IŠ LIETUVIŲ LEKSIKOLOGIJOS IR LEKSIKOGRAFIJOS LIETUVOS TSR MOKSLŲ AKADEMIJA

О НЕСКОЛЬКИХ ЗАИМСТВОВАНИЯХ В ЛИТОВСКОМ ЯЗЫКЕ

S. KARALIŪNAS

Как известно, в традиционных исследованиях этимологии индоевропейских языков внимание прежде всего уделялось поиску соответствий в других индоевропейских языках с целью выявить наиболее архаичный пласт лексики индоевропейских языков или инновационные лексемы, охватывающие несколько групп родственных языков. Слова, для которых не удавалось найти соответствий в других индоевропейских языках, оставляли в стороне как поздние новообразования, не представляющие ценности для исторических реконструкций. Лексемы, обозначающие реалии, чаще всего связанные с материальной культурой, которые при поверхностном рассмотрении казались изолированными в языковой системе, но имели легко обнаруживаемые соответствия в других языках (индоевропейских или неиндоевропейских), во многих случаях склонны были считать заимствованиями. То, что предметы материальной культуры и обозначающие их слова переходят от народа к народу, то есть из языка в язык, — хорошо известное явление (ср., например, gatvė, pipiras, šilkas, turgus и др.). Однако это экстралингвистический фактор, и, разумеется, его недостаточно: опираясь только на него, нецелесообразно определять, является ли слово исконным или заимствованным, даже если оно обозначает какую-либо культурную реалию.

Pastaruoju metu, paaštrėjus dėmesiui į kalbos leksinių elementų padėtį sistemoje, jų santykius su kitais elementais ir padidėjus pastangoms leksemą pirmiausia etimologizuoti panaudojant pačios kalbos sistemos duomenis, neretai iškeliamas ir naujai peržiūrimas skolinių klausimas. Antai J. Otkupščikovas, remdamasis baltų kalbų faktais, paneigia nuomonę, kad liet. karštas esąs per slavus atėjęs ugro-finų kalbų žodis, ir labai argumentuotai įrodinėja jo baltiškumą: „Поскольку в литовском языке чередование keŕstas/kaŕstas „гроб“ полностью совпадает с чередованием keŕstas/kaŕstas „землеройка“, можно высказать предположение о балтийском происхождении лит. keŕstas „гроб“ и лтш. šķīrsts. Сопоставление лит. keŕ-s-tas „гроб“ с keŕ-s-las „долото“ и kìrsti „рубить, вырубивать“ в достаточной мере проясняет этимологию рассматриваемых балтийских слов. Форма с огласовкой o (лит. kār-s-tas) совпадает по своей семантике, а также в генетическом плане с лит. prā-kar-tas „ясли“ (= „выдолбленная колода“). Этимология лтш. šķīrsts проясняется при сопоставлении с лит. skērsti „резать“; в семантическом же аспекте все приведенные балтийские слова могут быть сопоставлены с рус. колода „гроб“, „корыто для корма

¹²*

179

скота» и т. д. — лит. kálti «выдолбливать»¹. Также и В. Урбутис, опираясь на целый ряд родственных по корню слов, встречающихся в диалектах, вполне обоснованно высказывает мысль, что лит. áčiū, áčiū, áčiuo и др., которые Э. Френкель считает славянизмами², могут быть исконными литовскими словами³.

Опираясь на изложенные здесь методологические принципы, в этой небольшой статье мы хотим рассмотреть несколько литовских слов, единодушно считающихся исследователями заимствованиями (dėka, kūbilas, poškia, šišavà), привлекая до сих пор игнорировавшийся соответствующий материал балтийских языков, который показывает, что нет необходимости считать рассматриваемые литовские слова заимствованиями.

1. dėka

duōkia, duōkė, duōkti «соображать, какую работу нужно сделать» LKŽ II 612, имеющие вариант с согласным -g- в конце корня, ср. nūduogia «соображает» Išlaužas, связаны с существительными duōgas «ум, сообразительность; человек недалёкого ума» Даугелишкис, Куктишкес, Линкменис, Субачюс, Видишкес, duoga «то же» Кяукляй, Паневежис, duōgis, duōgius «человек недалёкого ума» Даугелишкис, см. LKŽ II 611, duōkas «человек недалёкого ума; ротозей, невежда, глупец» Игналина, Кирдейкяй, Куктишкес, Линкменис, Таурангнай⁵.

