LIETUVIŲ KALBOS SINTAKSĖS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXV (1986)

ADELĖ VALECKIENĖ

КАТЕГОРИЯ ОПРЕДЕЛЁННОСТИ / НЕОПРЕДЕЛЁННОСТИ И ПЕРВИЧНОЕ ЗНАЧЕНИЕ МЕСТОИМЕННЫХ ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ

1. Морфологическим формам свойственна функциональная неоднородность. Они могут соотноситься с другими формами по различным признакам и образовывать отдельные подсистемы. Подсистема, в которой одни формы противопоставляются другим по определённому признаку, называется морфологической категорией (Ellis, R. Ružička, Zawadowski, Kirchner, ZS 1962, 46, 6, 8, 39, 9; Гухман 1966, 29; Бондарко 1971, 8; 1976, 10–11, 15, 148). Кратчайшим образом категорию можно определить как формально выраженный признак значения, реализуемый противопоставленными членами (J. Ružička, ZS 1962, 60; Щендельс 1970, 5).

Как отдельный языковой знак, категория имеет и формальное выражение — формы, и смысловое выражение — функцию. Функция категории зависит от соотношения форм. Это реляционное значение, инвариант конкретных вариантных значений всех форм определённой подсистемы. Конкретные вариантные значения складываются из реляционного значения плюс контекст¹. Функция категориальных форм, выявляемая из соотношения форм, представителями различных лингвистических направлений считается наиболее достойной внимания лингвистов. Формы как элементы внешней структуры часто считаются менее важными для категории. Члены категории могут быть выражены любыми морфологическими средствами — синтетическими (окончаниями, суффиксами), супплетивными, аналитическими формами, вспомогательными словами, просодическими средствами и т. д. (см. Вандриес 1937, 77 сл.; Щерба 1957, 64; Meier 1961, 15; Докулил 1967, 11; Гак 1979, 41). Однако важно, чтобы категория всё же была формально выражена, то есть имела специальные категориальные формы. Без формального выражения в языковой системе нельзя выделить отдельную морфологическую категорию. Таким образом, морфологические формы как материальные акты языка также являются важной составной частью категории.

Обе стороны выражения категории — формальная и смысловая — неразрывно связаны и не могут существовать друг без друга. Определённая система форм необходима для реализации смысловой системы, и наоборот: при отсутствии установленного соотношения форм — смысловой стороны — существование форм теряет смысл.

Соотношение (функцию) морфологических форм категории можно установить на более высоком, то есть синтаксическом, уровне (в предложении или синтаксическом сочетании). Таким образом, контекст также является важным элементом категории. Нередко он считается частью формального выражения морфологических категорий (Бондарко 1971, 65 сл.; Степанов

¹ Соотношение инвариантного и вариантных значений здесь устанавливается на основе первичных и вторичных функций у J. Kurylowicz (1964, 14; Курилович 1955, 74; 1965, 411 сл.) и основного и производных значений у E. Benveniste (Бенвенист 1974, 156–164).

168

1975, 27). С другой стороны, один контекст не образует грамматического выражения категории. О категории можно говорить лишь тогда, когда в языке имеются акустически различающиеся формы для её выражения (Мартине 1963, 400; Докулич 1967, 8, 11).

При выделении той или иной категории важно установить, обязательно ли употребление форм, составляющих подсистему, в определённой функции (Докулич 1978, 109; Бондарко 1976, 12; 1978, 156 сл.). Морфологическим категориям свойственно то, что их маркированные формы употребляются и там, где они не обязательны, то есть когда их функцию нейтрализует контекст. С другой стороны, в условиях нейтрализации немаркированный член имеет более широкую сферу употребления. В таких обстоятельствах важно определить вес категории в том или ином классе слов. Нейтрализация противопоставления форм, будучи по существу синтагматическим явлением, представляет собой исходный пункт изменения категории. Случаи нейтрализации ослабляют категорию и имеют решающее значение для её дальнейшего развития. Таким образом, при исследовании категории важно определить направление её динамического развития и соотношение с другими категориями того же класса слов.

Категория не является статичной системой. У неё есть центр и периферия. Ей свойственно развитие, пусть и минимальное изменение. Как и в любой системе, в категории вследствие динамики языка возникают явления, выпадающие из общей системы. Несистемные явления образуют в языке периферию, их положение в языке неустойчиво. При исследовании категории важно определить и то, что не входит в эту систему, а также характер взаимодействия системного и несистемного употребления форм, поскольку это может влиять на направление развития. С другой стороны, отдельные категории того или иного класса слов не замкнуты: периферийные формы одной подсистемы могут переходить в другую. Поэтому нередко употребление форм отдельных подсистем пересекается, и одни формы могут заменять другие. Благодаря этому в языке существуют разнообразные способы выражения тончайших стилистических оттенков. Несистемные явления не разрушают язык, и язык всегда сохраняет системное равновесие. Важно лишь установить, что занимает центральное положение в категории, а что существует на периферии.

Не все языки имеют одинаковое число категорий. Кроме того, в разных языках одна и та же категория различается по объёму, сфере употребления и весу в грамматической системе. Поэтому при исследовании категорий наиболее ярко проявляются типологические свойства языков.

2. Исходя из установленных признаков морфологических категорий, в литовском языке можно выделить категорию определённости / неопределённости. Эту подсистему составляют местоименные формы прилагательных (причастий²), соотносящиеся с соответствующими простыми формами. Их соотношение выявляется в парадигматическом плане. Простые и местоименные формы, соотносясь друг с другом, образуют бинарную асимметричную оппозицию. Простые формы обозначают признак предмета, а местоименные, помимо признака предмета, указывают также на то, что предмет известен, определён. Таким образом, местоименные формы в этой подсистеме являются маркированными (+), а простые — немаркированными (−):

² Далее под местоименными прилагательными подразумеваются также местоименные причастия.

169

3.1. Определительное значение местоименных форм — это чисто реляционное значение, выявляемое из соотношения простых и местоименных форм. Местоименные прилагательные также имеют немало контекстных значений, обусловленных специфическими способами определения в литовском языке при помощи этих форм. Местоименные прилагательные образуются от простых при помощи энклитического постпозитивного местоимения *jo-. Однако определительное значение местоименных прилагательных не сводится лишь к значению местоимения *jo-. Поскольку местоимение *jo- уже срослось с простым прилагательным в одну морфологическую форму, то для определения предметов весьма важны лексическое значение прилагательного и окружение местоименной формы. Местоименные формы обычно выступают в роли определения³ и поэтому сочетаются только с существительным (как и другие определения, они не могут быть связаны отношением зависимости с местоимением-существительным). Таким образом, их контекстные значения обусловлены прежде всего синтаксической и семантической связью прилагательного с существительным.

3.2. Для определения предметов необходимо, чтобы присоединенное к существительному местоименное прилагательное обозначало отличительный признак обозначаемого предмета. Местоименные прилагательные определяют предметы, выделяя их среди других по лексическому значению прилагательного — пространственным, временным, физическим, психическим признакам, цвету и т. д. — тремя способами (авт. 1957, 175–183; LKG 1965, 505–508): 1) большей степенью обозначаемого признака, например: Большая комната правления колхоза (= самая большая, больше других), где в последнее время просеивали и взвешивали семенное зерно, была не только вычищена, но и украшена ŠimkA 15; 2) признаком, противоположным признаку другого предмета, например: Зимой построим новые усадебные сараи для скота, потому что у нас маленькие VaižgP I 135; 3) каким-либо специфическим признаком, отличающим предмет от других, например: Долго Шарка вел отряд по лесу Падубисе, а тайной тропы, кроме звериных тропинок, все еще не было VienR IV 16.

Отличительные признаки могут быть видовыми. Поэтому местоименные прилагательные часто, определяя предмет теми же способами выделения предметов, обозначают его вид, например: сахарный горох, плакучая ива, тяжелая и легкая промышленность, красный и белый клевер и т. д. В литовской терминологии с местоименными прилагательными образуется множество терминов различных специальностей.

3.3. Следует сказать, что и простое прилагательное своим лексическим значением выделяет предмет. Местоименная частица подчеркивает, что выделяемый предмет известен, определен, то есть придает прилагательному индивидуализирующую функцию. Если выражение Надень красное платье¹ означает какое-то платье (красного цвета), отличное от других платьев (другого цвета), это еще не значит, что данное платье известно. Красных платьев много. Предмет индивидуализируется только тогда, когда его отличительный признак выражен местоименным прилагательным, то есть выражение с местоименным-

³ В функции сказуемого местоименные прилагательные употребляются редко и только в предложениях определенной структуры, например: Та дорога — настоящая SchG 261 (см. авт. 1957, 236). Местоименные прилагательные склонны к субстантивации, особенно в тех случаях, когда обозначают группу определенных лиц, например: Старому хорошо обманывать молодых, когда они этого не знают Ds. Однако и эта функция местоименных прилагательных вторична. Первичная функция местоименных прилагательных, как и простых, — атрибутивная (о первичных и вторичных функциях см. Курилович 1962, 59 и след.).

170

местоименным прилагательным — красное платье обозначает определенный предмет, известный из контекста и ситуации.

Местоименные прилагательные, обозначающие вид, также выполняют функцию индивидуализации — они выделяют, индивидуализируют определенную, известную группу предметов. Красные клеверы отличаются от красных клеверов тем, что это представители определенного, известного вида предметов. Между выделительными и видовыми местоименными прилагательными есть такое различие: первые, выделяя предмет, одновременно индивидуализируют и конкретизируют его, тогда как видовые местоименные прилагательные не конкретизируют предмет, но имеют отчетливую отметку индивидуализации, или определенности.

