LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVIII (1989)

KALBŲ RYŠIAI IR SĄVEIKOS

ЭЛЕНА ГРИНАВЕЦКЕНЕ

НОВЫЕ ЛИТУАНИЗМЫ БЕЛОРУССКИХ ГОВОРОВ

Исследования белорусской лексики, проведённые за последнее двадцатилетие (1965—1986), позволяют утверждать, что проблема литуанизмов в диалектах белорусского языка по-прежнему актуальна и что ещё не все употребляемые в них слова литовского происхождения обнаружены. Постоянно обнаруживается немало ранее не распознанных литуанизмов; предпринимаются попытки установить и обосновать их фонетические соответствия, сформировавшиеся в разных белорусских говорах и в разное время. Наши исследования показывают, что здесь встречаются старые литуанизмы с вокализмом a/¹o/ y, возникшие из литовских слов с вокализмом (i)uo и (i)au, например: akóma ‘ость’ < лит. akuotas; Лок, лох «название поля» < лит. Laukas ‘то же’ < лит. laukas; ебо́ба ‘вяз’ < лит. guoba; са́мка ‘большой платок с кистями’ < лит. siaústė ‘то же’, бужа́лна ‘головка цепа’ < лит. buožė, buoželė ‘то же’; куку́ць ‘глиняная свистулька’ < лит. kaukútis ‘то же’ и др. [Grinaveckienė₁; Grinaveckienė₂]. При поиске литуанизмов приходится сталкиваться и с трудностями: литовское слово с тем или иным вокализмом, заимствованное разными белорусскими говорами, нередко не только давало различные соответствия этого вокализма, но и претерпевало множество разнообразных изменений консонантизма, отличаясь разнообразием словообразования. Поэтому порой нелегко установить и доказать подлинный литовский источник такого белорусского слова. Так, белорусские диалектные слова какапу́чки, како́ушки, капа́кучки, капко́ушки, ко́каушки, ко́киушки, ко́ркиушки, ко́пнуики, кукаpúчки, kúkiушки, кукарз́чки, kúрачки, куркиушки, куро́пачки, kúрпиушки, kúртачки, kúрчьки, kúрчюки, имеющие значение «косточки ног», а также каккру́чки ‘плечи’ и ко́кашы «косточки ног; ноги» [Слоўнік, т. 2, 364, 365; Народнае, 169; Жывое, 155]³, несмотря на то что чаще всего они не похожи друг на друга по звучанию, родственны между собой — это диалектные гибридные варианты одного и того же слова, генетически связанные с лит. kaukaras (kùkardi, kùkuras), kaùkoras, kaùkara ‘бугор’, ср. также однокоренное kaùkas ‘спесь, опухоль’.

Из этих лексем этимологически наиболее прозрачны и наименее изменены kaka-púčki, кукапу́чки и кукаpúčki. По закону соответствия лит. au > бел. a (например, Лажо́к «название долины и дороги» < лит. Lauž- + бел. -ok [Мікратапанімія, 136] какапу́чки возникло из лит. kaukar- и белорусского суффикса с уничижительным значением -ечкі [Сцяцко, 260]. Кукаpúчки ir кукаpúчки фонетически могут иметь два варианта происхождения. Они могли возникнуть непосредственно из лит. kùkarai, kùkuras «кукштера»; могли также развиться из лит. kaùkaras по закону соответствия лит. au > бел. y (ср. уже упомянутое куку́ць < лит. kaukútis). Нет

¹ Знак / в статье показывает, что звуки (и формы) употребляются в разных белорусских диалектах.

² Взрывной z в белорусских говорах (обычно встречающийся в заимствованиях) в тексте не отличается от их щелевого z.

³ О том, что «кукшнис» и «каукарас» — семантически тождественные реалии, свидетельствует и общее название обоих — kánžas, например: galvós kánžas и kójų kánžas (LKŽ. T. 5. 446).

