянских лексических заимствованиях в балтийских языках. Новые связи литовского и польского языков в последнее время берётся рассматривать немецкий балтист и славист В. Фалькенхан. Опираясь на ныне культивируемую на Западе теорию языковых союзов (Sprachbund)³⁷, В. Фалькенхан доказывает, что ещё в недавнем прошлом существовали польско-литовский и немецко-латышско-эстонский языковые союзы. В обоснование этого предположения он приводит немало интересных морфологических и синтаксических параллелей между балтийскими и славянскими, а также германскими языками. Однако следует отметить, что теория языковых союзов в настоящее время может способствовать и определённым политическим или даже реваншистским тенденциям, поэтому некоторые её аспекты необходимо рассматривать крайне критически.

Отдельный широкий круг вопросов, тесно связанный с балто-славянской проблемой, составляют языковые связи балтов, славян и финно-угров. Хотя в последнее время работы Б. Серебренникова, П. Аристэ, Э. Неминена, В. Кипарского и некоторых других советских и зарубежных лингвистов внесли много нового в исследование этого вопроса, в этой области всё ещё остаётся немало проблем, в решении которых советские литуанисты могли бы предоставить новые ценные данные. Поэтому следует положительно оценить их первые, пусть ещё и компилятивные, обобщающие работы по этой тематике³⁸.

Пока эти работы затрагивают лишь языковые связи прибалтийских финнов с литовцами, но в последнее время приводится всё больше фактов, свидетельствующих о том, что в глубокой древности балты имели непосредственные связи и с финскими племенами Поволжья (мордва и марийцы). Этот вопрос наши литуанисты до сих пор вовсе не рассматривали, хотя, как указывают В. Топоров и О. Трубачёв, собравшие в своём исследовании много нового материала для его освещения, «эта сторона балто-финских отношений очень важна, поскольку на всём древнем балтийском ареале в Верхнем Поднепровье их соседями были финны Поволжья»³⁹.

Желательно, чтобы при решении проблемы языковых связей балтов и финно-угров как можно скорее наладилось научное сотрудничество между нашими литуанистами и филологами Советской Эстонии. Пока в этой области нет никаких контактов или попыток комплексно решить эту проблему. Между тем практика советских прибалтийских археологов показала, что такое сотрудничество даёт весьма плодотворные результаты (вспомним хотя бы работы известного эстонского археолога Х. Мора, важные для всей балтистики). Этот пример должен был бы

³⁶ Автор исследования, кроме того, доказывает, что древняя Литва была готова принять новую религию уже в XIII веке, когда все литовские земли объединились в единую феодальную монархию. Однако принять новую религию, соответствовавшую новой общественной формации, литовцам мешал Тевтонский орден, который всеми силами старался не допустить крещения Литвы, поскольку не хотел лишиться предлога захватить её силой оружия как языческую страну. См. H. Lowmianski. Uwagi o wpływach słowiańskich na litewską terminologią kościelną. Studia z filologii polskiej i słowiańskiej, t. II, Warszawa, 1957, p. 366—372.

³⁷ Один из её наиболее выдающихся представителей — профессор Йенского университета Х. Бехер, опубликовавший в 1958 году обобщающую работу по этому вопросу «Der Sprachbund».

³⁸ См. статью Ю. Сабаляускаса. Балтийские и прибалтийско-финские языковые связи. «Вопросы литовского языкознания», т. VI, с. 109—136.

³⁹ Б. Н. Топоров, О. Н. Трубачёв. Там же, с. 247.

2. Kalbotyros klausimai VI.

17

поучительным и побуждающим также для советских филологов прибалтийских республик.

В этой статье из работ последнего времени по сравнительно-историческому языкознанию мы более подробно и конкретно затронули лишь те исследования, связанные с литуанистической филологией и литуанистикой в целом, в которых рассматривается проблема балто-славянских языковых отношений. Здесь почти совсем не упомянуты работы, посвящённые проблеме балто-германских языковых отношений, а также исследования проблем праиндоевропеистики (например, так называемая ларингальная теория), при решении которых балтийские языки сопоставляются с недавно открытыми тохарским и хеттским языками. Кроме того, за рамками этой статьи остались и почти все работы, появившиеся в последнее время за рубежом и посвящённые непосредственному изучению литовского языка, — для них потребовался бы отдельный обзор⁴⁰.

Как мы уже видели, то или иное толкование балто-славянских языковых отношений, тесно связанное со всей широкой проблемой балто-славянской общности, существенно затрагивает и основы предыстории литовского народа, его этногенеза и исторического развития литовского языка; поэтому ни литуанисты нашей республики, ни советские балтисты в целом не должны оставаться безучастными к решению этой проблемы. Наконец, материал, предоставляемый литуанистикой, может иметь большое научное значение и для дальнейшего развития самого сравнительно-исторического языкознания, для совершенствования его методов⁴¹.

Следует надеяться, что Международная комиссия по балто-славянским связям, созданная при Международном комитете славистов и к деятельности которой обещали присоединиться многие видные советские и зарубежные филологи, уже в ближайшем будущем значительно активизирует всестороннее изучение балто-славянских языковых отношений и балтийских языков в целом — как в международном, так и во всесоюзном масштабе.