3.4. Местоименные прилагательные также определяют предмет анафорически, то есть указывая на предшествующий контекст. При первом упоминании предмета при существительном употребляется простое прилагательное либо предмет описывается иначе, а далее, при определении этого предмета как известного, употребляется местоименное прилагательное. Например, простое прилагательное: На высокой крутой горе появился волшебный огонек. Он сиял, как звезда…; далее местоименное прилагательное: еще не один из поднимающихся не достиг вершины горы, не посмеялся над волшебным огоньком BilR 106–109. Посредством указательных местоименных прилагательных всегда выражается какой-либо индивидуальный признак, отличающий предмет от других. Таким образом, указательные местоименные прилагательные отличаются от выделительных только способом определения и спецификой употребления.

4. Как показывают контекстные значения, определение предметов местоименными прилагательными зависит не только от их соотношения с простыми прилагательными, но и от их синтаксической и семантической связи с существительным и более широким контекстом. Поэтому в определенном контексте корреляция определенности / неопределенности, то есть «общее» / «индивидуальное», нейтрализуется, и вместо местоименного прилагательного употребляется простое. При синтагматических условиях нейтрализации оппозиция местоименных / простых прилагательных ослабевает, а сфера употребления простых форм расширяется. Следует отметить следующие более характерные для литовского языка случаи нейтрализации.

1) Когда перед прилагательным стоит указательное местоимение-прилагательное, при определении предмета может употребляться не только местоименная, но и простая форма, ср.: И вот из густых деревьев показались три прекрасных белых лебедя; они махали крыльями и чудесно плыли по воде. Утенок узнал тех удивительных птиц Balč AP 40; Это был необыкновенный топорик. Достаточно потереть им больное место — и он исцеляет… Этим чудесным топориком он и вылечил Винце BorMS 47.

Значения указательных местоимений в основном соответствуют значениям местоименных прилагательных: указательные местоимения с дейктическим значением соответствуют выделительному значению местоименных прилагательных, а анафорические указательные местоимения — указательному значению местоименных прилагательных. Однако, конечно, из этого нельзя заключать, что функция местоименной частицы *jo- соответствует функции указательного местоимения, поскольку [для определения предмета весьма важен и контекст. С другой стороны, соответствие функций делает местоименную форму излишней, если рядом имеется указательное местоимение. Этим можно объяснить данный случай нейтрализации местоименных форм.

2) Когда прилагательное стоит в превосходной степени, при определении предмета также может употребляться не только местоименная, но и простая форма, ср.: Родители не баловали и младшего сыночка Антанюка VienP 24; Старшая весело пляшет на волнах, пляшет

171

а вторая, торопится. Эгле же пока еще самая младшая в воде: умывает белое лицо, плещется, словно рыба SNěrP I 256.

Этот случай нейтрализации мотивирован совпадением и сближением функциональных значений местоименных и превосходных прилагательных. Местоименное прилагательное определяет предмет, выделяя его среди других по наибольшей степени признака (см. 3.2), а формы превосходной степени обозначают наибольшую степень признака. Поэтому в таком контексте местоименная частица также становится излишней.

3) Когда предмет определяется посредством выделения по какому-либо индивидуальному признаку, который обозначающее его прилагательное и без местоименной частицы достаточно определяет в силу своего лексического значения. В таких случаях также наблюдается тенденция употреблять наряду с местоименной и простую форму, например: Многие представители киноискусства приехали из братских (братских) республик rš; Не раз он озабоченно размышлял на перекрестках, ища себя и свой истинный (истинный) путь BorMS 5. По этой причине, а также при обозначении разновидности некоторых предметов употребляются не местоименные, а простые формы, например: черный и белый хлеб (не черный, белый), сладкое и кислое молоко (не сладкое, кислое) наряду с сладкий и горький перец, пищевая соль и т. д. Часто для обозначения разновидности употребляются простые формы прилагательных с суффиксом -iškas, -a, поскольку этот суффикс, как и суффикс -inis, -ė, выделяет предметы, обозначая их разновидность и без местоименной частицы, ср.: голландский сыр, молочный суп, мужские рубашки, детские чулки и т. д. Этот случай нейтрализации целиком зависит от лексического значения прилагательного и его синтаксико-семантического отношения к определяемому существительному.

5.1. То обстоятельство, что определение предметов местоименными прилагательными во многом зависит от контекста, обусловливает неодинаковую степень определенности. Наиболее отчетлива определенность тогда, когда предметы индивидуализируются и конкретизируются и из контекста ясно, что это именно данный предмет, а не какой-либо другой (в упомянутых выше случаях употребления местоименных форм в выделительном и указательном значениях). Однако в литовском языке встречаются и случаи слабой определенности, когда предмет выделяется местоименным прилагательным, но не получает отчетливой индивидуализации и конкретизации. В этом случае предметы обозначаются как представители некоторой обобщенной группы, выделяющиеся по какому-либо признаку, но это не индивидуализированная разновидность предметов, а просто предметы определенной группы (чаще всего лица и животные).

В современном литовском литературном языке чаще всего встречаются местоименные прилагательные сравнительной, реже превосходной степени такого типа, которые по признаку категории степени выделяют среди других предметы, обладающие большей или наибольшей степенью признака. В этом случае чаще употребляются формы множественного числа (неиндивидуализирующие), например: Последние лучи, пробившись сквозь стволы редких болотных деревьев, мерцали в низинах и нежно ласкали вершины более высоких (= которые выше) елей и сосен VienR TV 28; Бывший проспект Головина так расширили, что более старые (= которые старше) дома... либо оказались отодвинуты назад, либо были совсем снесены VienR VII 311; В это время ему обычно поддакивали фельдшер, медсестры, более смелые (= которые смелее) больные и, наконец, все VienR II 141; В саду росли прекраснейшие цветы, и к более красивым (= которые красивее) были привязаны серебряные колокольчики BalčAP 61; Теперь все говорят, что она самая красивая из всех красивейших (= которые красивы) птиц BalčAP 42; Только принялись громко кричать храбрей-

172

ших, только принялись звать самых сильных из тех, кто был среди них, чтобы они пришли сюда и скрестили острые мечи с Маргирисом... KrevRR I 213. Ср. в старых письменных источниках: Смерть креста была наказанием тех лет для самых злых людей DP 176.

Поскольку здесь нет явной индивидуализации и конкретизации, параллельно в таких случаях употребляются и простые формы, ср.: Здесь не было никаких дорог или троп, кроме тех, что протаптывали стада зубров, туров, лосей и других более крупных зверей VienR IV 13 и В те узкие места волки загоняли лосей, туров и других более крупных животных VienR IV 13–14.

Встречаются и местоименные прилагательные положительной степени, обозначающие выделительный признак и характеризующие предметы как представителей некоторой неопределенной группы, не индивидуализируя и не конкретизируя их, например: Все крупные (= которые крупные) поместья Крыма как раз превращены в фруктовые сады VienR VII 57; Для западных рыцарей такие поединки были вполне обычным делом..., а для жемайтов это было новостью, потому что свои судебные дела они передавали приглашенным или старым (= которые старше) мужчинам VienR IV 175; Когда нет хорошей (= которая хороша) [места], приходится занимать и похуже ŽemR II 23; по-семейному..., попав в подходящую (= которая подходит) корчму, пили до вечера ValPJ₂ 86.

Такие случаи слабой определённости условно можно назвать относительной определённостью. Значение относительных прилагательных в предложениях такого типа можно передать относительными конструкциями, ср.: люди посветлее → люди, которые светлее. В литовском языке употребляются также такие относительные конструкции с относительным наречием где или местоимением который, -ая и простой формой прилагательного, особенно сравнительной или превосходной степени, ср.: Собери где побольше (= большие) [картофелины], а поменьше оставь Skp; Редко у кого были такие (молотилки), побогаче где (= побогаче) Skp; Такие трубы были только у взрослых парней, иногда и у подростков, но уж где самые ловкие (= самые ловкие) Balt; Лишь та или иная девушка, где посмелее (= самая смелая), сбросив рубашку через голову на землю, плавала как мужчина VencĮPU 90; ехали женщины, мужчины где уже старые (= постарше) LKT 166; нижние жернова не горят, а те, видишь, которые высокие (= высокие), те горят LKT 137.

Здесь нет подлинной определенности и индивидуализации — обозначаются и выделяются вообще более крупные картофелины, более богатые (= состоятельные) или самые ловкие люди. Ср. конструкции такого же типа в старых письменных источниках: Он имел для нас самую драгоценную жертву DP 432; люди, которых упомянули, были самыми большими и самыми учеными MP 11 b (ср. Specht 1932, 272).

5.2. К случаям слабой определенности следует отнести такие местоименные прилагательные, которые употребляются в обобщенных высказываниях, пословицах. Они также выделяют предмет, но не индивидуализируют его. Например: Ранняя (= которая ранняя) ворона зубы точит, поздняя (= которая поздняя) глаз SLT 531; Всегда честная (= которая честная) девушка достается плохому парню ŽemR I 121; Злая (= которая злая) женщина мужу дорогу преграждает SLT 237; молчаливая (= которая молчит) свинья глубже роет ŽemR II 99.

173

Поскольку обозначаемый предмет не индивидуализируется, в подобных высказываниях употребляется и простая форма, например: Хорошая мать мужу дорогу указывает Erž; Хороший пахарь и с гусем советуется GŽ; Работящая дочь и из мха-сфагнума шёлк прядёт Šts; На кривой липе все козы скачут SLT 361.

