LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIII (1995) GRAMATIKA IR LEKSIKOLOGIJA

KAZYS ULVYDAS

НЕИЗМЕНЯЕМЫЕ ЧАСТИ РЕЧИ В ПЕРВЫХ ГРАММАТИКАХ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

I. D.Kleino ”Grammatica Litvanica”¹

Наречие. При исследовании наречий литовского языка важно уточнить и рассмотреть, как эта часть речи описывается и освещается в первых грамматиках литовского языка. Из всех древнейших грамматик литовского языка не только самой старой, но и наиболее полной и важной следует считать «Grammatica Litvanica» Даниэля Клейна, изданную в 1653 году в Кёнигсберге. Здесь впервые в истории литовского языкознания появляется и раздел о наречии — De adverbio. Чрезвычайно интересно, что Д. Клейн, владевший классическими языками (латынью, древнегреческим и даже ивритом), в своей грамматике не ограничивается одним литовским языком, но порой приводит сопоставительные примеры и из классических языков либо, описывая явления литовского языка, сопоставляет их с явлениями этих языков. Например, распределяя наречия по значениям, он говорит, что наречия, как в латинском и греческом, так и в литовском языке имеют множество значений. В грамматике встречается и немало других подобных замечаний. Таким образом, здесь Д. Клейн выступает также как первый сопоставитель языков в истории литуанистики.

Наречия литовского языка в грамматике Д. Клейна не только сопоставляются, но иногда и сравниваются с наречиями классических языков. Так, после примеров dežinęp dextrorsum, keiręp sinistrorsum dangųn coelum versus, namųp (=namop), namųfna, namopři domum versus добавляется: ”more Graeco-rum, qui dicunt οὐρανόυδε, οὐρανόσε, in coelum, οἴκαδε domum” G 135.

Более подробного определения наречия в грамматике Клейна мы не находим, однако о наречии здесь сказаны самые существенные и необходимые вещи, например, что наречия — неизменяемые слова, а также что они образуют степени сравнения. Следовательно, их неизменяемость ограничена.

Прямо-таки удивляет семантика наречий, представленная Д. Клейном. Он выделил целых 17 разделов, посвящённых значениям наречия, не считая нескольких более мелких. Вот названия этих разделов: 1) места, 2) времени, 3) количества, 4) качества и подобия, 5) уточнения и выделения, 6) отделения, 7) уступки, 8) усиления и отрицания-

¹ Grammatica Litvanica... primum in lucem edita à M.Daniele Klein, Pastore Tils. Litv... Regiomonti... 1653 (toliau sutr. G). Vokiška šios gramatikos santrauka: M.Danielis Kleinii Compendium Litvanico-Germanicum... Königsberg... 1654 (toliau sutr. C).

7

ния, 9) указания, 10) желания, 11) побуждения, 12) вопроса, 13) сомнения, 14) исходной точки, 15) порядка, 16) сравнения, 17) умолчания. Более крупные из этих разделов подразделяются ещё на несколько мелких групп: например, наречия места и времени распределены по четырём группам, а наречия количества составляют три группы. Посмотрим, какие группы наречий места выделяются:

1) i n l o c o (места): čia, čionai, iščia, tenai,... kitur,... wi[s]ur,... toli, niekur;

2) d e l o c o (из места): iš kur?, iš čia, iš ten;

3) p e r l o c u m (через место): šiu daiktu, niekatru (исправлено nekatru) daiktu, anu daiktu;

4) a d l o c u m (в место): žen, žia, ten,... žengu? ‘ar šen?’,... niekur, widun, laukan,... žemyn, namų (исправлено namo), mane[p], tawe[p],... mušump,... anump, kop, kuriop.

Разумеется, если исключить попавшие в эти разделы и группы частицы, союзы и отдельные модальные слова, их количество уменьшается, но нас всё равно не может не удивлять размах Д. Клейна и его стремление вникнуть в семантику наречия, не имея под рукой ни одного источника, ни одного исследования наречий или хотя бы определения их значений, поскольку о наречии в литовском языке тогда ещё никто не сказал ни слова. Это обстоятельство вновь свидетельствует о научном характере грамматики Клейна.

Помимо наречий, перечисленных в семнадцати семантических разделах, в других местах грамматики указано и ещё несколько. Например, в выражениях ganà žodžiu, apstai lobū, maž dünos, menkay išminties наречиями считаются ganà, apstai, maž, menkay — наречиями изобилия и недостатка.

Обилие и разнообразие семантических разделов и групп наречий в грамматике Д. Клейна, вероятно, обусловили два обстоятельства: 1) то, что он был выдающимся лингвистом европейского масштаба и большим знатоком литовского языка; 2) то, что в грамматиках других языков его эпохи части речи не были строго дифференцированы и разграничены, особенно неизменяемые части речи, которые и в наши дни во многих случаях всё ещё смешивают.

Употребляемый нами сегодня термин части речи точно соответствует взятому Д. Клейном из классических грамматик термину partes orationis. Правда, понятие «части речи» у него в некоторых случаях можно было бы передать по-литовски и сочетанием žodžių rūšys, поскольку слова он иногда называет по-латыни voces, а вид — species.

Отсутствие в XVII веке более строгих критериев определения частей речи не позволило Д. Клейну чётко отграничить наречие от других частей речи, поэтому в его грамматику в качестве наречий попало немало слов, принадлежащих к другим частям речи, особенно частиц, например: esle, tegul, ne, šitay, štay, wey, te, nuggi, lyže ‘tik’, tikt, tiktai, žin ‘gal’, gu ‘ar’, bes ‘ar’, raßi, artes ‘argi, gal’, ben, ras ‘gal’; союзы — priegtam; частицы, которые одновременно являются союзами: ar, argi; даже междометия: ak, ey, ajman; а также числительные, употребляемые в модальном значении (для обозначения порядка): pirmà, antrà, trečià (знак ударения здесь может быть совершенно случайным и не обозначать ударение).

Такое разнообразие классификаций наречий характерно для всех старых грамматик. Грамматика Д. Клейна в этом отношении не исключение. Следует сказать, что и сейчас существуют грамматики других языков, в которых неизменяемые части речи

8

не разграничиваются столь строго, как, скажем, в некоторых современных грамматиках русского или польского языка. Довольно свободно разграничиваются неизменяемые части речи даже в весьма распространённых грамматиках, носящих знаменитые имена Larousse и Duden.

Интересно распределение частей речи в грамматике Д. Клейна. Он выделяет восемь частей речи: nomen (имя, имя существительное), pronomen (местоимение), verbum (глагол), participium (причастие), adverbium (наречие), praepositio (предлог), conjunctio (союз) и interjectio (междометие). Термин nomen здесь охватывает существительное, прилагательное и числительное. Такое употребление термина вполне логично, поскольку его содержание здесь составляют три вида наименований: предметов, признаков и чисел. Впрочем, Д. Клейн использует и такие названия для именных частей речи: substantivum, adjectivum, nomen numerale. В качестве отдельных частей речи Д. Клейн не выделяет также частиц и звукоподражательных слов, хотя сам латинский термин particula употребляет. В остальном в его системе частей речи представлены все остальные части речи, которые есть и в грамматиках современного литовского языка. Заметим, что причастие Д. Клейн выделяет как отдельную часть речи.

По уже упомянутым причинам Д. Клейн, распределяя слова по частям речи, не всегда последователен: одно и то же слово в одном случае считает наречием, в другом — частицей. Например, на той же странице частицы ne, nė он называет отрицательными наречиями: netiek (=ne tiek) nenoru, nevienas (=ne vienas), dáiktas ne eſti geréſnis už Dievo baimę, nieka negelbt, а тут же отрицание ne-jau — запретительная частица, чаще всего употребляемая с повелительным наклонением: ne užmušk, ne woki G 166—167.

Д. Клейн впервые в истории литуанистики затрагивает и вопрос о степенях сравнения наречий, который в «Грамматике» решён кратко, но вместе с тем чрезвычайно ясно. Здесь говорится, что наречия имеют степени сравнения, например: didey, didžiaus, didžiaſey; daug, daugiau, daugiaſey; gražey, gražiaus, gražiaúſey; greitai, greičiaus, greičiaúſey G 139. Формы степеней сравнения таких наречий встречаются и в других местах грамматики Д. Клейна (например, в разделе о степенях сравнения прилагательных): geraus atmenus, geráuſey atmenus, didžiaus turys, didžiaúſey turys, didžiaus pawarges, didžiaúſey pawarges G 26.

Интересно, что формы сравнительной степени в «Грамматике» Д. Клейна последовательно приводятся с конечным -s. Это должно свидетельствовать о том, что в его время в диалекте прусских литовцев либо вообще ещё не существовало форм этого типа без -s, либо он нормировал их, как поступал во многих других случаях.

Среди других любопытных наречий или близких к ним слов, приведённых Д. Клейном, следует указать уже упоминавшееся kartunta в предложении: Jey jis kartunta ateitu; деепричастия (но уже употреблённые в Compendium) wadinte, kweste, nežinnote в сочетаниях: wadinte wadinau, kweste pakwėčiau, nežinnote nežinojau C 110, где ещё сильнее подчёркивается положительное или отрицательное значение глагола. Из местных падежей Д. Клейн оставляет в парадигме склонения только один — внутренний инессив, да и то лишь связав его с творительным падежом и назвав оба общим названием аблатива. Впрочем, остальные местные падежи он склонен относить к наречиям. Это видно из примечания в разделе о наречиях: ”huc referri possunt Nomina et Pronomina quaedam cum Praepositione inseparabili ip vel imp composita, ut: Diewipi et objecto i Diewip apud Deum, Jonipi apud Johan-nem, manip, tawip, ſawip..., manimp, tawimp, ſawimp apud me, apud te,

9

apud se G 134.

Также и в другом месте грамматики формы с -p(i), -n(a): bažnyčiosp, bažnyčiospi ad templum, bažnyčieip apud templum, bažnyčion, bažnyčiona in templum, bažnyčiump, bažnyčiumpi ad templa, bažnyčiosna in templa, рассматриваются не как падежи, а отсылаются к разделу о наречии, где речь идёт о подобных явлениях. Следовательно, и здесь такие формы сближаются с наречиями (G 29—30).

Д. Клейн первым в литуанистике поставил проблему адвербиализации. Это свидетельствует о том, что он был исключительно проницательным исследователем грамматики. Он рассматривал адвербиализацию не только постпозиционных местных падежей, но и творительного падежа множественного числа. Говоря о том, что у некоторых существительных (например: laulė, wakaras, raſſa, giwata, išgánimas, ſmetis, jaunyste, ſenyſte...) множественное число не употребляется или, по крайней мере, употребляется реже, он говорит: ”...wakarais vero adverbialiter exponitur, vesperi, seu vespertino tempore” G 69—70. На следующей странице, вновь рассматривая дефективные (не имеющие некоторых падежных форм) имена, Д. Клейн утверждает: ”Iſku, grąžu, tilomis, žinnomis, peſčiomis... rectius ad Adverbia referuntur” G 71. Эти исключительно важные и интересные замечания показывают, что уже в XVII веке наш языковед, ещё не отделяя прилагательные среднего рода от наречий, совершенно ясно осознавал наречный характер творительных падежей множественного числа некоторых существительных, а также сам процесс их адвербиализации. В наши дни этот процесс настолько усилился и развернулся, что уже вполне можно говорить не только о наречиях с суффиксами -(i)ai, -yn, но и с -(i)om(is), -(i)ais. Наряду с адвербиализацией творительного падежа множественного числа, которая в целом выражена ярче, Д. Клейн отметил и адвербиализацию творительного падежа единственного числа, а также местного падежа. Об этом свидетельствует примечание I в конце раздела о наречиях и такие перешедшие в наречия падежные формы: pulka ir pulkais, wardu, skirtu, atwiromis, žinnomis, tilomis, widuj. В грамматике встречается и больше таких адвербиализованных форм творительного или местного падежа, особенно в разделе о наречиях, например: kartais, naktimis, neticzomis, ſlaptomis, apačioj, dienoj, lauke.