С корневым вокализмом o встречаются dokia, dokė, dokti «понимать, постигать» LKŽ II 412, а также savo dokià «freiwillig, по доброй воле» R II 149, M II 196. Ему соответствует фраза savo dėką, ср. Rugių kirsti jis ir savo dėka (по своей воле, без приглашения) ateis LKŽ II 262, в которой уже представлен вокализм ė. Существительное dėka (и dėka) «благодарение, благодарность; милость; воля» LKŽ II 262 широко употребляется как в диалектах, так и в старых письменных памятниках; ср. также dėkas «благодарение, благодарность» LKŽ II 262, образованные от них глаголы dėkóti, dėkúoti «говорить спасибо» LKŽ II 264 и наречия dėkui, dėku, dėkuo LKŽ II 264 (последние, по происхождению, вероятно, являются формами дательного падежа единственного числа основ на o; ср. dėkas). Особенно важен тот факт, что в латышском языке также встречается сегмент с корневым вокализмом ē, ср. лат. dēka «freier Wille; das Naturell, die Charaktereigenthümlichkeit» ME I 46, специфическое значение которого не позволяет считать его заимствованием ни из литовского, ни из славянских языков. Возможно, сюда же можно отнести и лат. dāgā (диал. duogā) «zum Nutzen oder Vorteil» (loc. sing.) ME I 461, EH I 318.

Поскольку противопоставление d и t в литовском языке имеет фонематический статус, ср., например, dégti: tékti, daryti: tarýti, и поскольку рассматриваемые здесь слова с этим корнем не принадлежат к экспрессивной лексике, в которой звонкие и глухие согласные нередко утрачивают различительную функцию, мы будем считать упомянутые слова относящимися к отдельному корню и не будем связывать их с такими фонетически и семантически сходными с ними словами.

¹ Ю. В. Откупщиков, Из истории индо-европейского словообразования, Ленинград 1967, р. 221—2. Liet. karštas, lat. š, kirstis senais baltiškais žodžiais dar 1911 m. taip pat laikė ir K. Būga, žr. K. Būga, RR, I, p. 308—9. Šios savo nuomonės, deja, jis vėliau atsisakė, žr. K. Būga, RR, II, p. 192—4.

² Э. Френкель, LEW, с. 1.

³ В. Урбутис, — Baltistica, V(1), 1969, с. 48—9.

⁴ См. Э. Френкель, LEW, с. 86, 304, 641, 990—991 и указанную там литературу.

⁵ Duōkas в принципе можно было бы не отделять от dvākas «дурачок, полоумный» LKŽ II 663, dvākti «ворочаться, возиться, сопеть; глупеть» LKŽ II 664 (о соотношении корневого вокализма ср. apvalūs ir apuo- lūs), однако ареалы их употребления не вполне совпадают: dvākas употребляется севернее (Биржай, Дусетос, Купишкис и др.) ареала употребления duōkas, и это позволяет их разграничить.

180

… словами, такими как tūokas «ум, сообразительность», (m)tuōkti «догадываться, понимать, предчувствовать» и др.⁶ Этот корень, к которому могут относиться duōkti (с -k- из -g- перед tenu­es), duōgas, doktī, dėka, dėkas и лат. dēka, — ид. *dēg- «packen» Pokorny 183, представленный гот. tēkan «касаться» (претерит taikōn), др.-сканд. taka (англ. take) «брать», тохар. B tek- «касаться» (претерит teksa с вокализмом корня ē или o).

Генетическая связь сегментов плана содержания «(при)нимать» и «мыслить, думать, полагать; мышление, сообразительность, ум» в индоевропейских языках хорошо засвидетельствована; ср., например, нем. annehmen «принимать, соглашаться; полагать» наряду с nehmen «брать»; греч. δέχομαι, ион. δέχομαι «принимаю, получаю»: δοκέω «полагаю, думаю», δόξα «мнение», δοκεῖ μοι «мне кажется (т. е. мне приемлемо)». Из сегмента плана содержания «мыслить, думать, полагать и т. д.» может возникнуть сегмент «благодарить»; ср. гот. þagkjan, древневерхненем. denken, древнеангл. þencan «думать», от которых произошли имена существительные древневерхненем. danc (нем. Dank), древнеангл. þanc (англ. thank), гот. þagks «благодарность, признательность» (ср. в особенности значения древнеангл. þanc: «мысль, мнение, мышление; милость, благосклонность; радость, удовольствие, веселье; благодарность, признательность»). Таким образом, благодарность, признательность понимается как «das in gedenkenkender Gesinnung sich äußernde Gefühl», ср. нем. Dank wissen и франц. savoir gré «быть благодарным (т. е. знать благодарность)».

В целом первичным следует считать вокализм ē, а производным — ō. Возникает противоречие: сегменты с вторичным вокализмом выражают первичный сегмент плана содержания «думать, полагать», тогда как сегменты с первичным вокализмом ē — производный сегмент плана содержания «быть благодарным; благодарность, признательность».