В случаях слабой определённости предмет выделяется лексическим значением прилагательного и его отношением к существительному. Здесь местоименная частица выполняет лишь усилительную функцию, подчёркивая выделение.

6.1. В литовском языке местоименные прилагательные употребляются не только в определительном, но и в усилительном значении. Один из таких случаев — когда местоименное прилагательное обозначает характерный (а не выделительный) признак предмета. Примеры этого типа часто встречаются в народных песнях, а также в произведениях писателей, близких им по художественной стилистике, например: Пусть уродятся льняные стебельки на чёрной земельке (п.) Pv: И скачет молодец по ровному полюшку: отдашь ли, дашь ли молодую дочку (п.) Slnt; Ещё не сомкнула глаз, сладким сном не задремала, как снова услышала громкий голос KrėvAP 41; Оборваны струны звучных кантеле SNėrR II 114; Только теперь, только теперь я почувствовал, понял, отчего вянет зелёная трава под тёмной тенью VenclRn 52; О как же мы прискачем на зелёный лужок, попасём коней JD 399; Один за другим дети... разошлись по широкому свету VienR V 160.

Здесь местоименные прилагательные выступают как постоянные художественные эпитеты и по своей семантике сближаются с существительными: чёрная и земелька, ровное и полюшко, молодая и девушка и т. д. выражают одну и ту же идею черноты, ровности, молодости. Такие признаки, выражаемые местоименными прилагательными, характерны для обозначаемых предметов и воспринимаются всеми как известные. В подобных случаях возможны и простые формы. Местоименная форма лишь сильнее выдвигает на первый план, подчёркивает характерный признак предмета.

Характерный признак предмета, выражаемый местоименными прилагательными, отдельные авторы также могут воспринимать индивидуально. Лишь из более широкого контекста становится ясно, что данный признак не выделительный, а характерный для обозначаемого предмета, например: На гористом севере Грузии, где девять месяцев в году земля покрыта снегом, на труднодоступной вершине горы, у подножия Казбека, стоял старый богатый монастырь святой Нины VienR I 25; В течение этих трёх месяцев монастырь святой Нины посещали не только грузины, но и жители других стран: сюда приезжали даже жители далёкой Греции и Балкан VienR I 26; Здесь, в тени глубоких озёр и на берегах тихих лесных ручьёв, росли и процветали самые разнообразные деревья VienR IV 13.

В этих случаях значение характерного признака обусловлено одинаковым пониманием говорящего (пишущего) и слушающего (читающего). С другой стороны, в этих предложениях возможны и простые формы. Различие между местоименными и простыми формами здесь лишь в том, что местоименные формы сильнее подчёркивают признак предмета, предполагая, что север Грузии действительно гористый, Греция — далёкая для нас страна, озёра — глубокие, ручьи — тихие и т. п.

Особенно часто такие местоименные прилагательные употребляются при собственных именах, которые сами обладают индивидуализирующим значением и без местоименного прилагательного определяют предметы, например: Встаёт для жизни старый Вильнюс! VenclRn 130; Грозно рокочет холодная Балтика SNėrR II 538; Двести лет назад возникла деревня Ругеляй среди

174

последних холмов прекрасной Палюге Gud-GuzKIT 5. Местоименные формы употреблены здесь, чтобы внушить мысль о том, что Вильнюс действительно старый город, Балтика холодна, а Палюге прекрасна.

В зависимости от изображаемой действительности и стиля автор может очень по-разному осмысливать признаки предметов, выражаемые местоименными прилагательными. Например, такие местоименные прилагательные в произведениях В. Креве: высокий мост, большой усадебный дом, молодой сын, маленькие детки, маленькие птички, храбрый молодец, широкая скамья, степенные мужчины, старый вайдила, узкая тропинка, тяжёлый труд и т. п. обозначают характерный признак предмета и выполняют чисто усилительную функцию, хотя в других контекстах могут иметь и определительное, выделительное значение, ср.: Парень спрятал тело купца под высоким мостом, а его добро — в зелёной роще… RR I 88; Когда сваты въехали в большой усадебный дом, залаяли чёрные борзые RR I 87; Домой на крылатом коне летел молодой сын боярина RR I 65; Но что тогда станет с нашими матерями, со старыми отцами, с жёнами, с маленькими детками RR I 203; И люди, и звери, и маленькие птички, наслаждаясь, слушают вечернюю песенку RR I 53; Собрались старые старики, степенные мужчины и молодые молодцы, уселись на широких скамьях, за белыми столами, пили мёд и пиво, внимательно слушали, что рассказывал старый вайдила RR I 145; Умолкните, деревья, не шелестите зелёными листочками, ах, не мешайте молодым молодцам и степенным мужчинам слушать мои словечки RR I 189; А взобравшемуся уже нет ни широкой дороги, ни узкой тропинки назад, вниз RR I 53; И мечты те измучили, изнурили молодого, истомили его, как тяжёлый труд RR I 137; — Долго ли нам молодыми гнить, у стариков сидеть, терять молодые деньки без громких подвигов RR I 146; Так весело все гуляли и, веселясь, прославляли храброго молодца RR I 67.

В «Сказаниях о старых людях Дайнавского края» В. Креве все мосты высоки, усадьбы велики, молодцы храбры, подвиги громки и т. д. А подчёркиваемые характерные признаки, такие как белые столы, широкие скамьи, старый вайдила и др., опираются также на этнографический мир быта и культуры древних литовцев. С другой стороны, если выделенные признаки не подчёркиваются, параллельно употребляются те же прилагательные при тех же определяемых словах в простой форме.

6.2. Местоименные прилагательные с усилительным значением употребляются также для обозначения обилия признака. В таких случаях прилагательное выражает выделительный признак, но предмет не определяется; лишь подчёркивается, что он обладает большим количеством обозначаемого признака. Примеры этого типа чаще встречаются в народных песнях и в близких им по стилистике произведениях писателей, например: Та девушка — проворных шагов (=очень проворная) J; От дыма густого дымка, конёк вымостил дорожки (п.) Ad; То ли он сам залюбовался, то ли на мои светлые щёчки (п.) Tvr; вылетел сокол из высокого гнёздышка…, пропел, прозвенел ласковыми словечками KrėvRR I 154; Ах, вы помолчите часочек, послушайте меня, старого, мои мудрые сказочки, печальные словечки KrėvRR I 141; Нужны ей её руки и её проворные пальцы SNėrR II 499.

Местоименные прилагательные этого типа также легко могут быть заменены простыми.

7. Рассмотренный материал показывает, что в литовском языке существует асимметричная оппозиция местоименных и простых прилагательных по признаку определённости / неопределён-

175

… признак, однако эта категория не столь сильна и обязательна, как категории рода, числа и падежа прилагательных. Поскольку определенность реализуется не только посредством местоименной формы, но и с помощью контекста (прежде всего сочетания местоименного прилагательного с определяемым словом), употребление местоименных прилагательных не отличается большой последовательностью. Возможны случаи нейтрализации. Особенно ослабляют категорию определенности / неопределенности случаи слабой определенности, а также эмфатическая функция местоименных форм, когда их легко можно заменить простыми формами. Местоименные прилагательные, выражающие слабую определенность и выполняющие эмфатическую функцию, представляют собой несистемные периферийные явления; их позиция в этой категории слаба.

Категория определенности / неопределенности свойственна не только прилагательным, но и атрибутивным причастиям. Однако категорию определенности / неопределенности нельзя выделить в классах местоимений и числительных. Хотя местоименные формы этих слов употребляются, они имеют отчетливый эмфатический характер и становятся застывшими⁴, ср.: Augin tėvas tris dukteris. Viena buvo aukšta, tėva, antra buvo trumpa, drūkta, o trečioji juodakėlė ValPJ₂ 33; Kur stabdysim laivelį, pas katrąjį kaimelį? (d.) Alv (LTR); kur žmonės… kalbėjo…, tik kas buvo jų kelintieji bočiai VaižgP I 104.

8. Определительная, или детерминативная, функция местоименных прилагательных — обозначать предмет как известный, определенный — полностью соответствует функции определенных артиклей в немецком, английском, французском и других языках. Здесь определенные артикли противопоставлены неопределенным по тому же признаку определенности / неопределенности, по которому в литовском языке местоименные прилагательные противопоставлены простым. Специфика выражения детерминации посредством местоименных прилагательных связана лишь с формальным выражением, а именно с тем, что местоимение *jo- как показатель детерминации присоединилось к прилагательному и вместе с ним образует одну морфологическую форму, тогда как артикли являются служебными словами. Таким образом, выражение детерминации посредством местоименных прилагательных относится к морфологическому уровню, а посредством определенных артиклей — к синтаксическому (ср. Гак 1979, 93; Вайнрих 1978, 373).

На детерминативное значение местоименных прилагательных давно обратили внимание и указали на него как в балтийских, так и в древнеславянском языке; ср. работы первых исследователей литовской грамматики — Schleicher 1856, 261; Kurschat 1876, 244 и далее; Bezzenberger 1877, 155 и далее; о латышском языке см. Endzelin 1922, 453; о местоименных прилагательных древнеславянского и древнерусского языков — Miklosich 1874, 132—133; Обнорский 1946, 110; Кульбакин 1913, 117—118.