Д. Клейн первым в истории литовского языкознания затронул и проблему образования наречий, очень точно рассуждая, что наречия, образованные от прилагательных на -as, имеют на конце -ay (=ai), а образованные от прилагательных на -is и -us — имеют -ey (=iai), например: от géras – geray, piktas – piktay, didis – didey (=didei), grąžintelis – grąžinteley (=grąžinteliai), matonus – matoney, priderąs – priderančey G 138—139.

К тому, что сказано здесь об образовании наречий с суффиксом -(i)ai почти 350 с лишним лет назад, сегодня мы смогли бы добавить немногое; разве что следовало бы несколько уточнить и дополнить это правило. Поэтому сам собой возникает вопрос: чем можно объяснить, что автор первой грамматики литовского языка, оперируя в своём труде столь скудным фактическим материалом, сумел вывести столь проницательные и обоснованные грамматические и словообразовательные закономерности? Ответ на этот вопрос также напрашивается сам собой. Проницательность автора первой грамматики литовского языка и сравнительно высокая точность его утверждений, вероятно, обусловлены прекрасным знанием не только родного литовского, но и других языков, особенно классических, творческим обращением к грамматикам других языков, а также умением использовать их для изучения литовского языка

10

для нужд грамматики.

Правда, решения Д. Клейна в области словообразования, как и в других вопросах, не всегда точны. Например, прилагательное tolas он производит от наречия toli, а artimas — от arti (G 68). Это легко объяснить уровнем грамматической науки XVII века. Но главное, безусловно, заключается в том, что автор «Грамматики» уже тогда решился сделать первые шаги в области словообразования литовского языка.

В «Грамматике» затронута и проблема омонимии, весьма важная для лексикографии. Здесь, например, утверждается, что некоторые наречия управляют родительным падежом, обладая свойствами предлогов: arti mieſto, pokim Diewo, widuj mieſto, lauke bažnyći; G 166. В действительности перечисленные здесь слова arti, pokim, widuj, lauke в указанных случаях являются не чем иным, как предлогами, употребляемыми с родительным падежом. Следовательно, эти слова представляют собой особые грамматические омонимы.

В грамматике Д. Клейна есть также весьма меткое замечание о значении сочетания «наречие + наречие». Там говорится, что в таких сочетаниях, как, например, labay rettay, nelabay graźiey, первое наречие подчиняется второму.

Хотя в «Грамматике», если рассматривать её в целом, опора на материал родного языка весьма скудна, утверждения в разделе о наречии всё же подкреплены примерами, исключительно разнообразными с точки зрения словообразования и семантики. Здесь мы находим основную часть наречий, употребляемых и сегодня, и очень небольшое число таких, которые были характерны лишь для прежних веков. Среди последних можно назвать следующие: abelnay «в целом», kartunta «когда-нибудь, однажды, хотя бы раз», kodrin «почему», miernay «умеренно», nobaźnay «богобоязненно», namopri «домой», pokim (=po akim), todri «поэтому», wieźlibay «вежливо, пристойно». Частица и союз juo в грамматике Д. Клейна по-прежнему является наречием со значением «более, больше», употребляемым для образования сравнительной степени, например: jū mokintas ‘более учёный’, jū paniekintas «более презираемый»; наречие kada в этой грамматике употребляется также вместо союза kad, который, в свою очередь, по-видимому, сохраняет и значение «когда» (в этом случае Д. Клейн пишет его с апострофом — kad’). Наречие pridertanćiey свидетельствует о том, что уже тогда в диалекте прусских литовцев было живым образование наречий с суффиксом -iai от действительных причастий. Близкое к наречиям заимствованное модальное слово rodas к тому времени уже превратилось в rods, ср.: Rods norim išganytais būti C 108.

Как уже отмечалось выше, в грамматике Д. Клейна мы находим почти все основные словообразовательные типы наречий, имеющиеся и в современном языке. Вот их примеры:

Местоименные и числительные наречия с суффиксом -aip; taip, įzitaip, kitaip, katraip, antraip, kaip, niekaip. Из них kaip и taip имеют на конце также -o: kaipo, taipo. О том, что это -o восходит здесь к более древнему a, ясно свидетельствуют формы taipag, taipajeġ (=taipajaġ) «также», ср.: dūna taipajeġ ir wunas G 173.

Местоименные наречия с суффиксом -iek: kiek, tiek. О том, что в диалекте Д. Клейна существовали местоимения kiekas, tiekas, от которых произошли наречия kiek, tiek, свидетельствует пример iź kiek’o żodźiu ex tam paucis verbis.

Местоименные наречия с суффиксом -ur: kur, kur jęng, kurgi, niekur, wiſſur, kitur.

Местоименные наречия с суффиксом -da: kada, tada, niekada, wiſſada. О тесной связи литовских примеров в грамматике Д. Клейна с народной разговорной речью свидетельствуют варианты суффикса -da: -dai, -dais, -dos: wiſſadai, wiſſados, niekadai, niekadais,

11

никогда.

В грамматике Д. Клейна, как и в языке в целом, больше всего именных (особенно адъективных) наречий с суффиксом -(i)ai, например: amžinay, drąsey, gilley, ligey, mažay, palaimingay, smarkiey, įžirdingay, wilfiskay G 136–138.

Наречий с суффиксом -yn, например: aukštyn, tolyn, žemyn. В грамматике Д. Клейна пока еще очень мало. Их нельзя сопоставить с широко распространенными в современном языке наречиями этого типа.

Как уже говорилось выше, некоторые примеры из грамматики Д. Клейна позволяют сделать вывод, что уже более 350 лет назад в диалекте прусских литовцев прочно сложился словообразовательный тип наречий с суффиксом -(i)omis и формировался тип наречий с суффиксом -(i)ais, ср.: atwiromis, tilomis, flaptomis, peſčiomis, neticzomis, žinomis и kartais, pulkais. Разумеется, тогда наречия этих типов еще не могли быть так широко распространены, как сегодня.

За исключением предлога (а также наречия) paſkui, в грамматике нет наречий с суффиксом -(i)ų. Это можно объяснить либо случайностью, либо тем, что в диалекте автора этот тип наречий был еще совсем малочисленным.

Разнообразие типов наречий в грамматике Д. Клейна показывают и такие наречия: įſz tolo, įſz lauko, įſz apačios.

В грамматике почти не представлены причастные наречия. Среди них находим лишь: priderančey, pripultiney. Впрочем, последнее наречие не должно вызывать сомнений: здесь, вероятно, опечатка, и следует восстановить форму pripultinai.

Уже по одному разделу о наречиях можно судить, насколько живым и выразительным был родной диалект самого автора грамматики. В этой грамматике встречаются такие наречия, как mažinteley, mažintелеу paululum, ad minimum, trumpinteley breviter, quam brevissime, gražinteley pulchre valde. Эмоциональную окраску этих слов мог чувствовать и уместно передать по-латыни лишь человек, вышедший из народных глубин и унаследовавший диалект с самого младенчества.

О живости и народном характере языка автора грамматики свидетельствует также разнообразие параллельных форм, например: todel, todele, todżin, kodel, kodelei, kodrin, dabar, dabarteli, dabartelėi. Язык автора грамматики оживляют и такие наречия, как pernay ante annum, už užpernay ante biennium, propernay ante triennium, tįjau, tįjaus, weikiey, atgalos (=atgalios), pirmay antea, olim. Наряду с наречиями mažay, pam ažay встречаются и усеченные формы maž, per maž, bem až, столь характерные для живой народной речи.

Из сказанного о наречии в грамматике Д. Клейна следуют такие выводы:

1. Уже один анализ раздела о наречии в труде Д. Клейна «Grammatica Litvanica...» показывает, что сам этот труд — первая научная и нормативная грамматика литовского языка, а помещенный в ней раздел о наречии — первое исследование литовского наречия в истории литуанистики.

2. Краткий, но очень содержательный раздел о наречии поражает читателя стремлением автора представить по возможности наиболее полную картину словообразовательных типов наречий и их отдельных значений. В грамматике приведены примеры почти всех основных словообразовательных типов наречий: с суффиксами -(i)ai, -(i)omis, -ais, -yn, -aip, -ur, -iek. Выделено целых семнадцать семантических подразделов наречий.

12

Предлог.

Д. Клейн (G 140–141) прежде всего делит предлоги на отделяемые и неотделяемые (по-нашему — приставки и постпозиции). К последним относятся: ap, apì, at, par, pra, da, pi, na. Отделяемые бывают односложными (pri, prè, prieg, pirm, be, tarp, del, po, už, pro, nūg, nū, įž, prieƒž, pas, pa, po, in, y, ing, per, ties, ik, ƒu, pra, pro. В этом последнем списке интересны два момента: здесь указан предлог y (=į) наряду с in и ing; кроме того, предлоги pa и pra автор считает фактами кла́йпедского диалекта, в отличие от фактов своего родного диалекта po и pro. Это свидетельствует о его внимании и чуткости к фонетике и диалектным особенностям. Предлоги į и y для него — варианты записи одного и того же слова.

Далее перечисляются двусложные предлоги: tarpei, delei, arti, užu, iki, aplink, pagal, palig, ƒulig, apie, pokim ‘akivaizdoje’, paƒkui, затем приводятся примеры так называемых неотделяемых предлогов с существительными, глаголами и местоимениями: appalu ‘nugaliu’, apkальbeimas, apikalbis ‘apkalba’, adūmi, parpūlu, daraƒzau, padūmi: значение «в направление к месту» выражается формами Diewop, maneƒpi, maneƒp, mieƒtaną, mieƒtan, mieƒtump, juƒump, muƒump, mieƒtump, juƒump, muƒump, mieƒtump,, а значение «в месте» — формами Ponip Diewip, manip, manimp, tawipi, tawimp, ƒawip, ƒawimp, kitamp, newienamp.

Как и предлоги į и y, приставки i- и y- для Д. Клейна — всего лишь тождественные варианты. Примеры ineimi и inƒidūmi pražuvon «подвергаюсь опасности» показывают также жизнеспособность приставки in-.

В грамматике Д. Клейна метко отмечено также употребление некоторых наречий в функции предлогов, например: arti mieƒto, pokim Diewo, widuj mieƒto, laukė bažnyčios G 166.

Об употреблении предлогов говорится в разделе синтаксиса (G 167–169), где они распределены по падежам, с которыми употребляются. Здесь бросается в глаза чрезмерная краткость примеров употребления предлогов у автора первой грамматики, их неполнота и полное отсутствие законченных предложений, однако сами предложные конструкции изложены очень последовательно. Они сравнительно мало отличаются от современных конструкций. Например, сейчас не соответствовали бы норме авторские конструкции pirm daug metų, ant garbės, pas dešinę, aplink teisybę (=prieš daug metų, garbei, dešinėje, apie teisybę); pas dešinę, pro mielą Diewą, aplink teisybę (= dešinėje, per? mielą Diewą, apie teisybę); pagal, palik tiesos, prieg manęs, prieg tawe (=pagal tiesą, prie manęs, prie tavęs); po kaires rankos, po trims dienoms, po ƒwentai Traicei, po wiƒam ƒwętu, po wiƒas žmones (=po kairei rankai, po trijų dienų, po šventos Trejybės, po visą pasaulį, po visus žmones). Указанные здесь расхождения в употреблении предлогов с современной нормой скорее являются фактами старого языка, а не следствием влияния других языков.