Поскольку сегмент плана содержания «брать, касаться» в балтийских языках не засвидетельствован, следует полагать, что корень *dēg- (-k- перед tenu­es) в балтийском языковом сообществе означал «думать, полагать, осознавать». От него закономерно образовывались имена существительные duōgas, duōkas «ум, сообразительность», которые послужили источником для появления глаголов с вокализмом uo; ср. duōgti, duōkti. Однако имена существительные могут образовываться и без изменения вокализма корня; ср. лит. slėgti: slėgą, slėgas (наряду с sluogą, sluōgas). Закономерными именами существительными от глагола *dēg- (-k-) «думать, полагать, осознавать» были также dėkā, dėka, dėkas, чье несколько модифицированное значение соотносится со значением исходного глагола так же, как значение германского имени существительного гот. þagks — со значением исходного глагола гот. þagkjan⁷.

2. kūbilas

Лит. kūbilas единодушно считается германизмом, пришедшим через славянские языки (ср. др.-рус. къбьлъ) (ср. нем. Kübel «бочка», а также древневерхненем. miluh-chubili «молочная бочка»⁸).

Лит. kūbilas имеет широкий диапазон значений: «бочка с широким дном для муки и зерна, квашения овощей и хранения жидкостей; закрываемая бочка для одеж-

⁶ Этимологию см. E. Fraenkel, LEW, p. 1141.

⁷ Формы в старых письменных источниках dėkuju, dėkjam «благодарю, благодарим», ср., например, в одной из песен М. Мажвидаса: Diekui tau Diewe tiewe / Jog mane /che nakti /saug ojei /Nuog /kadu wi /siu bei priegadu, в действительности могут быть славянизмами (ср. др.-белор. дзякую, дзякуем).

⁸ Это немецкое слово, в свою очередь, считается заимствованием из лат. cupella «бочонок»; см. A. Walde — J. B. Hofmann, Lateinisches etymologisches Wörterbuch, I, Heidelberg, 1938, p. 310; ср. Fr. Kluge, Etymologisches Wörterbuch der deutschen Sprache, 17. Aufl., Berlin, 1957, p. 408.

181

для хранения зерна; приданый кубиль; выдолбленный большой деревянный сосуд со вставным дном, долблёное корыто; хлебный короб, хлебный кубиль, хлебная форма; бетонное кольцо колодца; большая бочка, устанавливаемая в мельнице под жерновами; такой народный литовский танец; игра молодых мужчин, похожая на метание копья; ударный музыкальный инструмент, похожий на барабан (дно и боковые стенки сделаны из дощечек разной породы дерева и неодинаковой толщины)» LKŽ VI 749–750. Он употребляется на всей территории литовского языка — и в жемайтских, и в аукштайтских говорах. Он встречается как в старых письменных источниках (например, в «Postilla Catholic-ka» М. Даукши, p. 170), так и в словарях (П. Руигиса и Кр. Милькуса). Он широко распространён в фольклоре (например, в песнях, собранных А. Юшкой). От него образовано множество фамилий: Kubilas (20 семей), Kubilius (361 семья), Kubilis (12 семей), Kubilėnas (4 семьи), Kubilinas (2 семьи), Kubiliūnas (39 семей), Kubiliavičius (2 семьи), Kubilevičius (5 семей), Kubilinskas, Kubilinskis (20 семей), Kubilskis, Kubilskas (4 семьи), Kubilnikas (2 семьи). Всё это позволяет обоснованно поставить вопрос о том, действительно ли kūbilas является заимствованием.

Прежде всего следует отметить, что существует и несколько вариантов этого слова. В словарях П. Руигиса и Кр. Милькуса зафиксирована форма kubilis: Kubbilis, lo «ein stehend offenes Gefäß; ein Kiefen» R I 69, Kubillis, lio, Kubilas, lo «ein offenes Böttcher-Gefäß, ein Kiefen zum Bier» M I 133, а в словаре Ф. Несельмана, помимо Kubilis, io «ein Kübel, ein offenes Böttchergefäß, das oben an der Oeffnung enger ist als am Boden» N 206, находим и странную форму Kublulis, io «ein aus einem Stücke Holz gehöhltes Gefäß» (Ragnit) N 207, которая, возможно, происходит от уменьшительной формы *kubululis или *kubululis с выпадением i и u.

Из Лауксувы известен вариант этого слова kūbelas LKŽ VI 748 (если e здесь не обозначает i, широко произносимую в жемайтском диалекте).