Исходя из определительного (детерминативного) значения местоименных прилагательных, полагают, что и первоначальной функцией местоименных прилагательных было обозначение известного, определенного предмета, то есть местоименные прилагательные возникли как особый случай выражения детерминации. Первым высказал это мнение F. Miklosich [(1874, 132—133), а позднее такую основу образования местоименных прилагательных указывают некоторые авторы и в последние десятилетия; см. Якубинский 1952, 55 и далее; Черных 1954, 196; Кузнецов 1953, 148; Kurz 1958; 88; Mareš 1958, 95; Kosch-

⁴Местоименные формы притяжательных местоимений manasis, -oji, tavasis, -oji, savasis, -oji, mūsasis, -oji, jūsasis, -oji, поскольку их простые формы manas, -a, tavas, -a, savas, -a, mūsas, -a jūsas, -a выходят из употребления, стали самостоятельными местоимениями; см. Valeckienė 1964, 46—47.

176

mieder 1962, 410; Safarewicz 1969, 443–444; Kuryłowicz 1969, 444 tt.; Vraci(u) 1977, 44.

Согласно этому мнению, детерминативное значение местоименным прилагательным придает постпозитивное местоимение *io-, которое по происхождению было анафорическим и имело указательное значение, как артикли в других языках⁵ (см. Miklosich 1874, 125; Лескин 1890, 87; Vondrák 1912, 470; 1908, 113; Hirt 1934, 166; Якубинский 1952, 54; Черных 1954, 196; Кузнецов 1953, 148; Отрębski 1956, 121; Safarewicz 1969, 444; Kuryłowicz 1968, 444; Vraci(u) 1977, 44; из литовских авторов — Rosinas 1975, 168)⁶. Итак, не только семантически, но и формально — с точки зрения происхождения — местоименная частица соответствовала бы определенным артиклям германских и романских языков, которые также произошли от указательных анафорических местоимений, то есть слов той же группы: нем. der, die, das, англ. the — от местоименной основы *so / *to, а романские — франц. le, la, итал. il (lo), la, исп. el, la и др. — от латинского указательного местоимения ille, illa «тот, та». Основу *to имеет также болгарский постпозитивный артикль -та, -то, -ът (-ят), ср.: момче «мальчик», момчето «мальчик (маркированный, определенный)»⁷. С той же основой *to / *te связывают и албанский постпозитивный формант -tē / -t, а также артикль того же происхождения t(ë), употребляемые при существительном для обозначения «категории определенной массы» (см. Десницкая 1977, 275–293; 1978, 109 и далее).

Согласно теории детерминативного происхождения местоименных прилагательных, эти формы возникли по той же причине и в то же время, что и артикли других языков⁸; иначе говоря, местоименные формы в балтийских и славянских языках являются инновацией, относящейся к эпохе общебалтийского и общеславянского языков.

9. Многие исследователи не согласны с теорией детерминативного происхождения местоименных прилагательных и иначе объясняют их первоначальное значение (см. далее). Эта теория вызывает сомнения прежде всего потому, что местоименные прилагательные как в балтийском, так и в древнеславянском языке употребляются для обозначения известного, определенного предмета весьма непоследовательно. В современном литовском языке множество примеров, в которых местоименные формы употребляются при отсутствии ясной определенности. Особенно непоследовательно местоименные формы употребляются, когда признак подчеркивается, предполагая, что он действительно свойствен обозначаемому предмету, или-

⁵ По мнению некоторых авторов, местоимение *io- местоименных форм в балтийских и славянских языках по происхождению было родственно указательному местоимению *i-, являлся его дериватом или модификацией (см. Brugmann 1908, 49; 1911, 331; Поржезинский 1916, 93–94).

⁶ Некоторые исследователи считают местоимение *io- указательным, но первоначальное значение местоименных прилагательных объясняют иначе; см. Истрина 1919, 53, ср. § 11.

⁷ Kai kurie autoriai (pvz., Аракин 1979, 124) su bulgarų postpoziciniu artikeliu gretina rusų -то tokio tipo pasakymuose: Хорошо seno-то? какой-то, какая-то, какое-то. Tačiau čia -то turi tik pabrėžiamąją postpozicinės dalelytės funkciją, neatitinkančią artikelio funkcijos. Pabrėžiamoji rus. -то dalelytės reikšmė yra senesnė už artikelio funkciją.

⁸ Как отмечают исследователи, определенный артикль в германских языках начал складываться из анафорических местоимений в эпоху распада общегерманского языка на отдельные древнегерманские диалекты; завершилось же его формирование самостоятельно в отдельных германских языках; см. Московская, СГГЯ 1963, 325. Развитие неопределенного артикля из неопределенного местоимения со значением «один» относится к более позднему времени: в древнейших германских диалектах такие случаи были лишь эпизодическими и, кроме того, носили чисто лексический, неграмматикализованный характер; см. там же, с. 330. Таким образом, категория определенности / неопределенности окончательно сформировалась в отдельных германских языках самостоятельно и в сравнительно поздний период.

177

…так как подчеркивается выделение обобщенных предметов без их индивидуализации (см. 5. 1, 2; 6. 1, 2).

Еще большая непоследовательность в употреблении местоименных и простых прилагательных наблюдается в старых литовских письменных памятниках. Здесь местоименные формы часто употребляются при отсутствии определенности, когда подчеркивается лишь характерный признак или обилие признаков, например: patįs yra ir liekts”, wissadàs piktątę kaimene DP 88; būwo nusiųsti kaip āwis tarp smarkiųjų wilkų DP 213; Noe pati aschma, pagalei tawa didzoia Sussimilima, palaikei Mž 103; O ant’ marų bus girdēti vīzmai ir staugimai bāisūs, ir rinkimai di- džiujų wīlnių DP 14.

Нередко в одних и тех же контекстах употребляются и местоименные, и простые формы, ср.: Tad’ kaipó mote geróii wirui sawám’ tarnāuia ne drin’ kokiós sawós įpacīos naūdós DP 561; kaip’ pagērbta ir gerá mote ne drin’ ko kito grāžinas ir rēdos, tiektaí idant’ įsiketų akimus wīro sawo DP 561; gērasis Piemų pralidi awis sawās ir izstaidinēie ies DP 247; Piemų gēras eit pirm’ awių sawų DP 247.

Dėl latvių kalbos įvardžiuotinių formų nenuoseklaus vartojimo plg. Gāters 1959.

С другой стороны, приведенные данные показывают, что детерминативное значение местоименных прилагательных и степень детерминации обусловлены не только местоимением, но прежде всего синтаксико-семантическим сочетанием прилагательного с определяемым словом, а также более широким контекстом. Контекст выделяет предмет и указывает на него, местоименная частица лишь подчеркивает это выделение и указание. Местоименное прилагательное имеет подчеркивающее значение и в том случае, когда выделения и указания нет, а лишь подчеркивается характерный признак предмета, известный или только предполагаемый как известный.

Таким образом, данные литовского языка не подтверждают трактовку, согласно которой первичным значением местоименных прилагательных было детерминативное, а его носителем являлось анафорическое местоимение *jo-. Очевидное противоречие этой трактовки заключается в том, что анафорическое значение местоимения *jo- обосновывается детерминативным значением местоименных прилагательных, которое, в свою очередь, считается первичным благодаря анафорическому значению местоимения *jo-.

Представление о первичности детерминативного значения местоименных прилагательных в балтийских и славянских языках подвергалось критике и ранее, см. Hermann 1912, 90 (прим.); Истрина 1917, 33—62; Руднев 1957, 201, 209.

10. Большинство исследователей придерживается мнения, что местоимение, присоединившееся к прилагательному, по происхождению было не анафорическим, а относительным (см. Delbrück 1893, 433; Hermann 1912, 90; 1912 (a), 243 сл.; 330; 1926, 11; Specht 1926, 90; 1932, 272; Meie 1951, 358⁹; Schwyzer 1936, 150 сл.; Fraenkel 1947, 16; 1950, 81 сл.; Endzelin 1922, 344; Endzelīns 1951, 466; 1957, 138; Эндзелин 1953, 74; Zinkevičius 1957, 11). Относительное происхождение этого местоимения подтверждают употребляемые в других индоевропейских языках относительные местоимения с основой *jo- (см. далее).

Если местоимение *jo- по происхождению относительное, то какова основа образования местоименных прилагательных и каково их первичное значение? Этот вопрос рассматривали многие ученые.

⁹ Plg. A. Meillet ankstesnę nuomonę, kad *jo- yra anaforinis įvardis (Meie 1938, 334).

178

Значительная часть авторов придерживается мнения, что первоначальным значением местоименных прилагательных было эмфатическое. Таким образом, местоименные прилагательные по происхождению являются эмфатическими образованиями, возникшими вследствие выделения обозначаемого предмета. Это мнение обычно подкрепляется примерами местоименных прилагательных с эмфатическим значением в литовском языке, а также непоследовательностью их употребления (см. Hermann 1912, 90; Fraenkel 1947, 16; 1950, 120 сл.; особенно Arumaa 1952, 163 сл.).

В первых грамматиках литовского языка местоименные формы прямо называются «adjectiva emphatica», «compositum emphaticum» — см. Klein 1653, 25 сл.; Schultzen 1673, 23 сл.; Haack 1730, 268; Ostermeyer 1791, 38 сл. Местоименные формы литовского языка считает эмфатическими и A. Senn (1929, 127 сл., 134 сл.). О том, что местоименные формы латышского языка употребляются эмфатически, см. Gāters 1959, 137; Тулдава 1973.

Объясняя местоименные прилагательные как эмфатические по происхождению?