162

вполне ясно, почему в основе кукара́чуки стоит я вместо ожидаемого а. Возможно, здесь я возникло из а? Следовательно, кукара́чуки могло перейти в кукара́чуки. Случаи, когда в некоторых белорусских говорах твёрдый согласный в литуанизмах становится мягким, встречаются, например, лит. klùmpės, klùonas > бел. клу́мбы | клю́мбы, клу́ня | клю́ня и др. [Слоўнік, т. 2, 479–480; Дыялекталагічны, 791–797, карты № 235, 236]. С другой стороны, начало кукара́чуки могло быть положено и каким-либо другим вариантом лит. kaĩkaras, kùkarai..., например kiãukerė и т. п.

Ближайшая родственница этих лексем, но уже более изменённая — претерпевшая синкопу среднего слога -ka-, — это ку́рачки < *кукара́чки (ср. аналогичные случаи синкопы: калану́ха < калаха́ну́ха ‘черёмуха’, мана́рка < марына́рка ‘пиджак’ [Слоўнік, т. 2, 366; т. 3, 29]). А *кукара́чки, как очевидно, образовано из < лит. kukar- (kadukar-) + белор. -ачкі.

Лексема karáкуčki также весьма близка к kака́ručki. Возможно, она возникла из *кака́-pyčki в результате метатезы согласных среднего слога (-кару-), то есть перестановки местами k и p: -кару- > -раку- (о возможной подобной перестановке согласных ср. прае́рх < прапе́х «привой», радзюга < дзярыга «одеяло», «грубая простыня» [Слоўнік, т. 4, 76, 441]). А началу *кака́ručki могло соответствовать лит. kaukar- + бел. -učki. Kapáručki наиболее близки, несмотря на то что на первый взгляд они почти на неё не похожи, лексемы kакóuki, kókiuški, kókaшы, kókaшки, kу́kiuški и топоним Kакóшы луг [Мікратapanімія, 119]. Они могли развиться из форм *карако́uki, *kópakiuški, *kóраkaшы, *корakaшки, *кураkiuški, *каракошы вследствие синкопы среднего слога -pa-. Таким образом, их фонетическое развитие ещё дальше отдалило их от первоначального источника, чем лексему karáručki, — форм с *какар-|*кокар-|*кукар-, происходящих от лит. kadukar- (kukar-) и белорусских суффиксов.

Белорусские исходные формы слов каркóuki, каркýuki, kórkiuuki, куркíuuki, возможно, — *какрóuki, *какрýuki, *ко́крышки, *кукрышки, возникшие в результате метатезы стечения согласных -кр- (ср. переход кр- в рк- в ко́блик < ко́лбик «пескарь, килбас» [Слоўнік, т. 2, 493]). Последние, вероятнее всего, для удобства произношения произошли из более длинных форм: *какарóuki, *какарýuki, *ко́карыушки, *кукарыушки, с выпадением среднего слогового а (ср. возможное подобное выпадение в калма́-ишка < калама́йка «такая телега» [Слоўнік, т. 2, 366]). А в этих формах *какар-|*кокар- по белорусскому соответствию а|о < лит. au возникло из лит. kaukar-; *кукар- — как из лит. kukar-, так и (по белорусскому соответствию у < лит. au) из kukdar-.

Развитие лексем kópнуčki и kurpíuuki, по-видимому, было сходно с развитием kóпkiuški, куркíuuki (см. выше), только их срединное -n- возникло из -k- после утраты смысловой связи со словом-источником (ср. аналогичный случай kартанóсы < каркано́сы < лит. karkanósis «с носом, загнутым вверх» [Слоўнік, т. 2, 424]). Следовательно, kópnučki, курпíuuki < *kóпркуки, *ку́рkuшки < *ко́круки, *кукру́ки < *кокарyuki, *кукарыuки < лит. kadukar- (kukar-)+ белор. -уишки, -ишки. Аналогичным образом развились и лексемы kýrmački, kýrpički, kýrčki, где срединные согласные -m-|-p-|-č- возникли вместо -k-. Итак, kýrmački, kýrpički, kýrčki < *kýrkački, *kýrkički, *kýrkiki < *kúракаčki, *kúpakički, *kúpakički < *кукара́чки, *ку́какичики, *ку́карыки < лит. kadukar- (kukar-), kaukorkai и т. п. (о возможном аналогичном чередовании некоторых согласных в белорусских говорах ср. белор. батлашка < баклажка,

11*

163

кобачка < копачка «ямка под грудью», дръмотник < дръмотник, krypъtnik < trypūtnik, кузсūрка < туžurka и др. [Слоўнік, т. 1, 154, 491; т. 2, 493, 545, 558]. Лексемы этого типа — самые древние, наиболее изменившиеся и дальше всего отстоящие от своего основного источника.