К той же корневой основе, что и слово kūbilas, возможно, относятся: лит. kub-árka «деревянный сосудик, коробочка; хлебная кадка, деревянное корыто», kubarkis «деревянное ведро» LKŽ VI 748 (возможно, со славянским суффиксом -ka от *kub-ara, ср. kaukara «холм, бугор», kūkštara «горб; промежуток между рядами; ноша»), kūbikas «глиняный или деревянный сосудик», kubikė «деревянная маслёнка», kūbikis «сосуд для хранения крупы, муки; варочный котелок с двумя ушками» LKŽ VI 749, kubilkė «деревянный сосудик для масла» LKŽ VI 750 (вероятно, от kūbilas с литуанизированным славянским суффиксом -ka), kuborė «большая деревянная ложка для зачерпывания похлёбки», kaborkà «деревянный сосудик, коробочка; хлебная кадка, деревянное корыто» LKŽ VI 751 (возможно, от kuborė со славянским суффиксом -ka; о чередовании суффиксов -ar- и -or- в словах kub-ara и kub-orė ср. kaūkaras «холмик, холм, бугор»: kaū-koras «то же»), kubūrka «деревянный сосудик, коробочка; хлебная кадка, деревянное корыто», kubūrkė «то же» LKŽ VI 754 (возможно, от *kub-ura / *kub-urė со славянским суффиксом -ka; о чередовании суффиксов -ara: -ura ср. kaūkaras: kaūkur as), kubūlkė, kubulkė, kubulkis «деревянный сосудик, коробочка; хлебная кадка, деревянное корыто» LKŽ VI 753 (от *kubula / *kub-ulė, ср. лат. kubuls; о чередовании суффиксов -ul-: -il- в словах *kub-ula / *kub-ulė и kūb-ilas ср. jūnd-ulas: jūnd-ilas «тот, кто постоянно движется; непоседа, озорник», ср. также kib-uras: kib-iras «мелкая сухая веточка»).

Литовскому kūbilas соответствует чрезвычайно разнообразный ряд форм в латышском языке, ср. лат. kubIs «der Kübel, Bottich» ME II 297, kublis, kubla EH I 666. Эти формы, несомненно, имеют синкопированное u, ср. полную форму лат. диал. kubuls и kubulis EH II 666. Синкопированная гласная есть и в уменьшительных формах лат. kublītis, kublins «ein aus Holz verfertigtes Gefäss zur Aufbewahrung von Milch, Grütze» ME II 297, ср. полную форму kubuliņš ibid.,

182

и это, по-видимому, подтверждает происхождение лит. kubulis от *kubulis или *kubululis. Помимо суффикса -ulis, в латышском языке употребляются -als (ср. kubals EH I 665), -els (ср. диминутив kubelelis «ein kleiner Kübel» EH I 665) и -ils (ср. форму из словаря Я. Курмина kubils⁹).

По-видимому, к той же корневой основе, что и kubilis, относится и лат. kubucis «большая ciba (такой сосуд); деревянная питьевая посуда; сосуд из бересты с крышкой, в котором собирают ягоды или хранят табак» ME II 297.

Следовательно, литовскому и латышскому языкам свойственны следующие общие варианты: kūbilas|kubuls (чередование формантов -il-|-ul- довольно распространено), kūbikis|kubucis (о чередовании формантов -ik-|-uk- ср. durūkas «тот, кто колет» наряду с dūrīkas) и с тем же суффиксом kūbelas|kubel-elis.

Основным глаголом для этой многочисленной группы производных можно считать лит. kūbti «наклоняться (к земле)»: Kubstu, jau suvisum kubstu (Таурангай) LKŽ VI 753, лат. kubinât «покрывать» ME II 297, ap-kubinât «накрывать»: lakatu ap galvu ap-kubinâties «накрыться» ME I 96 (об их семантических отношениях ср. лит. gaūbti «обвивать, покрывать, настилать, укутывать; сгибать, гнуть» LKŽ III 159). Далее эти глаголы следует связать с и.-е. корнем *keu-b|bh- «гнуть» Pokorny 589, к которому относятся греч. κύπτω «сгибаюсь, наклоняюсь», κυφω «гну».

То, что лексемы, обозначающие различные деревянные сосуды, нередко связаны с корнями со значениями «гнуть», «сгибать», «охватывать», — явление сравнительно частое; ср. лит. деревянный сосуд guobinūkas «выдолбленный из дерева сосуд» LKŽ III 736: выдалбливать «выдалбливать, вырезать, выскабливать» ibid.; dibuō «сосуд для супа, глубже тарелки» LKŽ II 549: углубляться «погружаться, вязнуть, наклоняться» LKŽ II 547; выдолбленный сосуд «выдолбленный деревянный сосуд со съёмным дном» LKŽ II 609: выдалбливать «делать углубление; выдалбливать, выскабливать» LKŽ II 610; глиняный сосуд «деревянный сосуд без ручек для процеживания молока» LKŽ III 692: сгибаться «прогибаться, наклоняться» LKŽ III 691; деревянная ступа «деревянный сосуд для толчения сала; ступа, пест; деревянный сосуд для хранения жира или растолченного сала» LKŽ V 424: сгибаться «наклоняться, свисать, спотыкаться, горбиться» LKŽ VI 808: др.-инд. кувшин «горшок, кувшин», греч. сосуд «сосуд, утварь»: англ. горб «горб», лат. лежать «ложиться» (< «гнуться» или «сгибаться»); лат. cūpa «кадка, бочка»: др.-инд. яма «яма, пещера», связываемое с индоевропейским корнем *keu-p- «гнуть, сводить дугой».