11. Уже давно балтийские и славянские местоименные прилагательные сопоставляют с конструкциями индо-иранских языков и греческого языка, образованными с тем же местоимением *jo- (см. Meillet 1902–1905, 202; Мейе 1951, 358; Hermann 1912 a, 330, 243 сл.; 1912, 90 сл.; Specht 1932, 273; Wackernagel, Debrunner 1930, 554 сл.; Schwyzer 1936, 151; Fraenkel 1950, 82 сл.; Seiler 1960, 204 сл.; Бенвенист 1974, 235; Balázs 1973, 73), например: др.-инд. viśve marūto yé saháśaḥ «все Маруты, которые сильнейшие»; авест. daēvō yō apadōšō «демон, который Апаоша»; греч. Hom. Τεῦκρος ὃς ἄριστος Ἀχαιῶν «Тевкр, который лучший из ахейцев» и т. п.

Разумеется, между балтийскими и славянскими местоименными прилагательными и указанными индо-иранскими конструкциями есть различия. Местоимение *jo- в индо-иранских конструкциях обычно стоит после существительного, перед прилагательным. Оно употребляется также с существительными без прилагательного. На эти различия особо указывал J. Endzelynas, отстаивая специфику балто-славянских местоименных прилагательных (см. Эндзелин 1911, 131 сл.; 1953, 74 сл.).

С другой стороны, в старых литовских письменных памятниках встречаются местоименные формы причастий и прилагательных с местоимением *jo- перед прилагательным, например: ne iam turinčiam BP II 241; ne jokaltoiā KN 258 (местоимение повторено дважды: перед прилагательным и после него; другие примеры см. Būga 1930, 66; Zinkevičius 1957, 7 сл.). В литовском языке известно образование прилагательных с тем же местоимением *jo- и от форм существительных ед. ч. местн. или мн. ч. род. п., где местоимение имеет отчетливое относительное значение, например: téwo dąguǐeio DP 99 (ср. Téwo māno, kursāi yra dąguǐe DP 99); dáiktu... žemėjeju DP 7; mūsišis «который наш», prūsaičǐjis = «который прусаицкий» (Kurschat 1876, 98), см. Specht 1926, 89 сл.; ср. Skardžius 1943, 67, где параллелизм этих образований с местоименными формами не признается.

В древнеиндийском языке также есть примеры, где местоимение *jo- стоит после прилагательного: sá rātri pāritakmyā yā «та ночь, обреченная на смерть (блуждающая), которая» (Wackernagel, Debrunner 1930, 557; Porzig 1923, 214). Таким образом, указанные различия между балтийскими и славянскими местоименными прилагательными и индо-иранскими именными конструкциями с местоимением *jo- не являются существенными. Их можно объяснить относительной хронологией.

12. B. Delbrück (1900, 303 сл.), один из первых, кто указал на упомянутые конструкции с местоимением *jo- в древнеиндийском языке и языке Авесты, полагал, что это относительные предложения без глагола (номинальные), развившиеся из собственно относительных предложений. Того же мнения придерживался и K. Brugmann (1904, 659). Лишь позднее W. Porzig (1923, 214, 289–291, 297, 300), изучая эти конструкции в древнеиндийском языке (в «Ригведе»), пришел к выводу, что это не относительные предложения, а части предложения (аппозиция), и что они древнее относительных предложений с глаголами. Эти конструкции в древнеиндийском языке считает аппозицией существительного также J. Wackernagel (см. Wackernagel, Debrunner 1930, 536). При рассмотрении этого вопроса важна работа J. Gonda (1954, 1–41), в которой на обширном материале неиндоевропейских и индоевропейских языков убедительно показано, что именные относительные группы с *jo- сравнительно независимы и выполняют обособительную, идентифицирующую функцию эмфатического характера. Что конструкции с *jo- не являются относительными предложениями и

180

yra senesnės už pastaruosius, galutinai įrodė E. Benvenistas (žr. Бенвенист 1974, 227, 236 tt.), gretindamas minėtąsias indoiranėnų bei graikų konstrukcijas su atitinkamomis neindoeuropiečių kalbų konstrukcijomis, prisijungusiomis prie daiktavardžių ne kaip reliatyvinis sakinys, bet kaip apozicija. Tokios pat nuomonės yra H. Seileris (1960, 203) ir G. Gren-Eklund (1978, 55, 57 t.).

13. Материал литовского языка показывает, что определённые прилагательные по происхождению также представляли собой аппозитивные сочетания. В литовском языке, особенно в народных песнях и в близких им по художественной стилистике письменных текстах, встречаются определённые прилагательные, следующие за определяемым словом, часто вместе с другими повторяющимися словами, в особенности с личными местоимениями второго лица, родительными падежами личных и возвратного местоимений (mano, tavo, savo, jo, jos), указательными местоимениями, предлогами, междометиями, повторяющимися группами сказуемого. Часто такие группы с определёнными прилагательными употребляются в обращениях, например: Tu užuole, tu žaliasai, nestovėkie prie kelelio DD 52; Tu girala, tu žalioji, kodėl žiemą nežalioji DD 155; Jūs skryneles, jūs margosios, daugiau jūsų nedangsysiu DD 140; Oi jūs rūtėlės mano, oi jūs žaliosios mano DD 124; Berneli mano, jaunasai mano, liepk vesti atgal širmuosius žirgelius KrėvRR I 98; Mano rašteliai, o vyvingrieji, saulei kaitinant, dar pablizgėste! RD 40; Oi dukralės, oi jaunosios, turit senų motulį DD 170; Bėk, žirgeli, bėk bėrsai DD 90; Vai, nutilkite, vėjeliai, nepūskite, šiaurieji KrėvRR I 206.

Соответствующие конструкции с определёнными прилагательными сохранились и в других случаях (не в обращениях), например: Tavo viršūnėn, tavo tankiojon, vis degulė kukavo DD 148; Lakštingalė paukštelė tai tavo mergelė, jos sparneliai, jos eiklieji, tai baltos rankelės (d.) Vlk; Už jūrų marių, už mėlynųjų, kaitroji ugnelė ty kūrinosi DD 26; krito piktas priešas nuo eiklaus žirgo po kanopėlėmis ant juodos žemelės, ant drėgnosios KrėvRR I 211; bernužėliai grąžino žirgelius atgalio, varė širmuosius atgalio KrėvRR I 149; Dunda bilda skrynelės, dunda bilda margosios DD 57; Slūkso kaselės, slūkso geltonosios JD 610; Tai verkė mergelė, tai verkė jaunoji, verkė mergelė, verkė jaunoji, skundzas sanai motulai DD 43; Ak, be padangių, be mėlynųjų sunku sunku SNėrR I 37.

Встречаются такие определённые прилагательные и после личных местоимений, стоящих в позиции после существительного, например: Testa būna, kas bus, aš už tavęs jaunojo tekėsiu… KrėvRR I 92; Ar tu nematei, ar nepastebėjai: miglose kėlės šviesi saulelė, kai tu balnoji ristą žirgelį, tamsiu ji apsiniaukė juodu debesėliu, kai tu jaunasis sėdai balnelin KrėvRR I 147.

В конструкциях указанного типа определённое прилагательное отделено от существительного. Повторяющиеся слова ещё больше усиливают эту изоляцию. Определённое прилагательное вместе с повторяющимися словами, особенно с местоимениями, ещё раз, подчёркнуто обозначает предмет, заново его характеризуя. Определённое прилагательное здесь не является определением существительного. В предложении оно занимает ту же позицию, что и согласуемое с ним существительное, и находится в таком же отношении к общему члену предложения. Таким образом, с точки зрения синтаксического отношения определённое прилагательное здесь является аппозицией к существительному, дополнительно указывающей на предмет, обозначаемый существительным. Вместе с повторяющимися словами оно образует ритмически и интонационно обособленную аппозитивную группу. О том, что определённое прилагательное здесь синтаксически соответствует существительному, свидетельствуют и такие конструкции, где вместо определённого прилагательного употребляется существительное, близкое по значению к определяемому слову, например:

8. 120

181

что определённое прилагательное синтаксически соответствует существительному, свидетельствуют и такие конструкции, где вместо определённого прилагательного употребляется существительное, близкое по значению к определяемому слову, например:

Už ažarėlio, už vandenėlio, rinko mergelė dribnas vuogelas DD 58; Išaisiu motula, išaisiu, šir dela, su vienu d zienu, su adynėli DD 43; Oi tu mergela jaunoji, tu lelijėla baltoji DD 99.

В таких случаях простые прилагательные не имеют функции подчёркнутого указания и обособления, например: A-d, a-a, vaikeli, mažas, nedideli VD 45; Čičiu liliu, sūnaitėli, tu mano mažiausias VD 62. Здесь простые формы прилагательных, хотя и стоят после определяемого слова, имеют предикативный оттенок.

Указанные конструкции с определёнными прилагательными можно перефразировать так: Jos sparneliai, jos eiklėji ⇒ *jos sparneliai, jos eiklius kurie. С синтаксической точки зрения трансформированная конструкция полностью соответствует индо-иранским конструкциям, в которых местоимение занимает позицию существительного и выполняет функцию аппозиции: оно повторно указывает на тот же предмет, что и определяемое существительное. Здесь следует вспомнить замечание Е. Куриловича (см. Курилович 1962, 206), согласно которому «такие формы, как слав. slěpъ-jь „слепой“ — это сочетания, эквивалентные существительным, поскольку генетически jь — местоимение именного типа, определяемое прилагательным».