В заключение хотелось бы ещё раз выдвинуть перед нашими советскими литуанистами в качестве одной из главных задач необходимость решительнее включаться в изучение актуальных проблем славистики и индоевропеистики в целом, широко обсуждаемых сегодня, обогащая его новым литовским материалом и одновременно эффективно используя новейшие достижения международного языкознания для дальнейшего успешного развития советской литуанистики.

Vilnius

⁴⁰ Для полноты картины хотя бы перечислим наиболее крупные из них. Это — начатый М. Нидерманом ещё до войны выпускавшийся в Германии пятитомный словарь литовского языка (вышли уже три тома; далее словарь готовят А. Зенас и А. Салис); начатый Э. Френкелем в 1955 г. выпуск этимологического словаря литовского языка (вышло уже 14 выпусков; работу над словарём продолжают Э. Хофманас и Э. Танглис); пятитомная грамматика литовского языка Я. Отрембского (уже изданы I и III тома). Среди монографических работ следует отметить исследование Ч. Кудзиновского о литовском переводе Библии Хилинского; диссертацию Тамары Бух (Польша) об акцентуации «Времен года» К. Донелайтиса; диссертацию Г. Бенце (ГДР) о деепричастиях в балтийских языках. Отдельные статьи, специально посвящённые темам литовского или балтийских языков, в последние годы в зарубежных журналах опубликовали также несколько лингвистов других стран — чехи П. Трост, А. Эрхарт, швейцарец Я. Лохер, американцы У. Шмальстиг, Э. Хэмп и др.

⁴¹ Ср. J. Otrębski. Über die Vervollkommung der Forschungsmethoden in der indoeuropäischen Sprachwissenschaft. — Lingue Posnaniensis, t. 9, Poznań, 1963, p. 7—28.

В этой статье автор, ставя вопрос о дальнейшем совершенствовании методов сравнительного языкознания и решая некоторые до сих пор спорные проблемы этой науки, очень широко использует факты литовского языка.

18

СРАВНИТЕЛЬНОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И ЗАДАЧИ СОВЕТСКОЙ ЛИТОВСКОЙ ФИЛОЛОГИИ

К. КОРСАКАС

Резюме

Литовский язык издавна привлекает большое внимание ученых, работающих в области сравнительно-исторического языкознания, как один из старейших индоевропейских языков. За последние годы значительно усилилось использование материалов литовского языка в трудах целого ряда советских и зарубежных ученых, занимающихся проблемами индоевропеистики.

В статье приводятся высказывания С. Б. Бернштейна, Ф. П. Филина, В. И. Георгиева о значении литовского языка для решения проблемы балто-славянской общности, для выяснения этногенеза, прародины и праязыка как славянских, так и балтийских народов.

Обозрев кратко важнейшие современные гипотезы по этим вопросам, автор статьи подчеркивает необходимость для литовских лингвистов как можно активнее включиться в решение этих, в настоящее время широко дискутируемых вопросов, представляющих большой интерес также и для литуанистики.

Богатые материалы, собранные за последние десятилетия литовскими учеными по лексикографии (см. академический «Словарь литовского языка», тома I—VI), диалектологии, топонимике (см. «Словарь гидронимов Литовской ССР»), акцентологии и фонетике литовского языка, а также по археологии и этнографии Литвы до сих пор еще не вошли по-настоящему в научный обиход. А эти материалы могли бы оказать значительную пользу при решении многих спорных вопросов, касающихся исторических и языковых взаимосвязей славянских и балтийских народов.

На примере труда В. Н. Топорова и О. Н. Трубачева «Лингвистический анализ гидронимов Верхнего Поднепровья» в статье показывается, как новейшие топонимические исследования вносят существенные коррективы в более ранние представления К. Буги и других ученых о том, будто-бы древние балтийские племена постепенно отступали под натиском славянских народов с Верхнего Поднепровья к берегам Балтики. В действительности же здесь происходил процесс ассимиляции, а не вытеснения. Этот исторический факт придает балто-славянской проблеме совершенно другой аспект, к уточнению которого необходимо в будущем привлечь как можно больше литовских материалов. В статье указывается, что в Литовской ССР за последние годы уже проделана некоторая работа, главным образом на лексическом и архивном материале (труды А. Сабаляускаса, В. Костельницкого, М. Закарьян и др.), по выяснению язы

19

ковых связей литовского народа с русским, белорусским и др. славянскими народами.

Под конец в статье перед советскими литуанистами ставится задача более пристально, нежели до сих пор, изучать язык и прошлое таких, ныне совершенно исчезнувших балтийских племен, как древние прусы и ятвяги, а также обратить больше внимания на изучение языковых связей балтийских народов с угро-финскими народами в глубоком прошлом.

Автор статьи выражает надежду, что вновь созданная при Международном комитете славистов Международная комиссия по исследованию балто-славянских отношений будет способствовать активизации работы по важнейшим вопросам как в области славистики, так и литуанистики.