Особенно веским аргументом в пользу того, что лит. kūbilas и лат. kubls могут быть балтийскими словами, следует считать то, что в литовском языке для обозначения сосуда, утвари употребляется и регулярный вариант чередования гласных корня kūb-ti с корневым вокализмом au, — того корня, к которому мы здесь отнесли лит. kūbilas и лат. kubls; ср. лит. kaubarė, kaubo-rė «выдолбленный деревянный сосуд, деревянная чаша» (Тверечюс), см. LKŽ V 417. Семантическая связь лит. kūbilas и лат. kubls, как и названий других сосудов и утвари, с глаголом kūbti «наклоняться» была бы вполне понятна, поскольку первоначальным значением лит. kūbilas, по-видимому, было «выдолбленный большой деревянный сосуд со вставным дном» — именно в этом значении слово зафиксировано в Пренай; см. LKŽ VI 750.

⁹ J. Kurmin, Słownik polsko-łacinsko-łotewski, Wilno, 1858, p. 233. — Dėl jos tikrumo abejoja J. Endzelīnas, žr. K. Mühlenbach–J. Endzelin, Lettisch-deutsches Wörterbuch, II, p. 297 s. v. kub[s]ls.

183

3. pošnia

При более внимательном знакомстве с соответствующими данными литовского языка — другими диалектными вариантами этого слова, его ударением и значениями — возникает сомнение, действительно ли оно является заимствованным. Это сомнение усиливается тем, что данное слово, кроме того, сравнительно легко этимологизируется на материале литовского языка.

Прежде всего можно отметить, что значения лит. pošnia и слав. *pašnja, от которого, предположительно, произошло литовское слово, не полностью совпадают. Помимо значений «пахота; вспаханное поле; зерновые», рус. па́шня/пашня имеет также значения «хлеб, рожь; принесённый мёд, соты в улье, работа пчёл»¹⁰. У лит. pošnia таких значений нет.

Диапазон значений лит. pošnia значительно шире, ср. pošnia (вин. ед. ч. pošnią) «поля поместья» — Лишкиава (ср. также деревню Pošnia в приходе Паберже), pošnėlė «поля поместья» — Пунск, Сейны (ср. также лес Pošnėlė в волости Сейрияй и лес в волости Симнас), pošnia «поле поместья» — Лаздияй (Барчяй), pošnia (вин. ед. ч. pošnią) «поле, где прежде были пастбища поместья» — Гуделяй, Калвария, pošnia «поле, пашня» — Казлу-Руда, Салакас, pošnia «посевы» — Таурангнай, pošnia «яровые» — Струнайтис, pošnia «зерновые» — Даугаи, Куктишкес, Линкменис, Палуше, Рамашконюс, pošnia (вин. ед. ч. pošnią) «достаток, имущество» — Дусетос, pošnia (вин. ед. ч. pošnią) «имущество» — Южинтай, pošnia (вин. ед. ч. pošnią) «место, куда ссыпают очищенное зерно» — Ону́шкис. В Диевенишкес (ср. pošnis «посевы») и Шимонисе (ср. pošnis «хозяйство») употребляется форма на i-основу. В рукописи словаря А. Юшки из Велюоны находим зафиксированное: Pošmė «wielkość pola»: Pošmė yra lauko didumas=liolės.

Итак, здесь уже имеется суффикс -m-, и в таком случае, если считать лит. pošnia славянизмом, вряд ли удалось бы удовлетворительно объяснить замену славянского суффикса -n-. Употребляемая в литовских диалектах форма этого слова на i-основу, которая в целом включается в систему именного склонения (ср. pošnia, pošnė, pošnis и mūsià, mūsė, mūsis), также противоречит трактовке этого слова как славянизма. Наконец, можно добавить и акутовую интонацию рассматриваемого слова, не свойственную литовским заимствованиям славянского происхождения, за исключением отдельных случаев (ср. bėsas из слав. *běsъ).

Лит. pošnia, pošmė с суффиксами -n-, -m- или -sn-, -sm- (поскольку слова с нулевой основой могут иметь суффиксы -n- и -m-, ср., например, barnìa, barnė, barnis и barmė LKŽ I² 661; bėgsnis, bėgsnė и bėgsmė LKŽ I² 724; dogmis, dógsnis и dogmė LKŽ II 411) образованы от основы, заключённой в глаголах pošyti (-ija, -ijo) «пахать, обрабатывать» — Бреслауя, «усердно работать, трудиться» — Рокишкис, Шимонис, pošinti «ломать, портить» — Лаздияй, Шета, по модели kopnia: kópti, smuknia: smūkti и т. п., krósnis: лат. krât и т. п. Можно отметить изменение значений лит. pošnia от, по-видимому, исходного «пашня, поле» до «достаток, имущество», «хозяйство» и даже «много» (ср. pošnis «много» в диалектах юго-западных аукштайтов). Связь семем «пашня, поле» и «пахать, обрабатывать» легко понятна, ср. arimai: árti; dirvà: dirti и др.