Синтаксическое соответствие указанных конструкций литовского и индо-иранских языков свидетельствует о том, что определённые прилагательные развились из конструкций того же типа. Важно, что и в литовских, и в индо-иранских конструкциях местоимение вместе с прилагательным стояло после существительного и дополнительно указывало на обозначаемый им предмет и выделяло его. Определённые формы образовались (в балтийских и славянских языках) из таких обособленных сочетаний прилагательного и местоимения, в которых обычной позицией местоимения была позиция после прилагательного. В таком положении местоимение стало энклитикой и слилось с прилагательным. Между тем в соответствующих конструкциях индо-иранских и греческого языков местоимение *jo- стояло после существительного, но обычно перед прилагательным и поэтому не сливалось с ним в одну форму. Кроме того, упомянутые индо-иранские конструкции употребляются и без прилагательного.

14. Конструкции, в которых аппозиция — местоимение после существительного, довольно распространены в индоевропейских языках. В литовском языке имеется немало таких конструкций, где местоимение, повторённое после существительного в той же позиции в качестве аппозиции, ещё раз подчёркнуто указывает на обозначаемый предмет. Например, в различных диалектах так употребляются местоимения jis, ji: O tas vilkas nepavjerdamas bėga jisai žiūrėt LB 257; O tas raganius, kad išbudo, tai jis supyko labai LB 247; O karvės, kai šilta, tai jos sugula Vlč (LKT 188); Tikai vienas tavo mielas tai jis jaunas tykiai joja DD 52.

Местоимения jis, ji, tas, ta выступают в роли аппозиции после существительного в той же позиции и в предложениях такого типа в современном литовском литературном языке, например: Vežėjas Pranciškus — tas tai nė pono nebijo! Myk-PutS I 290; Ančių — tų begalinės minios užplūdo ŽemR I 80; Valdovų laimė — ji visai kitokia MarcinkM 112.

Для усиления акцента перед местоимением добавляется также частица ir, например: Net šimtametės senutės ir tos ėjo pasėdėti lauke Balč AP273; net gyvuliai ir tie nusigando KrėvŠP 139—140; Višta Gudeliuose ir ta du sykiu ant dienos (= per dieną) deda PietRR 240.

В литовском языке соответствующую позицию могут занимать также местоимения pats, -i, visas -a, vienas, -a, kitas, -a и др., например: visas pasaulis jį patį kaltina, pagaliau paukšte-

182

цы сами словно говорят ŽemR I 199; Последние слова самому мастеру кажутся отдалённым эхом CvR IX 253; Все дети Сабаляусков пошли в отца — все на бал ŽemR I 71.

Везде здесь после существительного делается пауза, а местоимение занимает позицию существительного, повторно указывая на обозначаемый предмет. По синтаксическим отношениям в этих предложениях птички сами, все дети Сабаляусков и т. д. соответствуют модели они сами, они все, где местоимения также связаны аппозитивным отношением.

Конструкции такого типа употребляются и в других индоевропейских языках, например в древневерхненемецком с местоимением 3-го лица: dēr sēlbe hērre ēr wære ein Lohnoisære «сам господин он был одним из лоноизцев» (Paul 1956, 123–124). В балканских языках после существительного в той же синтаксической позиции употребляются краткие безударные формы личных местоимений, повторно указывающие на обозначаемый предмет, например болг.: Тогава аз не знаех, че Заимов го нямаше в народната библиотека «Тогда я не знал, что Заимова его не было в народной библиотеке» (Лопашов 1978, 29). Многочисленные примеры, в которых после существительного в той же синтаксической позиции следует личное или указательное местоимение, приводит из неиндоевропейских языков J. Balázsas (1973, 67 и след.).

Конструкции того же типа, в которых местоимение после существительного выступает в качестве приложения (самостоятельно или с прилагательным), послужили основой для возникновения местоименных прилагательных.

15. Многие исследователи, изучавшие упомянутые конструкции индо-иранских языков, указывают, что относительное местоимение *jo- здесь имеет артиклевое значение, отличное от собственно относительного, или коррелятивного, значения. B. Delbrück (1900, 303 и след.) и K. Brugmann (1904, 659) считали эту функцию местоимения *jo- новой, развившейся из собственно относительного значения; однако более поздние авторы, особенно в последние десятилетия J. Gonda (1954, 18, 22) и E. Benveniste (Бенвенист 1974, 238), убедительно доказали, что функция *jo- как «включателя фразы» (includer), или «детерминатива», первична, и из неё развилось относительное (коррелятивное) значение этого местоимения. О том, что местоимение *jo- по происхождению не является чисто относительным, а по своему значению связано с анафорическим местоимением, в последнее время пишут многие исследователи (см. Иванов 1958, 41; Тухман, СГЯ 1963, 330; Szemerényi 1970, 194; Watkins 1962, 16); в особенности ссылаются на то, что в хеттском и тохарском языках соединительные энклитические частицы имеют основу *jo- (хетт. ia «и», тох. A yo «и»), этимологически связанную с этим местоимением.

С другой стороны, детерминативная функция местоимения *jo- в конструкциях указанного типа не совпадает с функцией собственно определённого артикля, развившегося из указательных местоимений в новых романских и германских языках. На то, что в индо-иранских конструкциях местоимение *jo- не выражает определённости, уже указывали J. Endzelīns (Эндзелин 1953, 74–75) и B. Rosenkranz (1958, 97). В последнее время J. Gonda (1954, 18; 1959, 25) убедительно доказал, что это местоимение, изначально не являясь чисто относительным, также не тождественно анафорическому местоимению. Будучи «включателем фразы», оно выполняло функцию обособления, выделения, подчёркивания; ср. также Balázs (1973, 73), где это местоимение в указанных конструкциях рассматривается как ситуатор, дополнительно, подчёркнуто указывающий на ранее упомянутый предмет и идентифицирующий его.

В подобных конструкциях литовского языка местоименные формы jos sparneliai, jos eiklieji также не имеют собственно определительной функции: они подчёркивают, ещё раз

8*

183

указывают на обозначаемый предмет, выдвигая на первый план его характерное, известное свойство. То же наблюдается и в латышском языке (Gāters 1959, 142).

О том, что местоимение *jo- первоначально не имело отчётливого детерминативного значения, свидетельствует и то, что упомянутые именные конструкции с местоимением *jo- в индо-иранских и греческом языках типологически соответствуют именным конструкциям с другим относительным местоимением *kʷo / *kʷi, встречающимся в хеттском и латинском языках, например хетт. kuiš: šallayaškan DINGIR^MES-aš kuiš šaliliš «(среди) великих богов который великий»; лат. qui: qui patres qui conscripti «(букв.) которые отцы (сенаторы), которые избранные» (см. Бенвенист 1974, 236 и сл.).

Соответствующие конструкции с относительным наречием kur встречаются и в литовском языке (см. 5.1). Здесь они также не имеют собственно детерминативного значения и заменяют местоименные прилагательные со слабой определённостью.

Итак, местоимение *jo- первоначально имело некоторый оттенок анафорического значения, но не было собственно анафорическим указательным местоимением. Оттенок анафорического значения относительное местоимение *jo- могло приобрести, употребляясь с прилагательным в аппозиции к существительному и ещё раз подчёркнуто указывая на тот же предмет, что и определяемое существительное. Оттенок анафорического значения этого местоимения был обусловлен его синтаксической позицией. В других случаях, вне конструкций указанного типа, местоимение *jo- не имеет оттенка анафорического значения. Итак, местоимение *jo-, с которым образовались балтийские и славянские местоименные формы прилагательных, не является ни чисто относительным, ни собственно анафорическим. Поэтому напрасно спорят о том, анафорическое это местоимение или относительное.

16. После образования морфологических форм местоименных прилагательных из аппозитивных сочетаний их первоначальное значение — подчёркивать, ещё раз указывать на обозначаемый предмет — стало непосредственно зависеть от синтактико-семантического сочетания прилагательного с существительным и от более широкого контекста. Местоименные прилагательные, обозначающие характерное свойство предмета, сохранили чисто подчёркивающее значение, а местоименные прилагательные, выражающие выделительное свойство предмета, развили определительное значение. Прилагательное с выделительным значением выделяет предмет и без местоименной частицы, но местоименная частица усиливает выделение, указывает на этот предмет как на известный, определённый (см. способы выделения в 3.2).

Следует сказать, что между подчёркивающим и определительным значением местоименных прилагательных нет строгой границы. Одни и те же местоименные прилагательные при одних и тех же определяемых словах в одном контексте имеют подчёркивающее значение (обозначают характерное свойство предмета), а в другом — уже определительное (обозначают выделительное свойство предмета). Это зависит от более широкого контекста. Например, в следующих предложениях местоименные прилагательные имеют подчёркивающее значение:

Здесь, на поверхностях глубоких озёр и в заводях ручьёв тихих лесов, росли и цвели самые разнообразные деревья VienR IV 13; Чёрными морами пусть подавится тот, кто хочет отнять у нас свободу SNėrR I 330 (ср. также 6.1).

В другом контексте при том же определяемом слове эти местоименные прилагательные могли бы выполнять определительную функцию. Итак, переход от подчёркивающего значения местоименных прилагательных к определительному не представляет трудности. Динамическое развитие местоименных прилагательных шло от подчёркивающего значения к большей определённости и индивидуализации через случаи слабой определённости, когда местоименными прилагательными вы-

184

различаются предметы, но не определяются и не индивидуализируются. Не случайно примеров такого типа много в пословицах, обобщённых выражениях, отражающих более древний слой употребления местоименных форм (см. 5.2). Примеры такого употребления подтверждают и нестрогое детерминативное значение местоимения *jo- по происхождению, ср.: тихая (= которая молчит) свинья глубже роет корень. О том, что местоименные прилагательные со значением усиления (обозначающие характерный признак или обилие признака) являются первичными, свидетельствует и их употребление в народных песнях в качестве устойчивых, застывших выражений (см. 6.1, 2).