Поскольку все остальные указанные Д. Клейном случаи употребления предлогов полностью совпадают с современной нормой, здесь о них не говорится.

У Д. Клейна, как и у авторов других старых грамматик, приставки смешаны с предлогами. Предпоследний раздел этой грамматики (G 169–173) озаглавлен ”De Praepositionum Significatione in Compositione”. Судя по заглавию, здесь речь должна идти о предлогах, но на самом деле латинским словом compositio здесь называется слово с приставкой. Итак, здесь рассматриваются значения приставок. Несомненно, это первое в истории литуанистики описание значений приставок литовского языка. Начиная этот раздел, автор заявляет, что no-

13

Следует также упомянуть «явно эмфатическое значение» некоторых предлогов (а в действительности — приставок). Сопоставляя факты родного языка, он стремится объяснить значения литовских приставок (в его понимании — неотделяемых предлогов), располагая их все в алфавитном порядке. Например, ap, ap¹ прежде всего соотносится с латинским circum «вокруг» (ap|foti, ap|ipiaufiti), далее — с лат. desuper «сверху» (ap|ipilu), затем указываются значения приобретения и превышения, присущие этой приставке (aptartėta, ср. польск. otrzymać, opanėti, opanždžiu), на четвертом месте приводится значение интенсивности (ap|idžiaugti, ap|akyti), а пятым идет значение уменьшения (ap|plekės, ap|ipiau|tyts).

Аналогично в этой грамматике объясняются значения и других приставок: at сопоставляется с лат. de, re, iš — с ex, nu — с de, par — с re, per — с per, trans, pra — с trans, ultra, pri — с ad, su — с cum. Разумеется, таким сопоставлением автор не может объяснить значения всех приставок, поэтому во многих случаях прибегает к описательному толкованию. Например, сопоставив pri с лат. ad (приходить), автор говорит, что эта приставка иногда усиливает значение простого глагола (prijakau), а с возвратными глаголами действительного залога имеет определенное эмфатическое значение (prifitekinėju «набегаюсь», pri|imiegajau, pri|iklau|au, pri|igeru).

Разумеется, такое толкование значений приставок еще весьма недостаточно и неполно, но нельзя не удивляться тому, что уже в первой грамматике литовского языка объясняются значения приставок, чего мы не находим еще во многих более поздних грамматиках. Уже одно это свидетельствует о глубоком проникновении автора первой грамматики в природу родного языка, а также о его большой языковой и грамматической интуиции.

Союз. В первой грамматике литовского языка (G 142—143) сразу, без какого-либо вступления и определения, приводится по меньшей мере девять групп союзов: 1. соединительные (ir, bei, irgi, a, taipag, taipēj «также»), 2. условия (jey, jeygi, jeig, jeine, kitaip), 3. разделительные (ar, argi, alba «или», arba, ben «ли», buk-buk «или-или», например: buk geri, buk pikti), 4. противительные (bet, bettaig «однако», tiktai, ly[z «только», vienok), 5. уступительные (kacz, kaczei, norint, jeib, jeigi «хотя», taczau), 6. причинные (nes, ne|a, ne|ang «поскольку», jog, kadangi, jeib, idant, jeng, kaip, kada «что»), 7. выводные (todel, todelei, tod|rin), 8. связи (priegtam «к тому же», potam «после того», kaip, tapaglaus, galau|ey, pa|kiau|ey), 9. дополнительные (nes, jau, jeg, gi, gu «ли», a|zgu? «а я?», tugu? «а ты?»).

В конце раздела о союзах в этой грамматике содержится, по всей вероятности заимствованное автором из латинских грамматик, замечание о том, что некоторые неизменяемые слова (particulae) из-за разнообразия значений становятся то наречиями, то союзами, то предлогами. Например, здесь рассматривается слово ar, которое автор считает наречием, когда им задают вопрос о чем-либо, и союзом — когда что-либо выделяется. Такое мнение, разумеется, вытекает лишь из того, что частица здесь считается наречием. Здесь же приводится и другое замечание автора: слова priegtam, potam, wel, galau|ey, tapaglaus являются наречиями порядка, когда употребляются с глаголами для выражения обстоятельства, и союзами, когда связывают или продолжают слова и мысли. Это замечание интересно тем, что свидетельствует о проникновении автора в одну из важнейших функций наречия — выражение обстоятельства, а также о том, что здесь тоже осознается определенное связующее значение упомянутых слов.

¹Кстати, Д. Клейн добавил здесь также apie, но, по-видимому, по инерции, поскольку эта приставка не иллюстрируется.

14

функций наречия — выражение обстоятельства, и тем, что здесь также осознается определенное связующее значение упомянутых слов.

Интересные замечания о союзе встречаются и в последнем разделе грамматики (G 173–174). Здесь прежде всего утверждается, что союз ir соединяет многие предметы, а bei — обычно два предмета или только два предмета, например: ir Jżis, ir tas, ir anſai; Bei Sáulė bei Menù pames [zviejybe; ir dangus, ir žémė, ir Angelai ir žmones tur Dieuwo garbę apsakyti; bei gerēji, bei piktieji, beigi kożnas žmogus. Иногда bei выражает латинское tam-quàm: bei a ſz, bei tu. Итак, как мы видим, в старом языке bei мог связывать и более двух однородных членов предложения.

Taipajeg «также» часто употребляется и вместе с ir: dūna taipajeg ir winas.

Kada означает также «что»: taip ſilpnas tapa, kada ir tą dieną numirre (вместо kad, jog «что» и tą dieną numirė «умер в тот день»).

На колебания и непоследовательность в употреблении союзов, особенно подчинительных, указывает тот факт, что, например, причина или цель выражаются вперемешку словами jeib, idant, jeng, kaip, kada, kad: kadą (kaip, jeib) pakajus butu ant žémes; idant (jeib) [zwentay giwentumb;m; jeng ilgau giweſų ant žémes; bijaus, kaip (kad) negale[j]i tai iſtaijyti; pareitis Wirauſybei, idant nufidėjimai be karonės nepaſiliktu; [tow]is teſidaboja jeib nepultu.

М е ж д о м е т и е. О междометиях Д. Клейн говорит (G 143), что они употребляются для выражения душевного состояния или жестов. Здесь верно подмечено, что междометиями выражаются душевные состояния, то есть чувства и эмоции, но ни в коем случае они не могут выражать жесты: они могут лишь сопровождаться жестами. В этой грамматике автор ограничивается простым перечислением междометий. Выделено семь групп: 1. восклицания (o, ak!), 2. ласкательные (meilul, aukſut), 3. смеха (à à á), 4. боли (ay, ak, deja, ayman!), 5. порицания (a, o, ba), 6. ругательства (czui, tfui), 7. утихомиривания (titſz, štitſz, št и styl, которое указывается как факт клайпедского диалекта).

Из перечисленных междометий только styl является германизмом, все остальные — литовские. Д. Клейн не приводит ни одного примера употребления звукоподражательных слов: в синтаксисе о них даже не упоминается. Кстати, в разделе о союзе есть странное замечание, что союз «o» переходит в класс междометий. Это, разумеется, невозможно.

II. К. Сапунас и Т. Шульц, ”Compendium Grammaticae Lithvanicae”¹

Н а р е ч и е. Как предполагают, К. Сапунас мог написать свою грамматику, названную им ”Nomenclator”, уже около 1643 г., то есть на десять лет раньше, чем вышла ”Grammatica. Litvanica” Д. Клейна. В 1651 г. он получил разрешение Кёнигсбергского университета на её издание, но по неизвестным причинам этим разрешением не воспользовался. Одной из причин могло быть то,

¹ Compendium Grammaticae Lithvanicae Theophilii Schultzen, Past. Catt enov., Regiomonti... 1673 (далее сокращённо Sap).

15

что к тому времени уже была написана более совершенная и обширная грамматика Д. Клейна, с которой К. Сапунас должен был быть знаком, поскольку Д. Клейн на длительное время послал ему её рукопись как своему сотруднику. По предположению Й. Герулиса, К. Сапунас широко воспользовался рукописью грамматики Д. Клейна в своём ”Nomenclator”, который уже под другим названием — ”Compendium Grammaticae Lithvanicae” — Т. Шульц издал в 1673 г.

В целом во всех старых грамматиках литовского языка, помимо общего и сходного, мы находим также немало различий, свидетельствующих о том, что их авторы, хотя и пользовались трудами друг друга, всё же стремились создавать самостоятельные, оригинальные грамматики. Д. Клейн и Сапунас тесно общались, поэтому должны были хорошо знать труды друг друга. Т. Шульц же, редактируя и готовя к печати грамматику К. Сапунаса, не мог не ориентироваться на единственную опубликованную к тому времени грамматику Д. Клейна. Только этим можно объяснить многочисленные общие черты и сходства этих грамматик.

Уже упоминалось, что в этих грамматиках, наряду с общим и сходным, много и различий. О том, что их авторы имели собственные замыслы, стремления и планы, свидетельствует также раздел о наречии в грамматике К. Сапунаса и Т. Шульца, который заметно отличается от соответствующего раздела грамматики Д. Клейна. Прежде всего, уже само начало этого раздела существенно различается: в грамматике Д. Клейна раздел о наречии начинается с замечания, что, помимо изменяемых слов, существуют и неизменяемые, среди которых наречие имеет степени сравнения (то есть отчасти изменяется); далее говорится, что наречие литовского языка имеет много значений, как и в латинском и греческом языках, после чего последовательно излагаются эти значения. Раздел о наречии в грамматике К. Сапунаса и Т. Шульца начинается совершенно иначе: прежде всего здесь говорится, что наречию свойственны значение и степени сравнения, далее утверждается, что значений у наречия очень много, и, наконец, перечисляются эти значения вместе с весьма немногочисленными иллюстрирующими их примерами — преимущественно отдельными словами (наречиями, но также частицами, а иногда даже теми или иными модальными словами, союзами или даже междометиями), без словосочетаний и предложений. Подразделов, посвящённых значениям наречий, здесь особенно много — целых 24, тогда как в грамматике Д. Клейна, как мы видели, их представлено 17. Такое обилие подразделов о значениях наречий в грамматике К. Сапунаса и Т. Шульца, как и в других грамматиках того времени, следует объяснять также лишь тем, что согласно традиции старых грамматик к наречиям относили все частицы, модальные слова, иногда те или иные предлоги, союзы или даже междометия, например: O, ak, jeib (ср. D.Kleino Ey, nuggì).

В разделе о наречии грамматики К. Сапунаса и Т. Шульца нет ни одного подраздела о значении, который полностью совпадал бы с соответствующим подразделом грамматики Д. Клейна. Это также показывает, что разделы о наречии в этих грамматиках написаны самостоятельно. Иногда совпадают лишь некоторые иллюстративные примеры, но это не свидетельствует о несамостоятельности авторов: такое совпадение неизбежно в грамматиках всех эпох и языков.