Глаголы pošyti/pošinti имеют в корне вокализм o, представляющий собой удлинённую ступень нормального корневого гласного. Нормальный вокализм a обнаруживается в глаголах įpašyti (-ija, -ijo) «вспахать, обработать»: Žemė gera, tik reikia ją įpašyti, tai ir derės — Тверечюс, pašyti «чесать (шерсть)» — Римсе, и, несомненно, родственном им pašyti (pašo, pašė) «щипать, чесать (например, шерсть, лён, паклю и т. п.); тасовать (о картах)» DLKŽ 556. Глагол pašyti отличается от pašyti флексией (первый имеет

¹⁰ В. Даль, Толковый словарь живого великорусского языка, III, 1955, p. 25.

184

флексию на -ио) и местом ударения. Этимологическая идентификация этих глаголов не представляет особых трудностей, поскольку колебания как флексии, так и места ударения довольно часты, ср. pašūti, -ija, -ijo|pašūti, pašū, -ė и lópyti, -ija, -ijo| lópyti, -o-, -ė LKŽ VII 651, lúodyti, -ija, -ijo| lúodyti, -o, -ė LKŽ VII 690 и др.; относительно места ударения ср. pašyti| pašyti и maigyti|maigyti, mangytis|mangytis.

Поскольку связь pašyti с исходным глаголом pėšti совершенно очевидна, глаголы pašyti «чесать (шерсть); пахать, обрабатывать», pošyti «пахать, обрабатывать; усердно работать, трудиться», pošinti «ломать, портить», pošinti в Лишкиаве, pošinti в Швент-Эжерисе «тасовать (о картах)» (: pašyti «тасовать (о картах)») также являются производными исходного глагола pėšti.

В качестве параллели семантико-словообразовательной связи существительного pošnia с pošyti, pašyti, pašyti и, в конечном счёте, с pėšti можно привести материал латышского языка. Б. Йегер доказал, что лат. puōsums «вырубленное место в лесу, вырубка, подсечное поле» образовано от глагола puōst «чистить, очищать, подметать, убирать; расчищать под пашню; украшать и т. п.» (ср. также puōst «обрезать дерево; расчищать под пашню»: kuokus puōst «вырубать» EH II 347), которому в литовском соответствуют puōšti, puōšti «украшать, наряжать; одевать, облекать», и что лат. puōst, а значит и лит. puōšti, puōšti, далее связано с лит. pėšti «дёргать, выдёргивать волосы, перья, сено и т. п.»¹¹. Следует также отметить, что с содержательными компонентами «вырубленное место в лесу, вырубка, подсечное поле» связаны компоненты «залежь» и «пашня, поле». Именно такое значение имеет диал. лит. puōšumas (без ударения) «залежь, заброшенное место»: Puošumuose auga varnažolės — Тиркшляй.

Поскольку, как здесь пытались доказать, лит. pošnia, pošmė, вероятнее всего, возникли на литовской языковой почве, слова славянских языков — рус. пашня, диал. пашня, белор. пашня (ср. также древнерус. pašьnja) — представляют собой типологическую параллель. На основе типологически близкой, но генетически иной (ср. лит. pošyti, pošinti, восходящие к pėšti, и слав. pachať, связываемое то со слав. pasti «пасти», то с pacháť «подметать; мести»¹², то с чеш. para ti «рвать»¹³) вследствие географического соприкосновения балтийских и славянских языков, непосредственных контактов и определённой конвергенции балтийских и славянских пограничных диалектов в этих языках образовались новые лексемы, близкие по значению и словообразованию. Кроме того, эта конвергенция проявляется не только в появлении параллельных общих черт, но, по-видимому, и в доминирующем влиянии одной группы диалектов на другую: например, значение лит. pošnia «поле поместья» могло возникнуть под влиянием славянской речи, употреблявшейся в поместье.

4. шишава

Обнаружив зафиксированное в описании тверечской говорки Я. Отрембского лит. šišavà «скопление маленьких детей»¹⁴, Ф. Шпехт в примечании, опубликованном в 1951 году, считал его наследием глубокой древности: «Lit. šišavà ist regelrechte Ableitung aus einem u- Stamm *šišus, der genau ved. šišu- „Kind, jugendlich“ entspricht»¹⁵. Год спустя Э. Френкель, напротив, полагал, что лит. *šišis, от которого образовано šišavà, — слово финно-угорского происхождения, пришедшее через славянские языки (ср. рус. шиши «бродяга»)

¹¹ B. Jēgers, Verwandte Bedeutungsverwandtschaften baltischer Wörter, KZ, 80, 1966, p. 13 tt.