17. В южных литовских диалектах, особенно в южных частях западных дзукийских, восточных и средних аукштайтских говоров, местоименные прилагательные не употребляются в определительном значении. Здесь местоименные прилагательные обычно встречаются в законсервированном виде в народных песнях со значением усиления. Вероятно, такое употребление местоименных прилагательных не новое, а архаичное. В этих диалектах местоименные прилагательные не развили определительного значения. Это значение здесь получили не местоименные, а другие формы прилагательных, обычно уменьшительные прилагательные, различные другие производные прилагательные с окончанием -is, -ė, например: Где мой острый (= острый) нож? Rdm; Большие (= большие) картофелины себе берём, маленькие (= маленькие) — свиньям Lp; Белая (= белая) курица Rdm; Хороший (= хороший) конец вверх Lzd; Где мои полосатые (= полосатые) штаны? Rdm.

18. Характерно, что категорию определённости / неопределённости развили только прилагательные и отчасти причастия страдательного залога, имеющие конкретные лексические значения, благодаря которым они могли выделять и помогать определять предметы. Числительные и местоимения, хотя и имеют местоименные формы, не образовали категорию определённости / неопределённости, то есть местоименные формы числительных и местоимений в литовском языке сохранили усилительный характер.

19. Если местоименные прилагательные развились из синтаксических (аппозиционных) конструкций, параллельных индо-иранским и греческим конструкциям с тем же местоимением *jo-, то их истоки восходят к общей индоевропейской эпохе. Таким образом, в балтийских и славянских языках местоименные прилагательные (морфологические формы) могли развиться из синтаксических конструкций самостоятельно, как параллельное явление, берущие начало в глубокой древности (ср. Zinkevičius 1957, 13; 1978, 100; Kazlauskas 1972, 73). Действительно, местоименные прилагательные в балтийских и славянских языках, хотя и имеют одинаковое происхождение, обладают и значительными различиями. Для славянских языков характерны быстрое слияние именной флексии прилагательного и местоимения, быстрое выравнивание их значения (в отличие от простых прилагательных), обобщение употребления местоименных и простых прилагательных в зависимости от синтаксической функции, исчезновение простых форм, утверждение местоименных (в литовском языке, напротив, местоименные формы исчезают) и т. д. В балтийских языках¹⁰, особенно в литовском, эти формы как формально, так и семантически гораздо «прозрачнее», во многих случаях ещё сохраняют первоначальные следы своего развития и могут пролить свет на пройденный местоименными прилагательными славянских языков путь развития.

¹⁰В памятниках прусского языка зафиксированы местоименные формы, но их так мало, что судить по ним об их значении и употреблении трудно.

185

LITERATŪRA

Arumaa P. Zur Rolle der Partikel in der litauischen Deklination. – Studi Baltici. 1952, 9, N. S. 1, p. 163–172.

Balázs J. Funktionswerte der Pronominalität. – Budapest, 1973.

Bezzenberger A. Beiträge zur Geschichte der litauischen Sprache auf Grund litauischer Texte des XVI. und des XVII. Jahrhunderts. – Göttingen, 1877.

Brugmann K. Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen. – Strassburg, 1904.

Brugmann K. Pronominale Bildungen der indogermanischen Sprachen. – Berichte über die Verhandlungen der Königlich Sächsischen Gesellschaft der Wissenschaften zu Leipzig, Philologisch–Historische Klasse. Leipzig, 1908, Bd. 60, 1, S. 11–84.

Brugmann K. Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen. – Strassburg, 1911, Bd. 2, T. 2.

Delbrück B. Vergleichende Syntax der indogermanischen Sprachen. – Strassburg, 1893, T. 1; 1897, T. 2; 1900, T. 3.

Dost’al J. [Ответы на вопросы]. – В кн.: Сборник ответов на вопросы по языкознанию (к IV Международному съезду славистов). М., 1958.

Endzelin J. Lettische Grammatik. – Riga, 1922.

Endzelins J. Latviešu valodas gramatika. – Riga, 1951.

Endzelynas J. Baltų kalbų garsai ir formos. – V., 1957.

Fraenkel E. Sprachliche, besonders syntaktische Untersuchung des kalvinistischen litauischen Katechismus des M. Pietkiewicz von 1598. – Göttingen, 1947.

Fraenkel E. Die baltischen Sprachen. – Heidelberg, 1950.

Gāters A. Das bestimmte Adjektiv im Baltischen. – KZ. 1959, Bd. 76, H. 1/2, S. 136–159.

Gonda J. The Original Character of the Indo-European Relative Pronoun jo-. – Lingua. 1954, vol. 4, p. 1–41.

Gonda J. Amplified Sentences and Similar Structures. – In: Four Studies in the Language of the Veda. – s. Gravenhage, 1959.

Gren-Eklund G. A Study of Nominal Sentences in the Oldest Upaniṣads. – Uppsala, 1978.

Haack F. Vocablariivm Litthvanico-Germanicvm et Germanico-Litthvanicvm …; Nebst einem Anhang einer kurtzgefaszten Litthauischen Grammatic … – Halle, (1730).

Hermann E. Über die Entwicklung der litauischen Konjunktionalsätze. – Jena, 1912.

Hermann E. Griechische Forschungen. – Leipzig–Berlin, 1912 (a), 1.

Hermann E. Litauische Studien. – Berlin, 1926.

Hirt H. Indogermanische Grammatik. – Heidelberg, 1934, T. 6.

Kazlauskas J. Įvardžiuotinių būdvardžių raida baltų kalbose. – Kalbotyra, 1972, 24 (1), p. 57–74.

Klein D. Grammatica Litvanica …. – Regiomonti …, 1653.

Koschmieder E. Primäre und sekundäre Funktionen. – Die Welt der Slawen. 1962, N 7, H. 4, S. 408–422.

Kurylowicz J. The Inflectional Categories of Indo-European. – Heidelberg, 1964.

Kurylowicz J. Indogermanische Grammatik. – Heidelberg, 1968, Bd. 2.

Kurylowicz J. Fleksja przymiotnika w bałtyckim a słowiańskim. – Sprawozdania z Posiedzeń Komisji Naukowych. Polska Akademia Nauk. Oddział w Krakowie, 1969, t. 12, 2, s. 444–447.

Kurschat E. Grammatik der littauischen Sprache. – Halle, 1876.

Kurz J. [Ответы на вопросы]. – В кн.: Сборник ответов по языкознанию (к IV Международному съезду славистов). М., 1958, с. 86–90.

Lietuvių kalbos gramatika / vyr. red. K. Ulvydas. – V., 1965, 1.

Mares F. V. [Ответы на вопросы]. – В кн.: Сборник ответов на вопросы по языкознанию (к IV Международному съезду славистов). М., 1958, с. 93–95.

Meier G. F. Das Zéro-Problem in der Linguistik. – Berlin, 1961.

Meillet A. Études sur L’Étymologie et Le Vocabulaire du Vieux Slave. 2 ed. – Paris, 1902–1905.

186

Miklosich F. Vergleichende Syntax der slavischen Sprachen. — Wien, 1874.

Ostermeyer G. Neue littauische Grammatik ans Licht gestellt […]. — Königsberg, 1791.

Otrębski J. Gramatika języka litewskiego. — Warszawa, 1956, 3.

Paul H. Deutsche Grammatik, Bd. 3, T. 4: Syntax. — Halle (Saale), 1956.

Porzig W. Die Hypotaxe im Rigveda. — IF. 1923, Bd. 41, S. 210–303.

Rosenkranz B. Zur Entstehungsgeschichte des bestimmten Adjektivs des Baltischen und Slavischen. — Die Welt der Slaven. 1958, 3, H. 2, S. 97–100.

Rosinas A. Ar baltų *i- *jo- resp. *i- *jā- kamienai buvo reliatyviniai? — Baltistica. 1975, t. 11(2), p. 165–170.

Safarewicz J. Uwagi o zaimkowej postaci przymiotnika w języku litewskim. — Sprawozdania z Posiedzeń Komisji Naukowych. Polska Akademia Nauk. Oddział w Krakowie, 1969, t. 12, 2, s. 443–444.

Schleicher A. Littauische Grammatik. — Prag 1856, 1.

Schultzen T. Compendium Gramaticae Lythavicae. — Regiomonti, 1673.

Schwyzer E. Die nominale Determination in den indogermanischen Sprachen. — KZ. 1936, Bd. 63, H. 3/4, S. 145–167.

Seiler H. Relativsatz, Attribut und Apposition. — Wiesbaden, 1960.

Senn A. Kleine litauische Sprachlehre. — Heidelberg, 1929.

Senn A. Handbuch der litauischen Sprache. — Heidelberg, 1966, 1.

Skardžius P. Lietuvių kalbos žodžių daryba. — V., 1943.

Specht F. Zur Bedeutung des Nasalvokals bei Daukša. — „Tauta ir žodis“, 1926, 4, S. 84–100.

Specht F. Die Flexion der n-Stämme im Baltisch-Slavischen und Verwandtes. — KZ. 1932, Bd. 59, S. 213–298.