О различии рассматриваемой здесь грамматики и грамматики Д. Клейна, а вместе с тем и её оригинальности свидетельствует также то, что в разделе о наречии здесь даже не упоминаются формы послеложных падежей существительных и местоимений, перешедшие в наречия и очень проницательно включённые в раздел о наречии грамматики Д. Клейна.

16

Степени сравнения наречий в обеих грамматиках объясняются совершенно оригинально и своеобразно: в грамматике Д. Клейна степени сравнения проиллюстрированы в разделе примечаний, а в грамматике К. Сапуно и Т. Шульца степени сравнения наречий представлены как третья часть раздела о наречии, где формы степеней обосновываются двояко: одни из них (например: Gerrai, Gerriaus, Gerriau[ei]) связаны со степенями сравнения прилагательных, тогда как другие, как утверждается, определяются самим употреблением (например: Daug, Daugiaus, Daugiau[ei]). Особенно интересен заключительный пункт такого обоснования, поскольку связь наречия daug с соответствующим прилагательным в действительности уже не осознаётся говорящими не только сейчас: она поблекла уже сотни лет назад. Формы сравнительной степени, как и в грамматике Д. Клейна, оканчиваются на -s: Auk[š]čiaus, Piktčžiaus.

В грамматике К. Сапуно и Т. Шульца (как и в грамматике Д. Клейна) основную массу представленных наречий составляют преимущественно самые распространённые слова, употребляемые и сейчас. Более старых или редких наречий здесь совсем немного. Из них можно упомянуть лишь Kartunta «когда-нибудь» (ср. то же наречие в грамматике Д. Клейна), Szónai «здесь», Kur[š]tel, kur[š]tellai «далеко», Katrul «в какую сторону, куда», Waggik[š]znai «тайком, украдкой», Foritoi «послезавтра». Среди других неизменяемых частей речи можно отметить редкие или старые слова, которые в этой грамматике считаются наречиями: частицы Wei, Anaskat «вот», Sziskat «то же», союзы Pirm neng, Nengnėkaip.

Здесь, как и в грамматике Д. Клейна, также имеется раздел о синтаксисе наречия, однако он гораздо точнее и компактнее соответствующего раздела грамматики Д. Клейна. Прежде всего в этом разделе наречие не смешивается с другими неизменяемыми частями речи (в аналогичном разделе грамматики Д. Клейна всё это смешано). Но важнее всего то, что в грамматике К. Сапуно и Т. Шульца весьма отчётливо описана основная связь наречий с другими частями речи — говоря современным языком, примыкание (см. утверждение на странице 87 этой грамматики: ”Adverbia Lithvanorum, Latinorum more, junguntur Verbis, vel Nominibus. Interdum aliis Adverbiis”). Далее в грамматике примыкание иллюстрируется прежде всего на примере глаголов (Maž dumoja, Tawo gromatos didel laukiu, Stebuklingai wadžioja), причастий (Piktai darąs, Gerai [š]akęs), именных частей речи, особенно прилагательных (Labai baugus), и, наконец, самих наречий (Didei palaimingai [ž]ta[i]fe Kiellione, Labai gerai, Nelabai gražei). Это свидетельствует о прекрасном знании языка К. Сапуно, а возможно, и Т. Шульца, а также об их большой лингвистической эрудиции.

В этой связи уместно добавить, что и другие разделы грамматики К. Сапуно и Т. Шульца, посвящённые неизменяемым частям речи, написаны вполне самостоятельно и оригинально — в отличие от соответствующих разделов грамматики Д. Клейна. Возьмём, к примеру, разделы этих грамматик о предлогах. Здесь различаются не только планы разделов, но и само содержание, а также представленный материал. В грамматике Д. Клейна к так называемым «неотделяемым» (inseparabiles) предлогам отнесены даже постпозиции -p(i) и -n(a), например: Diewop, manep, mie[t]ana, mie[t]an, mie[t]umpi, ju[š]umpi, mie[t]ump, ju[š]ump, mu[š]ump, Ponip Diewip, manip, manipm, tawipi, tawipm, [š]awip, [š]awim, kitamp, newienamp. В аналогичном разделе грамматики К. Сапуно и Т. Шульца о «предлогах» -p(i) и -n(a) даже не упоминаются, хотя и здесь с предлогами смешаны все приставки (последний факт, можно сказать, и есть единственное сходство рассматриваемых разделов).

17

В этих грамматиках различаются планы изложения разделов о союзах и междометиях, приведённые примеры и само содержание. Например, раздел о союзах в грамматике Д. Клейна не только гораздо подробнее, но и точнее и содержательнее, поскольку здесь, по образцу грамматики латинского языка, делается попытка описать отношения между наречиями, предлогами и союзами: утверждается, что некоторые неизменяемые слова могут выступать то как наречие, то как предлог, то как союз. Например, слова priegtam, potam, wel ‘vel’, galauſey, tapagalauſ Д. Клейн считает наречиями порядка, когда они присоединяются к глаголу для обозначения обстоятельства, и союзами — когда они соединяют или продолжают слова и предложения (G 143). В разделе о союзах грамматики К. Сапуно и Т. Шульца нет ни одного подобного обобщающего замечания, что ещё нагляднее показывает, что авторы этих грамматик работали самостоятельно по крайней мере в этом отношении.

Завершая замечания о наречии в грамматике К. Сапуно и Т. Шульца и его соотношении с аналогичным разделом грамматики Д. Клейна, можно сформулировать следующие выводы.

1. По крайней мере раздел о наречии и другие разделы, посвящённые неизменяемым частям речи, в грамматиках К. Сапуно и Т. Шульца полностью отличаются от соответствующих разделов грамматики Д. Клейна. Следовательно, авторы этих разделов работали совершенно самостоятельно.

2. Грамматика Д. Клейна значительно подробнее и совершеннее грамматики К. Сапуно и Т. Шульца. Это видно уже из одного сравнения разделов этих грамматик, посвящённых неизменяемым частям речи.

3. Авторы обеих грамматик часто ссылаются на латинский, а иногда и на греческий (а Д. Клейн — даже на еврейский) языки и языковые факты. Это показывает, что при работе они ориентировались на грамматики классических языков. Это помогло им точнее установить закономерности литовского языка, но в то же время стало своего рода «шаблоном», не всегда соответствующим природе литовского языка.

4. В грамматике К. Сапуно и Т. Шульца бросаются в глаза малочисленность примеров, отсутствие более полных предложений и чрезмерная конспективность раздела о синтаксисе. По крайней мере отчасти всё это характерно и для грамматики Д. Клейна.

5. Обе упомянутые здесь грамматики — значительные достижения литовской науки о языке XVII века. Они сыграли важную роль в нормализации и развитии литовского литературного языка, особенно в Прусской Литве.

Предлог.

Следуя традиции своего времени, К. Сапунас и Т. Шульц делят предлоги (Sap 69—70) на две группы: отделяемые и неотделяемые. Последние — не что иное, как приставки.

Отделяемые предлоги здесь перечислены по падежам, с которыми они употребляются, или, как говорится в грамматике, которыми они управляют (regunt). С родительным падежом: Ant, Be, Arti, Delei, Tarp, Prie, prieg, Nū, Nūg, iż, Pirm; с винительным: Prieſz, Paſkui, Per, Apie, Aplink, Pro, Pas, Į, (= į) ing, in, Linkai; с дательным: ik, ikki; с родительным и винительным: uſz, Pagal; с творительным: Po, Su, Ties.

Неотделяемые предлоги (по-нашему — приставки, quae separatim extra Compositionem non usurpantur) таковы: Ad (= at-): Adgawmu; Ab, Ap, Appi, Apſu: Abbarſtau, Apſlepiu, Apſikabinnu, Apturriu ‘ich überkomme’; At, atta: Attadūmi, Atſzwencziu ‘entheilige’, Atwerriu ‘mache auf’; Par: Pardūmi, Parmetu ‘werfe nieder’, Pareimi ‘komme zu Hause’; Is (?), Isji (= jsi-, išsi-?): Isſimettu ‘??; Nu: Nuimmu, Numettu; Pra: Prawarau, Pra-

18

рию; При: Прииму; Па: Pawarg[tu, Paimmu; Bes[i: Bes[ipe[ziu (= besipešu), Bes[imu[zu; Be: Begerriu, Bewalgau, Бе̇мие̇ гми.

Этот раздел о предлогах очень неполон. Некоторые приставки даже неясны (Is, Is[i), неясна и форма (Bes[ipe[ziu). Примечательно, что, хотя сама грамматика написана по-латыни, значения приведённых здесь приставок объясняются по-немецки. По-видимому, авторам отношения между литовским и немецким языками были ближе, чем между литовским и латинским, хотя латынью они владели превосходно.

О предлоге гораздо подробнее говорится в разделе синтаксиса этой грамматики (Sap 88–93). Это один из наиболее обстоятельных разделов о синтаксисе предлога в первых грамматиках литовского языка. Здесь предлоги также расположены по управляемым ими падежам и по значениям, обозначаемым латинскими предлогами. Для каждого значения приведены примеры, преимущественно из Ветхого и Нового Заветов с указанием мест в тексте. Рядом с каждым таким примером дано латинское, а иногда даже греческое соответствие. Следовательно, здесь проявляется подлинный научный аппарат, свидетельствующий об очень тщательной работе авторов.

Вот как в синтаксисе они описывают предлог ant.

I. Некоторые предлоги управляют родительным падежом, например:

1. Ant/ означает

(1) Super; например: I[tacžiau [awo Karalių ant Zion [zwento mano kalno Psal 2,6. Constituti meum Regem super Zion montem sanctum meum.

(2) In, например: Jo nepalaiṁ bus ant jo Galwòs ir jo Siu[tamas ant Momenies Psal 7,17. Ejus infortunium convertitur in caput ejus, & ipsius iniquitas in verticem ejus descendet. Szlowek kurs nèžengia ant Kielo Grie[znųjų Psal 1,1. Beatus qui non ambulat in via peccatorum.

Далее, ради экономии места, в этом кратком обзоре синтаксиса предлога рассматривается преимущественно литовский материал, который сам по себе важнее всего для изучения первых грамматик.

Другие предлоги с родительным падежом.

Be: Если же они преследовали меня без причины, то ненавидят меня без причины. Arti: Живут возле города; Delei: Если что терпите ради истины; Ради моих врагов — вот твой путь; Не веря ради радости; Из-за их великих прегрешений извергни их. Tarp: Возвестите среди людей дела его (= людей); И между нами и ими есть великий разрыв. Pri, Prie, Prieg: Разве ты был перед судьями?; Но Бог пребывает рядом с родом праведников; Не хожу к нечестивым людям. Nù, nùg: От вечности Отца [сохрани] нас от грехов; Сбросим с себя их оковы; И радости их никто у них не отнимет. I[ž: И никто из вас не спрашивает меня Καὶ οὐδεὶς ἐξ ὑμῶν ἐρωτᾷ με, Et nemo ex vobis interrogat me Joh 16, 5; Обвиняющий вас в грехе, и в праведности, и в суде. Pirm: Вот, Я посылаю своего ангела перед лицом твоим, который приготовит тебе путь прежде тебя; Вот путь перед тобою.