Лексема курóпачki также могла быть очень древней. Она, вероятно, прошла следующий путь фонетических изменений: курóпачki < *куро́качки < *кукора́чки < лит. kukar- (kav-kar-) + бел. -ачki.

Kartais pasitaiko, kai įtariamam br. šnektų lituanizmui nepavyksta nustatyti tikslaus lietuviško atliepo. Sakysime, kad jų vietovardis Бажышки „Varanavo raj. Saltoniškių kaimo ganykla“ [Мікратанімія, 23] yra lituanizmas, abejonių nekyla, tačiau nežinia, ar jo šaknies a yra kilęs iš lie. au, ar uo, kadangi abu šie dvibalsiai tam tikru metu kai kur br. šnektose yra davę tą patį a refleksą, pvz., Лакінікі < lie. Laukininkai ir габа < lie. guobà ir kt. Taigi neaišku, ar Баж- lie. atliepas yra Bauž-, ar Buož-, plg. lie. Baužiškiai „Radviliškio raj. kaimas“ ir Бюžiski „Biržų raj. kaimas“ [LTSR adm., t. 2, 30–44].

Трудности подобного рода возникают и при встрече с подозреваемыми в литуанизмах словами белорусских говоров па́зі, паžáбы, паžáйды, паžáлы, лага́ры, паго́йцы, паýžáн, пýžыўш, супу́зі, супу́зі, имеющими одно и то же значение «протока, течение воды, слёз, борозды, стока», а также их паziсmų со значением «полосатый, пятнистый» [Слоўнік, т. 2, 603; т. 4, 235, 236, 237, 333; т. 5, 20, 21, 229; Сцяшковіч, 397, 412; Rūdninkai, Akmenynė].

Лексема pázi из-за произношения взрывного r (более характерного для белорусских заимствований), географии её употребления и изолированности подозревалась в литуанизме [Арашонкава, 128; Грыневецкене, 187], однако до сих пор не удаётся обнаружить её подлинный литовский источник. Теперь, когда в словарях белорусских говоров и рукописных источниках зафиксировано больше других несомненных лексем, родственных pázi по значению и фонетике, есть основания продолжить поиски их литовских соответствий.

Признавая, что в корне лексемы pázi⁴ произошло белорусское a < aý (< лит. au) (то есть pázi < *páyzi), есть основания полагать, что генетическая связь между корнями лексем pázi, pýžыўш, пау́ган с близкими значениями (паž-, pýž-, páyž-) достаточно очевидна и что все они, вероятно, произошли от páyž-. К тому же корню páyž- > pag- несомненно принадлежат и лексемы pagáзы, pagáйды, pagáлы, pagójцы (только с разными словообразовательными элементами основы), а также лага́ры, возникшая посредством метатезы из pagáлы (вследствие перестановки согласных в крайних слогах pa- – -лы, то есть их произношения ла- – -ры; ср. аналогичное бел. ляндэрак «утюг с ручкой» < польск. rądelek «то же» [Слоўнік, т. 2, 717]. Начало этим лексемам с общим значением могли дать слова лит. корня raug-, близкие семантически и фонетически, например ráugtis (riáugtis) «хмуриться, затягиваться (облаками)», ráugas «угрюмец», ср. также apsiráugė (užsiráugė) «затянуло тучами», kad tu prasraugtái «чтоб ты провалился», užráugti «окуривать дымом» пчёл; с чередованием гласных корня: rūgà, rūgýs «долгий дождь; сырая погода», rūgas «дождливый, пасмурный день», rūgala, rūgalas

⁴ Следует отметить, что белорусское слово pázi в лазунском говоре (Войский район БССР) употребляется уже как заимствование из белорусского и произносится rõ’g’e’s (при бел. a > лит. a, в заимствованиях из славянских языков — uo; ср. белорусское заимствование в том же говоре му avóga «осторожность» < бел. амбае́ца «то же», учхво́тай «добыча» < бел. ухва́ты «то же» [Lazūnai].