¹² M. Vasmer, Russisches etymologisches Wörterbuch, II, Heidelberg, 1955, p. 326–7.

¹³ Georg Y. Shevelov, A Prehistory of Slavic, Heidelberg, 1964, p. 133.

¹⁴ J. Otrębski, Wschodniolitewskie narzecze Twereckie, I, p. 166.

¹⁵ Fr. Specht, Litauisch šišavà, KZ, 69, 3/4, 1951, p. 184.

185

язык (ср. эст. sišš «разбойник»)¹⁶. Нет сомнения, что, придерживаясь этого мнения, Э. Френкель опирался на «Латышско-немецкий словарь» К. Мюленбаха — Я. Эндзелина, где указано: «sisís „1) ein Mörder, Räuber etc.; 2) ein kleines Kind“; In der Bed. I direkt oder durch r. usu „Vagabund, Francitreur“ aus estn. sišš „Räuber“»¹⁷.

Как обстоит дело в действительности?

Лит. sišavà (вин. ед. ч. sišavą) «дети» употребляется лишь на небольшом пространстве восточной Литвы (Мелягенай, Парингис, Тверечюс, Видишкес). Однако это ещё не основание считать его заимствованным словом. Оно имеет ясное собирательное значение. Это хорошо видно из данных мелягенайской говорки: озорного, непоседливого ребёнка здесь называют словом šišas, а их группу — šišavà; ср. шуна́ва «суки», велниа́ва «чёрти», žydavà «евреи» — Тверечюс, bernavà «парни» — Чейкиняй, Даугелишкис и др.¹⁸. Таким образом, šišavà — ясное производное от существительного šišas «ребёнок», ср. уже упомянутое šišas «озорной, непоседливый ребёнок» — Мелягенай. Существительное šišas имеет и другие значения, ср. šišas «парнишка, пастух, ничтожный человек, лягушонок»: Kožnas šišas visur kišas — Трошкунай; šišas «неуступчивый, злой человек»: Такого šišo не переубедишь — Людуокяй; šišas «буйство, ярость; творческое вдохновение» DLKŽ 810. Эти существительные, ср. также šišus «злой, ворчливый» (без ударения) — Таурангнай, šišūs «размятый, месившийся (о глине)» — Гегужине, далее связаны с глаголами šišti, šišta/šiša, šišo (без ударения) «сердиться, буянить, беситься» — Таурангнай (возможно также šyšti, šyšo, поскольку из-за удлинения ударных гласных количественная характеристика корневого вокализма неясна); šišti, šišti «excandesco, вспыхиваю, гневаюсь» — Кведарна (засвидетельствовано К. Яунисом), а ещё далее, по-видимому, с šišta «начинает покрываться коростой» Bg II 244, šišti, šyšti, šišau «покрываться коростой» NdŽ IV 501, (nu)-šišęs «grindig, räudig» N 520, K 278, 429. Вполне возможно, что сегменты плана содержания «сердиться, гневаться, буйствовать, беситься» и «покрываться коростой, портиться, гнить» выражаются одним сегментом плана выражения; ср. лит. áidytis «браниться, ссориться, препираться, не ладить», словен. jād «гнев, ярость; яд», jādīti «сердить, вызывать досаду, раздражать»: др.-в.-нем. eiz «болячка, нарыв, гнойная опухоль», eitar «гной», греч. οἶδος «гнойник, опухоль»: латыш. idra, idrs «гнилая сердцевина дерева»; др.-слав. gnĕvъ «гнев, злость, ярость»: др.-рус. церковное gnĕvъ «гниль», др.-слав. gniti «гнить, портиться».

Упомянутые литовские слова далее являются однокоренными с лит. šašas «корочка, образовавшаяся на поверхности раны или язвы и т. п.», латыш. sass «короста на частично зажившей ране и т. п.»¹⁹ и, по-видимому, лит. šešti «без причины сердиться, придираться, докучать» (без ударения) — Таурангнай.

В гнезде литовских слов с корнем šiš- и, соответственно, šeš- мы имеем противопоставление сегментов плана содержания «покрываться коростой, портиться, гнить; короста» и «(озорной) ребёнок; парнишка, молокосос, ничтожный человек». Это семантическое явление имеет параллели и в других случаях, когда эти сегменты плана содержания также выражаются одним сегментом плана выражения; ср. šaša-vaikis «неспелое яблоко или незрелый человек, ребёнок» — Биржай, где первый компонент, несомненно, представляет собой šašas (ср. также последнее)

¹⁶ E. Fraenkel, Zwei Nachträge. 2) Ostlit. šišavà „Schar kleiner Kinder,“ KZ, 70, 3/4, 1952, p. 240; plg. LEW, p. 990–991.