С винительным падежом. Prie[ž: Господа показывают себя ‘ссорящимися’ друг с другом перед госпожой. Pagal: Судить меня по моей праведности: Он воздаст мне за чистоту моих рук (= pagal). Pa[kui: Тот есть грядущий вслед за мной, который был прежде меня. Per: Учитель, всю ночь трудились, а ничего не поймали. Apie: Что написано обо мне в книге Моисея; О Иисусе Назарянине. Aplink, aplinkui: Вокруг города, Ἀμφὶ τὴν πόλιν, Circa urbem. Pro: Не ради

19

tawę walgis padetas, Non pro te cibus appositus; Pro Dievwą prašau tawę, Per Deum rogo te. Напр.: Ir štojòs potam kaip prašjartinojòsi Jerikopį Aklas nė kurſai ſedejo pas Kieſą żebrawodams. И, в: Eikit į Mieſtelį; O Jeeus jejes ing Laiwą perſyjo; Ir kaip anie weizdejo ing Dangų. Направление: Mieſtaną linkai.

С родительным и дательным падежами. Ik, Ikki: Ir żodżei jū ikki kraſtą Swieto; Sżiltai ſu jumis eſmi ik Swieto galui.

С родительным и винительным падежами. Uż: Ta uż mano Pakalos ſlapdawais; Ir nekaltu jums jūg tameżia meſt Tewą uż jus.

С родительным, дательным, винительным и творительным падежами. Po: Ir po aſztūnių Dienų wiel buwo jo Paſiuntinei widdūje; Ir ſtatus Avis po Deſzinei; Po Mieſtą waikſżėiodams; Apgink manę po Paweſiu Sparmu (= sparnų) ſawo.

С творительным падежом. Ties: Ir ſtowėties Sunumi żmogaus. Su: Kadda ſu jumis buwau; Su Sżwenteneiſe Sżwentas eſſi; Su Dievu didżius Darbus iſztaiſysim.

Из более редких фактов здесь следует упомянуть предлог pirm «перед», который в грамматике указывается не только для выражения временного, но и пространственного отношения. Приведённое здесь употребление предлога pro сильно отличается от современного, ср.: pro tawę «перед тобой», Pro Dievwą «именем Бога». То же можно сказать и об употреблении linkai с винительным падежом (Mieſtaną linkai), а также о неясной форме ſlapdawais (=slėpdavais?).

С о ю з здесь (Sap 70) излагается по функциям, без какого-либо определения и вступления; функции обозначены латинскими терминами copulativae, disjunctivae, disctectivae и т. д. Итак, они распределены здесь следующим образом: 1. соединительные (Ir, Bei), 2. разделительные (Ar, Argu, Alba, abba), 3. ограничительные, противопоставительные и присоединительные (Bet, Bettaig, Kacżei, Cżiuſta, Tacżiau, jūg), 4. добавочные, подтверждающие (Butent), 5. причинные, условные, пояснительные (Kaddang, Nesa, Jeine). 6. обосновывающие, выводные (Todiel, Togidiel), 7. сомнения (Beg, Beggu, Bau), 8. уменьшительные (Tikt, tiktay).

Этот раздел о союзе очень короток — пожалуй, самый короткий во всех первых грамматиках. С другой стороны, он крайне неточен и неполон: охватывает лишь крошечную часть союзов. Кроме того, не все слова, считающиеся здесь союзами, действительно являются союзами: Cżiuſta ‘словно, будто’, Beg, Beggu, Bau, Tikt, tiktay — частицы. Здесь задумано представить целых восемь групп союзов; указано целых 14 латинских названий этих групп, тогда как самих союзов всего 17. В четвёртой группе, обозначенной двумя названиями, приведён один союз (Butent).

Хотя этот раздел во всех отношениях столь скуден, всё же, по-видимому, по крайней мере его примеры нигде не переписаны: поверхностно заимствована здесь, несомненно, лишь сама схема, но она совершенно не разработана.

Несколько слов о союзе сказано также в разделе ”De Syntaxi Conjunctionis” (Sap 93—94). Здесь интересно такое латинское определение назначения, функции союзов: ”Conjunctionum officium est connectere dictiones et sententias”. Поскольку dictio означает не только выражение, словосочетание, но и слово, такое определение функции союза не только точно, но и кратко. В качестве иллюстрации здесь приведено единственное предложение: Bèt wiel reggeſiu jus, ir dżiaukſis ſżirdys juſų, ir Dżaukſmo juſų nè atims ne wiens nù juſų, ir annoje Dienoje manę nieko nè klaùſite. Раздел заканчивается ничем не дополняющим замечанием о том, что соединительные союзы соединяют падежи.

20

Междометие (Sap 72) разделено на целых 9 групп, а именно: 1. удивления (Ai, ei), 2. возмущения (O, ak, boddai), 3. угрозы (Nu, nu), 4. боли (Ai, ei, ak), 5. плача (Ui ū ui), 6. смеха (ha ha ha), 7. отвращения (Tžū, čiū, Puì), 8. насмешки (aa), 9. утихомиривания (titcz, cit, [t, p[t). Здесь же сказано, что междометия следует искать и наблюдать в повседневной литовской речи.

И в этом скромном списке междометий boddai (сл.) — не междометие, а лишь частица со значением «словно, будто». В разделе о синтаксисе междометия (Sap 94) говорится, что у литовцев междометий немного. По латинскому обычаю они чаще всего вводятся в речь без падежей, абсолютно. Далее, однако, предпринимается попытка связать междометия с падежами: утверждается, что они присоединяют (adsciscunt) падежи, например: Ay, ei иногда присоединяют именительный, иногда винительный падеж (Ay kok[ai Pauk]ztis!, Eiej kokios flogos ‘vargai’, Ay Budą [zio Cž[efo! ‘O mores hujus temporis!’); Ak, o присоединяются (junguntur) к дательному, иногда к винительному или звательному падежу (Ak man Biednam!, Ak mane Biedną!, Ak griežna[is žmogau!); Niunui присоединяется к дательному падежу (Niunui tau!), Tui, czūt, cit — к звательному. Разумеется, такая связь междометий с падежами искусственна. Более точным следует считать более раннее утверждение авторов о том, что междометия чаще употребляются абсолютно (т. е. самостоятельно).

III. Ф. Хаакко «Приложение к краткой грамматике литовского языка»¹

Н а р е ч и е. Третья часть грамматики F.Haacko посвящена описанию неизменяемых (точнее говоря, несклоняемых и неспрягаемых) частей речи (наречия, предлога, союза и междометия). Сам автор грамматики называет все эти части речи партикулами (то есть частицами), ср. немецкое обозначение третьей части этой грамматики: ”Von den Particulis”. И непосредственно вслед за этим обозначением идет раздел о наречии — ”Von den Adverbiis”.

Общие черты разделов о наречии в первых грамматиках часто могли объясняться не столько тем, что авторы заимствовали друг у друга, сколько самим общим предметом описания — наречием.

Наиболее заметное сходство грамматик F.Haacko и D.Kleino — представление многих одних и тех же наречий, иногда даже в совершенно (или почти) одинаковом порядке, ср.: čia, czonai, [zicze, tenai, tenaygi, kitur, kur, kame, kur jeng, kurgi, wi[ur, widui, laukie (исправлено на lauke) G 134 и Čia czonay, [zicze, Tenay, tenaygi, aure, Kittur, Kur, Kame, Kur jeng, Wi[ur, Widduj, Abi[zalei, Lauke H 322.

¹ Vocabularium Litthvanico-Germanicum et Germanico-Litthvanicum... nebst einem Anhang einer kurtzgefassten Litthauischen Grammatik... von Friedrich Wilhelm Haack... Halle, [1730] (далее сокращенно H).

21

Уже само такое сопоставление наглядно показывает, что F.Haackas не мог не обращаться к грамматике D.Kleino. К тому же в грамматике K.Sapūno и T.Šulco наречия, обозначающие местоположение (in loco), расположены совсем в ином порядке.

Наконец, сами описания отдельных значений наречий места у F.Haacko, вероятнее всего, скопированы из грамматики D.Kleino (разумеется, если только они не взяты из какого-либо другого общего для обоих источника), ср.: in loco, de Loco, per Locum, ad Locum.

В целом же план раздела о наречии в грамматике F.Haacko отличается как от соответствующего плана D.Kleino, так и от планов грамматик K.Sapūno и T.Šulco. В первой нашей грамматике после перечисления всех значений приводятся четыре пункта замечаний, в которых впервые в истории литуанистики: a) рассмотрено адвербиальное употребление творительного и местного падежей, сопоставленное с адвербиальным употреблением дательного падежа в древнегреческом языке; b) затронуто образование наречий от прилагательных с суффиксом -i) (ii); c) показано употребление слова kaip в разных значениях: как наречия удивления (kaip gėras ira Diewas mužul!), частицы пожелания (kaip man Diewas padetu!, kaip pakajus butu bei Jandora!), относительного или соединительного слова (kaip žmogaus giwenimas ira, taip bus ir jo mirimas), союза (kaip Adomas puolęs buvo, pametę weidą Diewo; prisakyta ira žmogui, kaip giwventu nobaznay). D.Kleinas в этих случаях считает слово kaip партикулой, за исключением последнего процитированного предложения, где он усматривает союз.

Раздел о наречии в грамматике K.Sapūno и T.Šulco начинается с пары вводных замечаний, за которыми следуют 24 значения наречия (на деле часто — частиц или других неизменяемых слов), кратко изложенные и проиллюстрированные (иногда всего одним словом). Завершается весь раздел степенями сравнения.

В разделе о наречии грамматики F.Haacko бросается в глаза значительно большее количество примеров; это объясняется тем, что, составляя свой словарь, автор накопил больше материала, чем другие. Понятно, что и здесь наряду с собственно наречиями приведено множество слов других неизменяемых частей речи, которые автор трактует как наречия.

Среди более редких или интересных наречий в грамматике F.Haacko можно упомянуть следующие: Iš tiejos, Kur jeng ‘kame’, tieJogie ‘tiesiai’, tieJam ‘t.p.’, Ténjau, Jzengų, Tengų, Namų ‘namo’, Katruł, Propérnay ‘prieš trejus metus’, Porytoj, Pirmto, Dienįškay ‘kasdien’, Nepalautinay, Kartunta ‘kada nors’, Kas metą, niekadai, niekadais, Walandėlis, potrečiay ‘trečiasyk’, Szwežey ‘neseniai’, Tulas kartu ‘kartais?’, atpencz, Pridėranczey, Rank[zčiey ‘staiga, netikėtai’, Régimay ‘viešai, atvirai’, Pouiłłam ‘visai’, Palengway, pamažay ‘pamažu’, Trumpintley, Taipojau, Nieku budu, podraugiey ‘drauge’, Skiru ‘skyrium’, Pripultinay, nezinomis, galausiey; plg. taip pat slavybes Czie|u, Neczie|u, Miermay ‘nuosaikiai’, Wiežlibay ‘patogiai, padoriai’, Nopro|nay ‘veltui’, Abelnay ‘visiskai’.

Все остальные наречия, приведенные F.Haacko, ничем особенным не отличаются от употребляемых в современном языке. Как и в других рассматриваемых здесь грамматиках, они имеют различное происхождение и относятся к разным словообразовательным типам: местоименные, адъективные, субстантивные, глагольные или причастные, с суффиксами и приставками или без них; другие просто развились из застывших падежных форм — все совершенно такие же, как и употребляемые сегодня.

Из слов неизменяемых частей речи, которые F.Haackas отнес к наречиям-

22

В числе частиц, приведённых по образцу грамматики Д. Клейна или грамматик других языков, можно назвать Ar, Argi, argu, bau, bes, er, Arme, Ne, Negi, artės 'gal', ben, Nugai, E[te 'tegu'], Szday, wey, te, tikt, tiktay; междометия ak, Ey, Ayman; союзы Butent, Kaip antay, jü; модальные слова Teſa, Berod’s, Beje, Pirmà, Antrà, Trečià; ср. переводной союз Wienok, славянскую частицу Lįž 'только'.