Szemerényi O. Einführung in die vergleichende Sprachwissenschaft. — Darmstadt, 1970.

Urbutis V. Žodžių darybos teorija. — V., 1978.

Wackernagel J., Debrunner A. Altindische Grammatik. — Göttingen, 1929, Bd. 3, T. 1; 1930, Bd. 3, T. 2.

Valeckienė A. Dabartinės lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių vartojimas. — Kn.: Literatūra ir kalba. V., 1957, 2, p. 159–355.

Valeckienė A. Dėl įvardžiuotinių savybinių įvardžių savarankiškumo. — Kalbos kultūra, 1964, 7, p. 46–47.

Watkins C. Preliminaries to a Historical and Comparative Analysis of the Syntax of the Old Irish Verb. — Celtica, 1962, vol. 6, p. 1–49.

Wissemann H. Zur nominalen Determination. — IF. 1957, Bd. 63, H. 1, S. 61–78.

Vondrák W. Vergleichende slavische Grammatik. — Göttingen, 1908, 2.

Vondrák W. Altkirchenslavische Grammatik, 2 Aufl. — Berlin, 1912.

Vraciu A. Die Stellung des Baltoslavischen unter den indoeuropäischen Sprachen einschließlich der Sprachen des Balkans. — Linguistique Balkanique. 1977, 20, 3, p. 21–46; 1977 (a), 20, 4, p. 37–58.

Zinkevičius Z. Lietuvių kalbos įvardžiuotinių būdvardžių istorijos bruožai. — V., 1957.

Zinkevičius Z. Dėl įvardžiuotinių būdvardžių raidos. — Kn.: Lietuvių kalbotyros klausimai. V., 1978, 18, p. 99–105.

Zeichen und System der Sprache: Veröffentlichung des 1. Internationalen Symposions von 29. 9 bis 2. 10 1959 in Erfurt / Herausg. Hintzer F., Meier G. F., Seidel E., Steinitz W. — Berlin, 1962 (ZS)

Аракин В. Д. Сравнительная типология английского и русского языков. — Л., 1979.

Бенвенист Э. Общая лингвистика. — М., 1974.

Бондарко А. Б. Теория морфологических категорий. — Л., 1976.

Бондарко А. В. Грамматическая категория и контекст. — Л., 1971.

Бондарко А. В. Принципы описания категориальных значений морфологических форм в современных славянских языках. — В кн.: Славянское языкознание: VIII международный

187

съезд славистов (Загреб, Любляна, сентябрь 1978 г.) / Ред. кол. В. И. Борковский, О. И. Трубачев, С. Б. Бернштейн, Н. И. Толстой. М., 1978, с. 58—75.

Вайнрих X. Текстовая функция французского артикля. — Новое в зарубежной лингвистике. М., 1978, вып. 8, с. 370—387.

Вандриес Ж. Язык. — М., 1973.

Гак В. Г. Теоретическая грамматика французского языка. — М., 1979.

Гухман М. М. О единицах сопоставительно-типологического анализа грамматических систем родственных языков. — В кн.: Структурно-типологическое описание современных германских языков / Отв. ред. В. Н. Ярцева. М., 1966, с. 22—23.

Десницкая А. В. „Средний род“ или категория „определенной массы?“ — В кн.: Балканский лингвистический сборник / Отв. ред. Т. В. Цивьян. М., 1977, с. 275—293.

Десницкая А. В. К изучению ранних периодов истории албанского языка. — В кн.: Проблемы общего и германского языкознания / Ред. Э. М. Медникова и др. М., 1978, с. 103—115.

Докулил М. К вопросу о морфологических противопоставлениях (критика теории бинарных корреляций в морфологии чешского языка). — В кн.: Языкознание в Чехословакии / Ред. А. Г. Широкова. М., 1978, с. 88—118.

Докулил М. К вопросу о морфологической категории. — ВЯ, 1967, № 6, с. 3—16.

Иванов Вяч. В. Типология и сравнительно-историческое языкознание. — ВЯ, 1958, № 5, с. 34—42.

Истрина Е. Употребление именных и местоименных форм имен прилагательных в Синодальном списке I Новгородской летописи. — Известия отделения русского языка и словесности российской АН. Пг., 1919, т. 23, кн. 1, с. 33—62.

Кузнецов П. С. Историческая грамматика русского языка: Морфология. — М., 1953.

Кульбакин С. М. Древне-церковно-славянский язык. 2-е изд. — Харьков, 1913.

Курилович Е. Заметки о значении слова. — ВЯ, 1955, № 3, с. 73—81.

Курилович Е. Очерки по лингвистике. — М., 1962.

Курилович Е. О методах внутренней реконструкции. — В кн.: Новое в лингвистике. М., 1965, вып. 4, с. 400—433.

Лескин А. Грамматика старославянского языка. — М., 1890.

Лопашов Ю. А. Местоименные повторы дополнения в балканских языках. — Л., 1978.

Мартине А. Основы общей лингвистики. — В кн.: Новое в лингвистике. М., 1963, вып. 3, с. 366—566.

Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. — М.—Л., 1938.

Мейе А. Общеславянский язык. — М., 1951.

Обнорский С. П. Очерки по истории русского литературного языка старшего периода. — М.—Л., 1946.

Поржезинский В. К. Сравнительная грамматика славянских языков. 2-е изд. — М., 1916, вып. 1.

Сравнительная грамматика германских языков / Отв. ред. М. М. Гухман. — М., 1963, т. 3.

Руднев А. Г. Внутренние закономерности употребления именных и местоименных прилагательных в древнерусском языке. — Slavia, 1957, roč. 26, seš. 2, с. 192—211.

Селищев А. М. Старославянский язык. — М., 1952, ч. 2.

Степанов Ю. С. Методы и принципы современной лингвистики. — М., 1975.

Тулдава Ю. О развитии категории определенности в латышском языке (на материале текстов XVI—XVIII веков). — В кн.: Балтийские языки и их взаимосвязи со славянскими, финно-угорскими и германскими языками: Тез. докл. науч. конф., посвящ. 100-летию со дня рожд. акад. Я. Эндзелина. Рига, 1973.

Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. 2-е изд. — Л., 1941.

Шендельс Е. И. Многозначность и синонимия в грамматике. — М., 1970.

Щерба Л. В. Избранные работы по русскому языку. — М., 1957.

188

Черных П. Я. Историческая грамматика русского языка. — М., 1954.

Эндзелин И. Славяно-балтийские этюды. — Харьков, 1911.

Эндзелин Я. М. Древнейшие славяно-балтийские языковые связи. — Тр. Ин-т яз. и лит-ры АН ЛатвССР. Рига, 1953, № 2, с. 67—82.

Якубинский Л. П. Из истории имени прилагательного. — Ин-т языкознания: Доклады и сообщения. М., 1952, № 1, с. 52—60.

А. ВАЛЕЦКЕНЕ

КАТЕГОРИЯ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ / НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ И ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ МЕСТОИМЕННЫХ ФОРМ ИМЕН ПРИЛАГАТЕЛЬНЫХ

Резюме

Автор выделяет в литовском языке категорию определенности / неопределенности, в основе которой лежит противопоставление функций простых и местоименных форм прилагательных и страдательных причастий с несколькими разновидностями нейтрализации. Однако из этой системы выпадают местоименные прилагательные, имеющие функцию эмфатического характера; на грани данной категории находятся местоименные формы, обладающие слабо выраженным значением определенности.

Автор приходит к заключению, что местоименные прилагательные балтийских и славянских языков возникли от таких синтаксических конструкций, в которых местоимение *jo- с прилагательным выступало в составе аппозитивного оборота после существительного в той же позиции и повторно указывало на определяемый предмет. Таким образом, первоначальной функцией местоименных прилагательных был эмфазис определяемого предмета путем повторного указания. Значение определенности местоименных форм является вторичным, развившимся от эмфатической их функции. Отсутствие местоименных прилагательных со значением определенности в юго-западных говорах литовского языка объясняется автором как явление, отражающее более древний слой развития местоименных прилагательных. Местоименные формы местоимений и числительных в литовском языке также до сих пор носят эмфатический характер и не обладают значением определенности.

По своему образованию и первоначальному значению местоименные формы (вместе с определяемым существительным) в балтийских и славянских языках представляют собой параллель с соответствующими конструкциями того же местоимения *jo- индо-иранских и греческого языков. Автор полагает, что местоименные прилагательные, чьи истоки находятся в глубокой древности, могли произойти от вышеупомянутых конструкций в балтийских и славянских языках как параллельное явление.

A. VALECKIENĖ

THE CATEGORY OF DEFINITENESS / INDEFINITENESS AND THE ORIGINAL FUNCTION OF THE DEFINITE ADJECTIVES

Summary

An attempt is made to establish in Lithuanian the category of definiteness / indefiniteness whose realisation is the opposition between definite and indefinite adjectives and passive participles with some neutralizations of marked forms.

The author concludes that the definite adjectives in Baltic and Slavic have been derived from syntactical constructions, whose pronoun *jo- with the adjective, following the noun, constituted the apposition group and referred once again to the same object, as the noun, modified by the adjective. Thus the original function of the definite adjectives was to emphasize the object, once again referring to it. The function of definiteness for these forms is secondary, and has developed from the emphatic function.

The conclusion is drawn that by their formation and original function the definite adjectives (along with nouns) are parallel to the corresponding constructions in Old Indo-Iranian and Greek. Having roots in the old times the definite adjectives might have been evolved from the above mentioned constructions in Baltic and Slavic as a parallel phenomenon.

189