164

«дождливая погода», ср. также: Žiulvin, Žiulvin, Žiulvineli, gyvas būsi – pienu rūgsi «будешь течь, литься», если неживой — кровью поплывёшь; Gyvoliai padvėsę pamsojo, nu kurių neišpasakyta smarvė visomis pusėmis rūgdama «текла, распространялась», источая невыносимую вонь во все стороны, и др. [LKŽ, т. 11, 281, 286—288, 523, 883, 892, 905]. Итак, как видно, семантический компонент лит. rūgštis (rūgti) и др. «изливаться, покрываться, течь» и т. п. в точности совпадает со значением бел. pázi и других родственных ему слов; поэтому родство рассматриваемых белорусских слов с указанными литовскими словами нельзя отрицать.

Немалые сомнения в родстве как с бел. pázi (и др.), так и с лит. rūgštis (rūgti) вызывают формы однозначных лексем cupáei, cupýei, родственных pázi. Судя по сходному с pázi звучанию и особенно по общему значению, их корни должны быть -pazi, -pyzi (-pyzi можно либо непосредственно связать со словами лит. корня rūg- в рассматриваемом значении, либо считать развившимся из *-payzi > *-pŏyzi > *-pyzi; о таком изменении ср. бел. kykýub «глиняная свистулька» < лит. kakū́tis «то же»). Если это признать, их родство с pázi могло бы быть вполне обоснованным и возможным. Но как объяснить начальное cy-? Если это приставка, она не придаёт словам нового значения. Это cy- здесь могло появиться в результате утраты словом своего значения — как приставное c- и вставное (для облегчения произношения) y. О том, что в говорах (особенно в заимствованиях) встречаются случаи аналогичного добавления согласных, свидетельствуют бел. свя́сла «связь» < вя́сла «то же», плі́шта «обрамление, обшивка» < польск. listwa «то же», лит. skrúpčioti < krūpčioti и др. [Слоўнік, т. 4, 14, 403; LKŽ, т. 12, 1101]. А то, что после c (или другого согласного), при скоплении согласных, может вставляться y или какая-либо другая гласная, видно из таких слов белорусских говоров, как жарало|журало|жырало́|жэрэло́ «источник, родник» < польск. źródło «то же», скляроз «склероз» < склероз «то же», скру́так «сверток» < скрутак «то же» и др. [Слоўнік, т. 2, 140, 174; т. 5, 14, 16]. Подобную вставку гласного u (или даже ą!) хорошо иллюстрируют некоторые литовские (а также прусские) заимствования, например suliūbas, sąliūba, sąliūbas «брак» < польск. ślub «то же» (ср. прус. salūban «то же»), sunevoga «оскорбление, клевета» < польск. zniewaga «то же», sūmislas «выдумка, замысел» < польск. zmysł «то же», suvodba «свадьба» < рус. свадьба «то же» [LKŽ, т. 12, 81; т. 14, 137, 148, 151, 250]. Возможно, это cy- целиком было добавлено к словам *pazi, *pyzi, подчинив их законам словообразования белорусского языка или приспособив к его системе. Подобные словообразовательные явления встречаются и в заимствованиях литовских говоров, например sūsmislas «замысел» < польск. zmysł «то же», suvada «призрак» < бел. вада «то же» <польск. zwada «то же» [LKŽ, т. 14, 230, 246].

Если наше предположение окажется обоснованным и убедительным, то вполне возможно, что происхождение белорусских pázi, cupáei и других родственных им лексем из литовского языка было именно таким*.

СОКРАЩЕНИЯ

Akmenynė

— говоры Акменине (Шальчининкский район), записи экспедиции Э. Гринавецкене 1981 г.

Арашонкава

— Арашонкава А. У., Грынаเวцкене А. І., Кавальчук І. П., Манкевіч Ю. Ф., Рамановіч Я. М., Шаталава Л. Ф. Из лексики белорусских

*По поводу некоторых «литуанизмов» члены редакционной коллегии придерживаются иного мнения.

165

гаворак заходняй зоны // Весці Акадэміі Навук БССР. Серия грамадскіх навук, № 4, 1969. С. 123—134.