Интересно, что уже Ф. Хаак употреблял такие и сегодня весьма популярные союзы, как Butent, Kaip antay, и модальные слова Tieſa, Berod’s, Beje. Такие факты, хотя и довольно простые, свидетельствуют о тесной связи языка автора грамматики с живой народной речью. В разделе грамматики, посвящённом прилагательному и содержащем также сведения о числительных (автор относит их к прилагательным), наречиями (”adverbia numeralia”) считаются даже такие сочетания, как vieną kartą, du kartu, tris kartus..., triſſ[]deſimt ir vieną kartą..., du [zimtu kartu, tukſtantis kartų. Это, конечно, объясняется тем, что к наречиям, если рассматривать их лишь семантически, причислялись не только неизменяемые части речи, но иногда даже отдельные слова изменяемых частей речи или целые словосочетания. С другой стороны, автор грамматики, возможно, интуитивно ощущал приближение по крайней мере некоторых таких союзов к наречиям. Ведь достаточно, чтобы второй компонент таких союзов сокращался вследствие утраты падежного окончания, и, присоединившись к первому компоненту, он образует настоящее сложное наречие, ср.: vienąkart, dūkart, triskart... Здесь можно также напомнить и другие современные наречия того же словообразовательного типа, например: vienąsyk, dūsyk, trissyk..., pirmąkart, antrąkart, trečiąkart..., pirmąsyk, antrąsyk, trečiasyk...

Далее важно рассмотреть, чем семантическая классификация наречий в грамматике Ф. Хаака (труде уже XVIII века) отличается от соответствующей классификации в двух других, самых первых грамматиках Д. Клейна и К. Сапуна и Т. Шульца (трудах ещё XVII века).

В основе семантической классификации наречий во всех трёх грамматиках лежит одно и то же — лексическое значение наречий. Поскольку во всех этих грамматиках к наречиям повсеместно причислены частицы, иногда и некоторые союзы, даже междометия и модальные слова, в основу семантической классификации наречий входят также значения всех этих последних слов, которые зачастую весьма тонки, расплывчаты и неясны, так что их очень трудно, а порой просто невозможно описать. Сама схема классификации, вероятно, заимствована из грамматик классических языков; об их использовании при составлении грамматик литовского языка ясно свидетельствуют сопоставления и сравнения значений литовского языка с явлениями классических языков, а также такие указания на эти сопоставления и сравнения, как ”more Graecorum, more Latinorum” или ”sicut apud Latinos” и т. п.

Влияние грамматик классических языков, по крайней мере отчасти, обусловило и примерно одинаковое количество семантических подразделов наречий в литовских грамматиках. Правда, на первый взгляд меньше всего таких подразделов в грамматике Д. Клейна — 17, а больше всего в грамматике К. Сапуна и Т. Шульца — 24, но в действительности и в грамматике Д. Клейна наречия времени распределены на три более мелкие группы: настоящего, прошедшего и будущего времени, а наречия количества — также на три более мелкие группы: счёта, усиления и ослабления. Таким образом, и в грамматике Д. Клейна основных семантических подразделов наречий 17, а вместе

23

с этими более мелкими группами — всего 22. В грамматике Ф. Хаака таких подразделов 23.

Латинские названия этих подразделов во всех трёх грамматиках также не могли возникнуть без влияния грамматик других языков, прежде всего латинского. Примечательно, что даже в грамматиках того времени, написанных по-немецки, вся основная грамматическая терминология латинская. Именно такова и грамматика Ф. Хаака. Поэтому и здесь названия семантических подразделов наречий латинские, а именно:

1) места, 2) времени, 3) числа, 4) количества, 5) качества, 6) вопроса, 7) сходства, 8) сравнения, 9) усиления, 10) ослабления, 15) клятвы, 16) пожелания, 17) побуждения, 18) соединения и разделения, 19) исключения, уменьшения, 20) исправления, 21) уступки, 22) порядка, 23) результата.

Большинство этих названий встречается в разделах о наречиях всех трёх первых грамматик, однако в каждой из них попадается по одному-другому названию, не повторяющемуся в остальных, например, не употреблённому в грамматике Д. Клейна. Последнее обстоятельство объясняется тем, что в разделе о наречиях грамматики Д. Клейна несколько меньше частиц, союзов, междометий и других слов, которых довольно много в грамматиках двух других авторов. Понятно, что чем больше в грамматику включено так называемых наречий, тем больше потребовалось и описаний их значений. Например, в грамматике К. Сапуна и Т. Шульца XI подраздел наречий назван [adverbia] explanandi, то есть наречиями изложения, разъяснения. В действительности здесь приведены не наречия, а чистейшие союзы Idant, Jei и местоимение Tatai, которое автор описывает по-латыни как zd est «то есть». Следовательно, и это местоимение автор понимает как определённый союз, употребляемый перед пояснением слова или выражения.

Иногда приведённые иллюстрации как будто не подтверждают название самого подраздела. Так, например, XXIII подраздел наречий в грамматике Ф. Хаака (кстати, буквально переписанный из XIV подраздела о наречиях грамматики Д. Клейна) назван по-латыни [adverbia] eventus — «наречия исхода», но приведённые в нём иллюстративные примеры Pripultinay (в грамматике Д. Клейна — pripultiney), Palaimingay, Neticżomis, neżinomomis сами по себе не могут обозначать исход. В определённых случаях исход здесь могли бы выражать только глаголы, к которым примыкали бы эти наречия.

Ф. Хаак, как и авторы двух самых первых грамматик (Д. Клейн и К. Сапун и Т. Шульц), относит к наречиям не только все частицы, некоторые модальные слова, союзы, прочие связующие слова и даже междометия, но иногда и отдельные падежные формы или целые словосочетания. Например, в его (Ф. Хаака) грамматике буквально переписаны из грамматики Д. Клейна и отнесены к наречиям места формы творительного падежа Szù Daiktu, Anù Daiktu, Niekatru Daiktu.

Теперь для нас особенно интересно, что авторы самых первых грамматик литовского языка почти 350 лет назад заметили наречный характер таких форм творительного падежа, некоторую их отдалённость от падежного значения и приближенность к наречию. Ведь такова с незапамятных времён сама природа творительного падежа места. Однако и сегодня мы не могли бы считать упомянутые формы творительного падежа настоящими наречиями, как не можем считать наречиями и такие сочетания современного языка: šią dieną, aną dieną, kitą dieną, поскольку dieną здесь — настоящее существительное...

24

…ник, хотя и обладает свойственным наречию временным значением, всё же сохраняется как определяемое слово, субстантивность которого усиливают местоименные согласованные определения эту, ту, другую. Но как только здесь указанные сочетания из-за постоянного употребления стали терять временное значение и вместе с тем их падежное значение начало стираться, уже сотни лет назад стало излишним показатель падежного значения — окончание второго компонента, после отпадения которого в живом потоке речи оба компонента сочетания должны были слиться в одно слово: šiandien, šiąndie; ср. также наречия anańdie, kitańdie и многие более новые слова, образовавшиеся уже под влиянием внутренних тенденций развития наречий, например: anańdie, anańdie ai, anańdienais и др. Впрочем, сочетания из первых грамматик Szę Dąiktu, Anų Dąiktu, Nie katu Dąiktu и сейчас нельзя считать наречиями также и потому, что dąiktas — весьма конкретное существительное, хотя среди прочих значений имеет и значение места, особенно характерное для наречия. Кроме того, окончание творительного падежа -u в слове dąiktas никогда не проявляло тенденции к отпадению, и сочетания с этим существительным, отнесённые авторами первых грамматик к наречиям, никогда не могли слиться в одно слово и превратиться в настоящие наречия.

Ф. Хаак ощущал и определённую наречность других форм творительного падежа: к наречиям он отнёс сочетания Szitų budu, Nieku budu (ср. то же сочетание в значении ‘nullo modo’ в Sap 66), которые, хотя и приблизились к наречиям, но не стали ими. Здесь можно также упомянуть сочетание Tulas kartu ‘несколько раз, иногда’, которое Ф. Хаак считает наречием; оно не вполне понятно, поскольку связь местоимения в единственном числе именительного падежа tūlas и существительного во множественном числе родительного падежа kartų здесь не вполне ясна.

Не может не удивлять, что Ф. Хаак также прекрасно понимал сам процесс наречизации падежей или определённых сочетаний, ощущал их наречность или полную адвербиализацию; ср. такие падежные формы или сочетания, как Dienoj, Rytmečezis, Wakarais, Pietumis, Kas metą, Czie/ų, Neczie/ų, Naktimis, Walandėlę, I/ž naujo, Po wi/jam ‘совсем, полностью’, чьё полное сближение с наречиями или адвербиализация и сейчас вряд ли вызывают сомнения.

Завершая замечания о наречии в грамматике Ф. Хаака, можно прийти к следующим выводам.

1. Более глубокое знакомство хотя бы с разделом о наречии в грамматике Ф. Хаака показывает, что её автор был проницательным знатоком литовского языка, сумевшим, располагая очень небольшим числом источников — всего парой самых первых грамматик, — написать достаточно оригинальную, конспективную грамматику литовского языка, рассчитанную на ещё более широкие круги читателей, чем самая первая грамматика Д. Клейна.

Первой грамматикой Д. Клейна могли пользоваться лишь те (главным образом из числа интеллигенции Прусской Литвы), кому был понятен латинский язык. Грамматика Ф. Хаака, как и «Compendium» Д. Клейна, была доступна всем читателям, знавшим немецкий язык, а в Прусской Литве таких читателей в те времена было больше, поскольку в школах преподавали на немецком.

P r i e l i n k s n i s. Ф. Хаак, как и Д. Клейн, не даёт никакого определения предлога (H 326—328). Он считает их, как и наречия, союзы и междометия, неизменяемыми словами, или частицами (particulae). К предлогам он относит также приставки и послелоги, или постпозиции, например: ap, api, at, par, pa, da, pi, na. Все эти компоненты слов он считает

25

неотделяемыми (inseparabilės) предлогами, поскольку они не употребляются отдельно, например: apgallu ‘преодолеваю’. Постпозиции pi и na стоят в конце существительного или местоимения, например: Diewop ‘к Богу’, manes̩p ‘ко мне’, miestana ‘в город’. Во множественном числе, говорит автор, между родительным падежом и pi вставляется m: muʃump ‘к нам’, juʃump ‘к вам’.

Отделяемые предлоги могут управлять одним или несколькими падежами. Родительным управляют nùg, pirm, dėl, ant, tarp, iš; винительным — per, pas, pra, arba pro, apie, aplink, prieš, į, ing; творительным (ablativum instrumentalem) — su, ties. Iki управляет родительным и дательным; родительным и винительным управляет už, но при разных значениях: когда оно означает ‘по ту сторону’ — родительным, когда означает ‘точно как’ — винительным. Pagal (secundum) и Prieg ‘у, возле’ здесь без различия управляют то родительным, то винительным. Эти два последних предлога, как видим, в современном языке употребляются несколько иначе: первый — с винительным, второй (точнее, prie) — с родительным.