¹⁷ K. Mühlenbach — J. Endzelin, Lettisch-deutsches Wörterbuch, III, p. 849.

¹⁸ Plačiau žr. P. Skardžius, Lietuvių kalbos žodžių daryba, Vilnius, 1941, p. 379 tt.

¹⁹ Plg. E. Fraenkel, LEW, p. 966.

186

значение «ничтожный человек, молокосос» DLKŽ 798); krāmas «струп, прыщ; негодяй, проказник; сорванец» LKŽ VI 409; ср. также gebene (и gebėnė (?), gebenė) «прыщ, угорь, сыпь; маленькая вещь, безделушка» LKŽ III 191. Наиболее яркую параллель упомянутому семантическому противостоянию представляет лит. šašavà «маленькие дети» (Мелягянай), которое, несомненно, обозначает собирательное значение существительного šašas. Это наглядно показывает лат. sass, которое, помимо многих других значений, имеет также значение «ребёнок, юноша (презрительно)» EH II 450, сосуществующее со значением «струп на наполовину зажившей ране». Итак, схематически обобщая, можно констатировать:

krāmas «струп»: «(озорной) ребёнок» šašas + + (šašavà) 1a. sass + + šašas 0 + (šišavà)

На месте нуля (0) симметрия схемы требует указать семему «струп, соответственно струпиться», которая как раз и присуща лексеме šišti.

Следовательно, приведённый здесь материал позволяет считать лит. šišavà «дети, их группа» литовским словом с собирательным значением и связывать его с лит. šišas «озорной ребёнок, непоседа; мальчишка, пастух, ничтожный человек, погонщик и т. д.»; šišti «покрываться струпьями», šėsti «сердиться без причины, придираться, грызть», šašas, лат. sass и др.

Происхождение лат. sisis «убийца, разбойник и т. д.; презренные люди; маленький ребёнок» весьма неясно. Нет серьёзных оснований утверждать, что оно заимствовано из эстонского языка; ср. эст. sišš, siššik «разбойник, грабитель», тем более что и финно-угорское происхождение этого эстонского слова и его финского соответствия sissi, sissika «excurs or militaris in silvis, latro, praedo silvestris» не вполне достоверно: Я. Миккола считает их источником рус. съльник «следопыт»²⁰. С другой стороны, нельзя уверенно считать его и балтийским, хотя некоторые обстоятельства (см. ниже) говорят в пользу этого. Лат. sisis морфологически могло бы соответствовать лит. šišis «скряга» (Алседжяй, Жилинай; ср. также šišė «скупая женщина» J I 405), хотя их значения и различаются. Значением «маленький ребёнок» лат. sisis особенно сближается с лит. šišavà «дети, их группа» и šišas «мальчишка, пастух, ничтожный человек, погонщик», и это можно считать веским доводом в пользу его балтийского происхождения. Значение «убийца, разбойник; мародёры» могло возникнуть и на латышской языковой почве; ср. значения лит. šašvàlka «негодяй, бродяга» (Байсогала, Куршенай, Скирснемуне, Упына), šāšvalka «бродяга» (Тверай). Как показывает лат. sass (= лит. šašas), в латышском языке прежде также могли существовать формы с корневым вокализмом e; наряду с ними вполне могли легко возникнуть, особенно вследствие инфиксации, и формы с корневым вокализмом i, подобно тому как это произошло в литовском языке.

К ВОПРОСУ О НЕКОТОРЫХ ЗАИМСТВОВАНИЯХ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

С. КАРАЛЮОНАС

Резюме

Приводится новый материал литовского и латышского языков, указывающий на то, что нет достаточного основания лит. dėkà „благодарность“, kūbilas „чан, кадь, кадка“, pošnià „нива, пашня; хлеба, жито и др.“, šišavà „ватага (детей)“ считать заимствованиями.

²⁰ Й. Й. Миккола, Соприкосновения западнофинских и славянских языков. I. Славянские заимствования в западнофинских языках, Гельсингфорс, 1894, с. 167.

187

О НЕКОТОРЫХ ЛИТОВСКИХ ЗАИМСТВОВАНИЯХ

S. KARALIUNAS

Резюме

Литовские слова dėka «благодарить, благодарность», kūbilas «чан, кадка; бочка», pošnia «вспаханное поле; посевы, зерновые и т. д.», šišava «дети» обычно считают заимствованиями. Как хорошо известно из этимологических исследований, литовские слова прежде сопоставляли со словами других индоевропейских языков, а не с фактами самого литовского (или других балтийских) языка. Недостаточно учитывая данные балтийских языков, некоторые литовские (и латышские) слова считали заимствованиями. В этой статье предпринимается попытка привлечь внимание к некоторому литовскому (и латышскому) материалу, который показывает, что нет оснований считать рассматриваемые здесь слова заимствованиями.