Дыялекталагічны — Дыялекталагічны атлас беларускай мовы. Карты і каментарыі. Мінск, 1963.

Гринавецкене — Grinaveckienė E., Mackevič J. Некоторые фонетические особенности литуанизмов в белорусском языке // Литовский язык и билингвизм. В., 1988. С. 123—131.

Гринавецкене — Grinaveckienė E., Mackevič J. соответствия вокализма Lie, (i)au в белорусских литуанизмах // Baltistica. 1989. Т. 3 (приложение 1). С. 70—80.

Гринавеckене — Гринавеckене Э., Макевич Ю. Ф., Романович Е. М., Чеберук Е. И. Бытовая лексика литовского происхождения в западной Белоруссии // Lietuvių terminologija. В., 1975. С. 163—195.

Лазунай — говоры Лазунай (район Вывий), записи экспедиции Э. Гринавецкене 1959 и 1972 гг.

LTSR adm. — Lietuvos TSR administracinio-teritorinio suskirstymo žinynas. V., 1976. T. 2.

ЛКЖ — Словарь литовского языка. В., 1968. Т. 1; В., 1969. Т. 2; В., 1956. Т. 3 и далее.

Мікратанімія — Мікратанімія Беларусі. Мінск, 1974.

Народнае — Народнае слова. Мінск, 1976.

Руднинкай — Руднинкай говоры (Шальчининкский район), записи экспедиции Э. Гринавецкене 1980 г.

Сцяшко — Сцяшко П. У. Народная лексіка і словаўтварэнне. Мінск, 1972.

Сцяшковіч — Сцяшковіч Т. Ф. Слоўнік гродзенскай вобласці. Мінск, 1983.

Слоўнік — Слоўнік беларускіх гаворак паўночна-заходняй Беларусі і яе пагранічча. Т. 1—5, Мінск, 1979—1986.

Жывое — Жывое слова. Мінск, 1978.

НОВЫЕ ЛИТУАНИЗМЫ В БЕЛОРУССКИХ ГОВОРАХ

Резюме

Исследователи белорусской диалектной лексики постоянно сталкиваются с еще неопознанными заимствованиями литовского происхождения. Обращает на себя внимание заимствования с вокализмом корня a /o/ у, развившиеся в течение столетий из литовских слов с вокализмом (i)uo, (i)au, напр., аба ‘ильм’ < лит. guoba ‘тк.’, гужалкі ‘головастики’ < лит. buožgalviai ‘тк.’, сатка ‘большой платок с кутасами’ < лит. sijūstė ‘тк.’, Лох ‘название поля в Новогрудском р-не БССР’ < лит. Laukas ‘название поля’ (<лит. laukas ‘поле’), кукуў ‘глиняный свисток’ < лит. kaukiūtis ‘тк.’. Данные заимствования нередко таят в себе и некоторые изменения консонантизма и отличаются разнообразием словообразования. Поэтому иногда сравнительно трудно установить подлинные литовские источники таких лексем.

В статье исследуются обильные образования слова какарачкі ‘пяточная кость; ноги; плечи’ и мотивируется, а также и обосновывается их происхождение (каждого в отдельности) от лит. kākaras (kūkaras) ‘бугор’. Так как корневой а белорусских заимствований мог происходить как от лит. дифтонга au, так и от uo, фактически невозможно установить точный литовский источник белорусского топонима Бажышки: для его образования в одинаковой мере мог послужить как литовский топоним Vaižškis, так и Buožškis.

В статье делается попытка установить литовский источник для лексем рагі, рэўгішы, раўган, сургіі и др. ‘потёки, струи пота, воды, слез’, относительно которых давно существовало мнение, что они литунизмы. На основе значения сегмента ‘течь, литься, затягиваться, покрываться’ и вероятности закона блр. а < лит. au (ср.: раўган, рэўгішы) делается вывод, что данные лексемы могли происходить от лит. слов с корнем aug-(riaug-, rīg-) того же значения. Корнями лексем сургіі, сургіі являются -раг-, -руг-, а их первый слог су-, не придающий словам нового значения, является приставочным, таким же, каким слог su- квалифицируется в литовском заимствовании sūvada ‘ссора’ < блр. вада ‘тж.’ < польск. zwada ‘тж.’

166