Предлог po употребляется с разными падежами для выражения разных значений, например: po kairės Rankos (при обозначении места), po ſzwentòs Traicės, arba po ſzwentai Traicei (при обозначении времени). В современном языке и для обозначения места употребляется дательный падеж (po kairei rankai). Автор грамматики такого примера не приводит. Тот же предлог (po) управляет винительным, когда означает ‘через’ (po wiʃʃą ʃwietą), и творительным, когда означает ‘перед, в присутствии’ (po Diewu eʃme) или ‘внизу, ниже’ (po Dangumi).

Как видно из этого краткого обзора, раздел о предлоге в грамматике Ф. Хаака очень краток и конспективен, зато планомерный, последовательный, сравнительно точный и в высшей степени литовский: в нём, можно сказать, совершенно нет нелитовских предлогов или нелитовских случаев их употребления. Все выделенные Ф. Хааком предлоги, за исключением лишь одного-двух архаичных (ing, prieg), если привести написание к современной норме, и сегодня нормативны; это, в свою очередь, свидетельствует об усилиях автора — нормализатора литературного языка.

J u n g t u k a s. Раздел о союзе в этой грамматике ещё более конспективен, чем раздел о предлоге. Он озаглавлен наполовину по-немецки, наполовину по-латыни — ”Von den Conjunctionibus” — и состоит из восьми коротких абзацев по 1—3 строки, в которых по-латыни перечислены восемь групп союзов. Вот они: 1. соединительные (ir, bey, irgi, o, teipag, taipajeg), 2. разделительные (ar, argi, arba, buk buk), 3. условные (jei, jeigu, jeig, ȷeyne, kitaip), 4. противительные (Bet, bettaig, á, arba, o taczau, ben, tikłay, lyſz, wienok), 5. уступительные (kacz, kac zeyg, norint, jeib, jeygi), 6. причинные (nės, nėſa, nėſang, jog, kadangi, jeib, idant, jeng, kaip, kada ‘что’), 7. выводные (todėl, todėley, todrin), 8. связи, соотношения (priegtam, toliaus, potam, tapagalaus, galáuſey, paſkiauſey).

Раздел о союзе у Ф. Хаака не отличается от разделов о других неизменяемых частях речи своей компактностью и планомерностью. Очень точны и сами латинские названия отдельных групп союзов. Однако по содержанию и представленным союзам он сильно отличается от разделов о наречии и предлоге: здесь больше, чем где-либо, нелитовских слов, особенно таких, которые по сравнению с современным литературным языком весьма архаичны. Нелитовскими, например, являются á (слав.) ‘о’, lyſz (слав.) ‘только’, kacz, kac zeyg (ср. польск. choć, chociaż); из старых или более ранних письменных источников известны лишь такие формы: teipag, taipajeg, jeygi, jeig, bettaig, jeib, nė s, nėſa,

26

nešang, jeib, jeng, kada «чтобы», todrin, tapagalaus. Теперь норме не соответствует и taczaus, однако.

При рассмотрении союзов этой грамматики (как и первых грамматик вообще) бросаются в глаза их значительные отличия от современных союзов, их некоторая нестабильность и подвижность. Вероятно, эта особенность объясняется тем, что союз — часть речи, которая начинает развиваться позднее других. В каждом старом языке в дописьменный период число союзов должно было быть весьма ограниченным. Разговорная речь и вообще обходится меньшим набором союзов, поскольку для неё характерны простые бессоюзные конструкции. Союзы особенно необходимы в письменный период развития каждого языка. Литовскому языку они особенно понадобились, когда древние писатели начали переводить с других языков, в которых система союзов была развита в большей степени, различные тексты, преимущественно религиозного содержания: молитвы, песнопения, Библию и т. д. В таком случае собственных союзов обычно не хватает, и их приходится заимствовать из других языков или наспех создавать средствами своего языка. Тогда в языке и появляются заимствования и наскоро образованные неологизмы, которым со временем приходится уходить из языка, уступая место более новым и точным.

М е ж д о м е т и е. Как и вообще во всех первых грамматиках, в грамматике Ф. Хаака раздел междометий очень краток — всего десять строк. Здесь автор насчитал целых десять групп междометий, которые, как и союзы, обозначены следующим образом: 1. восклицания (o, ak), 2. выражения нежности (mielul, aukjut), 3. смеха (a, ė, á), 4. боли (ay, ak, deja, ayman), 5. порицания (a, o, ba), 6. проклятия (czui, Pui), 7. плача (Ui, ui, ui), 8. утешения (a a), 9. угрозы (Nu, nu), 10. утишения (tit[z, štit[z, št, p]t).

О том, что Ф. Хаак в значительной мере воспользовался грамматикой Д. Клейна, свидетельствует, помимо прочего, и раздел междометий. Здесь первые пять групп междометий дословно переписаны из грамматики Д. Клейна, в совершенно том же порядке приведены абсолютно те же примеры. Немного различаются лишь латинские названия этих групп: Д. Клейн составил их, больше ориентируясь на сами междометия, а Ф. Хаак — на читателя. Поэтому первый использовал для их обозначения форму герундия, а второй — форму причастия настоящего времени действительного залога; ср. у Д. Клейна (interjectiones) exclamandi и у Ф. Хаака — exclamantis.

Хотя междометий здесь указано немного, но, как и в грамматике Д. Клейна, они очень уж литовские. Кстати, по крайней мере одно из слов, упоминаемых здесь и обоими авторами отнесённых к междометиям, — именно deja — скорее является не междометием, а модальным словом.

Любопытно, что ни один из авторов первых грамматик не выделял наши звукоподражательные слова, словно не считая их словами. Звукоподражание — это категория, попавшая в грамматики в качестве части речи значительно позже, когда стали уделять больше внимания разговорной речи и отражающему её языку художественных произведений.

IV. П. Ф. Руйгис, «Начальные основы литовской

грамматики»¹

Н а р е ч и е. Между выходом грамматик Д. Клейна и П. Ф. Руйгиса прошло 94 года (почти столетие). За это время (то есть с 1653 по 1747 год)

¹Начальные основы литовской грамматики, изложенные в их естественной взаимосвязи, автор Пауль Фридрих Ругиг... Кёнигсберг... 1747 (далее сокращённо R).

27

В Прусской Литве вышло по меньшей мере четыре грамматики литовского языка, написанные разными авторами. Помимо обычно весьма кратко рассматриваемых вопросов фонетики, орфографии, диалектов, словообразования и синтаксиса, в них несколько подробнее изложена морфология — освещены все части речи, признававшиеся в то время: существительное, прилагательное, числительное, местоимение, глагол, причастие, наречие, предлог, союз и междометие. Если сравнивать с принятой ныне классификацией частей речи, здесь отсутствуют лишь частица и звукоподражательное слово. Частица включена здесь в наречие, а звукоподражательное слово ещё даже не упоминается. Зато число частей речи увеличено за счёт причастия, которое рассматривается как самостоятельная часть речи.

Во всех четырёх первых грамматиках части речи делятся на две группы: первую составляют изменяемые (существительное, прилагательное, числительное, местоимение, глагол, причастие), а вторую — неизменяемые (наречие, предлог, союз и междометие) части речи. Кстати, неизменяемые части речи во всех четырёх грамматиках называются партикулами (particulae), то есть наречия здесь тоже — партикулы, или частицы. П. Ф. Руигис называет совокупность частей речи ”die so genannten Partes Orationis” R 18. В другом месте неизменяемые части речи он именует Nebenwörter R 115. Следовательно, и наречия для него — particulae, или Nebenwörter, — иначе говоря, частицы, или второстепенные, побочные слова.

Раздел о наречии в грамматике П. Ф. Руигиса начинается, можно сказать, совершенно теми же словами, что и в грамматике Ф. Хаака, однако словообразование наречий у него (П. Ф. Руигиса) изложено значительно подробнее, чем во всех грамматиках, вышедших до него.

Прежде всего он утверждает, что наречия можно образовывать от глаголов, и иллюстрирует это утверждение такими наречиями, образованными от причастий необходимости, как Laupſintinay, Myletinay, которые, как полагают, образованы от инфинитива глагола добавлением «слога» (die Sylbe) nay. Далее он, как и все авторы предшествовавших грамматик, метко отмечает адвербиализацию «аблатива» существительных, то есть местного и инструментального падежей; ср. его утверждение: ”Es ist zum voraus anzumerken... Daß sich... adverbia machen lassen,, von Nominibus Subst. deren Ablativus localis und besonders instrumentalis adverbialiter gebraucht wird, z.E. Widdųj’ drinner, Pulkų oder Pulkūais haufenweise” R 115—116. Ещё далее говорится об образовании наречий от прилагательных и причастий; оно иллюстрируется такими примерами: Geras — geray, Didis — didey, Gražūs — gražey, Žinnomas — žinnomay. Здесь также затронуто образование форм сравнительной и превосходной степени наречий от прилагательных, а также наречий с суффиксом -yn: ”Geray, Compar. geráus besser, Superl. geráus am besten” R 116. Окончание слова áus указывает на циркумфлексное ударение, а áus — на акутовое.

Интересно здесь то, что форма превосходной степени таких наречий сначала приводится с окончанием áus, словно она является обычной, основной, а о полной форме окончания превосходной степени áusey (=iausiai) говорится лишь, что к geráus часто добавляется также ey (=iai). Получается, что тогда, по-видимому, существовала тенденция к сокращению форм превосходной степени, чего не наблюдается ни в грамматиках Д. Клейна, ни К. Сапуна и Т. Шульца. Пусть и не вполне точно, но весьма интересно П. Ф. Руигис объясняет значение наречий с суффиксом -yn и их употребление с глаголом eiti, который в одном случае (например, Geryn eiti) означает ‘werden, fieri’, а в другом (например, Eik tolyn) имеет значение обычного движения. Неточно

28

здесь лишь то, что, как утверждается, yn образует сравнительную степень; ср.: ”Bei dem verbo eiti... wird in Comparativo yn angehänget” R 116. Не вполне точно и утверждение, что к наречиям присоединяются «неотделимые частицы» gi, gu, juk, ja, pi, na, link, jau, поскольку в действительности некоторые из них не сливаются с наречием или сливаются не всегда (например: juk, link, jau).

В грамматике П. Ф. Руигиса представлены также 23 семантических подраздела наречий, в которые, как и во всех прочих грамматиках того времени, включены и частицы. Хотя многие приведённые здесь примеры полностью совпадают с примерами из других грамматик (особенно из грамматики Ф. Хаака), здесь есть и немало таких, которых в других грамматиках не найти. Следовательно, П. Ф. Руигис тоже пользовался другими грамматиками, одновременно стараясь привести хотя бы несколько более разнообразных наречий. Например, из других грамматик (Д. Клейна или Ф. Хаака) полностью переписаны такие частицы, которые все они считают наречиями: ar, argi, argi, bau, bės ‘ar’, Arne.

При распределении наречий по семантическим подразделам П. Ф. Руигис, по-видимому, широко пользовался грамматикой Ф. Хаака. В обеих грамматиках названия этих подразделов полностью совпадают; обращает на себя внимание совершенно одинаковая нумерация (последовательность) подразделов и совершенно одинаковое их количество (а именно 23). Многие примеры в этих подразделах не только совершенно идентичны, но и перечислены в том же порядке. И всё же здесь встречаются примеры, отсутствующие в более ранних грамматиках. Следовательно, они не переписаны из других грамматик, а собраны автором совершенно самостоятельно. Это наречия или слова, которые сам автор считает словами-частицами, а также выражения, например: Tam dáikte, I[z kažinkur, Tenuy, Ténlink, Tenjau, Szénlink, Anàpu], į widdų; į[z užpakalo; Dabàr tikt, Dár ne; Tùla kartù, Kiek sykù, Daug sykù, Wienlinkay, Dár wienera tiek, Dwéje tiek, Tréje tiek, Kétwera tiek, Penkera tiek, S[é]zera tiek, Septynera tiek, A[š]tonera tiek, Devynera tiek, De[š]zimtera tiek, Szimtera tiek, Tùk[stantera tiek, Toktù ‘taigi’, Koktù ‘welcher gestalt’, Bjaurey, I[š]mintingay, Tìkkray, Wertay, Stipprey, Nù[š]zirdžiey, Preteli[š]zkay, Szwelney, Mandagiey, Dikay, Regèmay, Dówanay, Meiley, Užką, Kù budu; Néy ‘tartum, lyg’, Szittàipo, Szittu budù; ir wel, Pamažėlù; I[z tie], Manding, Mán ródo; Nieku budù; Kázin, Konè ‘beveik’; Testow ‘tegul’, Bent Sykį.

П. Ф. Руигис столь широко подошёл к составлению семантических подразделов наречий, что в них попали конструкции с наречиями, сочетания и даже фразеологизмы и идиомы (иногда не вполне литовские), например: Ant antro ‘zum andern’, Ant tréčio ‘zum dritten’...; Wienam dáikte, Ko ne mittes? ‘почему бы и нет?’, Kai mą Diews (с выражением большой уверенности в чём-либо), Diewė dūk kad.

Как мы видим, по обилию примеров в разделе о наречиях и их большему разнообразию грамматика П. Ф. Руигиса превосходит другие более ранние грамматики, что свидетельствует о глубоком знании автором родного языка и его теснейшей связи с народом, с живой народной речью.

Ссылки на латинский, древнегреческий и еврейский языки, сопоставление фактов этих языков с фактами литовского свидетельствуют о том, что П. Ф. Руигис был хорошо подготовленным лингвистом. Основы литуанистики он, несомненно, получил прежде всего от своего отца, Филиппа Руигиса, крупного литуаниста XVIII века, автора «Литовско-немецкого и немецко-литовского словаря» и известного трактата ”Betrachtung der Littauischen Sprache”; ему также, должно быть, во многом помогло обучение в Кёнигсберге

29

в университете и преподавание в Литовском семинаре.

P r i e l i n k s n i s. По словам П. Ф. Руигиса, предлог — это частица, то есть неизменяемое служебное слово, употребляемое для более точного определения чего-либо при имени, то есть при имени существительном или прилагательном, например: Pas Brolį R 18.

Как и в других первых грамматиках, здесь признаются два типа предлогов: отделяемые (separabiles) и неотделяемые (inseparabiles). Первые описываются в соответствии с управляемыми падежами (R 122–123).

Предлоги с родительным падежом: Nū, nū, nūg, pirm, dėl, ant, tarp, įž, be, pri, prie, prieg, arti, например: Nūg manęs, pirm to Czie[o, dėl Žmonū, ant Kalno, tarp Dangaus bey Žėmės, įž gėros Wāles, be Razumo, prie Butto «у дома», arti Kėlo.

Предлоги с винительным падежом: Per, pas, pra, arba pro, apie, aplink, prie[ž, į, ing, pa[kui, pagal, linkay, например: Per tiltą, pas manę, pro Wartus, apie tą Dāiktą* kalba, aplink Bažnyčią. Prie[ž Karāly [tengtis («выступать, восставать»), į Dangų nukakti, pa[kui jį, pagal Žodį Diewo, menę link.

Предлоги с творительным падежом: [u, [ulyg, ties, например: Su gera Walė, [ulyg Dienā, ties Buttū.

С родительным и дательным падежами употребляется ikki: Ikki [žios Dienos и[zei Dienai.

Предлог už употребляется с родительным падежом, когда означает «по ту сторону, на другой стороне»: Už Butto stow, в противном случае — с винительным: už jį užmokėjo. Pagal употребляется как с винительным, так и с родительным падежом, а prieg — как с винительным, так и с дательным: Pagal Žodžio (ir Žodį)Diewo, priegto ir priegtam.

Предлог po в зависимости от значения управляет разными падежами: родительным (po kairės rankos, po [žwento Traicės) или дательным (po [žwentaį Traicei), винительным (po wi[fą [wietą, po du, po trys), творительным (po Diewu e[me, po Dangumi, po Stalū).

По утверждению П. Ф. Руигиса, отделяемые предлоги употребляются слитно с существительными: Antwožas, Pirmgalis, Prgweizda, Tarply[ė, Nūmona ‘nuomonė’, [żbraukiei ‘kas iškrinta braukiant linus, išbraukos’; с прилагательными: Per[funku, užpérnik[žtis; с местоимениями: todėl, potam, priegtam; с глаголами: Nukertù, į[žeimù prie[tarāuju, į[ziilg[tu, U[ſikėtinu, užſikėtinu ‘užkietėju’; с наречиями: Berōds, pripultinay.

В конце раздела (R 124) говорится о так называемых неотделяемых (inseparabiles) предлогах, «которые большей частью произошли от отделяемых, а последние — из греческого языка. К ним относятся ap, api (из apie), at, par (из per), pa (из pas или po), pi (из pri) и na. Первые из них находятся в начале слова, последние же, а именно pi, na — в конце слова». Сравните их в существительных apdangalas, Pawa[aris, at[tankas ‘likutis’, Pardo[zkę ‘pardavimas’; прилагательных Apkunus ‘aptukęs’; глаголах apžūrù, apipjāustu (=apipjāustau), ateimì, pareimì, pākā[u; наречиях atgalōs, aplink, palaimingay.

^*Должно быть Dāiktą.

30

О неотделяемых послелогах pi и na сказано следующее. Первый стоит в конце родительного, творительного и местного падежей имен, а второй — в конце винительного (конечные i и a могут выпадать, например: Diewopi, Diewumpi (с эпентетическим m) вместо Diewupi, Diewip’ из Diewije вместо Diewė, Gražaumpi, Gražampi, Wienopi, Wienampi, Wienip’, Manęs[pi], mu[?]umpi, mu[j]ip’. Na употребляется при существительном в единственном числе, например: Danguna, Dangun’, а также при наречии: Tolun, Laukan, Auk[š]tyn.

Понятие отделяемых и неотделяемых послелогов у P.F.Ruigio несколько отличается от того, которого придерживались авторы других первых грамматик: к отделяемым послелогам он относит также часть наречий, например: ap, api, at, par, pa. В этом отношении с ним совпадает K.C.Milkus, который, по правде говоря, большей частью переписывал именно его. Кроме того, P.F.Ruigys, возможно, больше, чем другие авторы первых наших грамматик, связан с романской лингвистикой. Это видно хотя бы из раздела о послелогах, где утверждается, что отделяемые послелоги произошли из греческого языка.

Каких-либо других заметных особенностей или редкостей в употреблении послелога в этой грамматике мы не находим. Разве что здесь неотделяемым послелогом считается be в модальном слове Berōds, которое автор относит к послелогам.

О послелогах говорится также в разделе ”Vom Regimine Praepositionum” (R 148). Здесь мы находим странные и вместе с тем любопытные рассуждения автора о том, что послелоги ”in compositione bei den Verbis” (то есть приставки глаголов) управляют падежами, требуемыми самим глаголом. Если глагол ”extra compositionem” (то есть без приставки) непосредственно не управляет падежом, иначе говоря, нейтрален с точки зрения управления, то ”in compositione” он получает падеж, управляемый приставкой, например: Ap[stoti Pillį, Apgalėti Nėpriešlį, Pėržengti Prij[akimus, Pėrgalėti Welnią, Praeimi Bažnyčią, Užžengti Dangų, Užgėrti ka[žką. Очевидно, такие рассуждения могли возникнуть лишь вследствие смешения приставок с послелогами.

Столь же странно и вместе с тем интересно замечание автора о том, что pirm, ikki могут употребляться и как союзы. Это иллюстрируется примерами: Pirm nueinant, Pirm mán nuejus, Ikki au[štant, Ikki mán atei[jent. Примечательно здесь то, что автор чувствовал особое употребление этих послелогов и, пытаясь его описать, в таких случаях причислял их даже к союзам.

С о ю з. Здесь выделены следующие союзы: 1) соединительные: Ir, bey, irgì, o, teip, taip; 2) разделительные: ar ar, ar arba, buk buk, ney ney; 3) условные: jėy, jeygu, jeygi, jeyme, kittayp, pirm, pirm neng; 4) противительные: allė, bet, ben, tiktay, wienók, ben ne; 5) уступительные: Kacz, kacżeyg, norint, nēy, kad ir; 6) причинные: Nēs, ne[a, ne[ang, jog, kadangi, būtent, jeib, idant, kad; 7) следствия: Todėl, todėley, aža ‘kad net’,tau; 8) связи: Priegtam, toliauš, potám, galáu[ey, pa[kiáu[ey, ikki R 124—125. Они мало отличаются от союзов, представленных в других первых грамматиках. В основном это литовские слова, употребляемые и в настоящее время, однако немало и таких, которые теперь уже не употребляются, например: buk buk, jeygi, pirm neng, allė, wienók, Kacz, kacżeygi, Nēs, nē[a, Nē[ang, jeib, aža, Priegtam, Toliaus. Часть из них — кальки: buk buk, wienók (ср. польские bądź bądź, jednak); заимствования (полонизмы): allė, Kacz, kacżeygi, aža; архаизмы: jeygi, pirm neng, nēs, nē[a, nē[ang, jeib, Priegtam, Toliaus.

О союзах говорится также в разделе синтаксиса ”Vom regimine Conjunctionum” (R 149—151). Здесь, в большей степени, чем в других первых грамматиках,

31

приведены живые языковые факты — предложения и прочие высказывания, показывающие употребление союзов, особенности соединения слов и предложений, например: Kaip Pons Dievus Dangų bey Žemę sutwere, tay Žėmė buvo pulſta ir tuſzcza, o (ir) buvo Tamſu ant Gillybės. О соединении имен далее говорится, что bey соединяет только отдельные слова: Saulė bey Mėnu; Bey gerieji, bey piktieji, beygi kožnas Žmogus. А ‘и’ соединяет предложения: Aſz jūs myliu, o jūs mane ne mylit; O Pons Dievus paſakė Obroomu.

Ir соединяет и имена, и глаголы, и предложения: Dangus ir Žėmė ſugrùs ir niekù pawirs, ir Ponas Dievus abbùdu kitokiu padarys.

Употребление «союзов при глаголах» с формами изъявительного и сослагательного наклонения: Mės džiauġſimės, kad Kriſtus ateis; Ką miſliji, kad dabar Kriſtus ateitu?; Ir praſzykime Dievą, kad (jeib, idant) Pakąjų dūtų ant Žėmės.

Употребление послелогов pirm и ikki, отнесенных к союзам, иллюстрируется так: Pirm ateinant, jis ſawę apſakydis; Pirm tam būſent; Pirm Dangų ſutvėrus; Pirm mums atėjus; pirm Sālei (=saulei) užtekant; Ikki Kriſtui ateiſent (taip pat iki Kriſtus ateis); Ikki pawalgant paláuk (taip pat ikki pawálgyſu...). В действительности здесь показано не столько употребление этих «союзов», сколько параллельное употребление глаголов и соответствующих деепричастий, не вполне совпадающее с современными нормами.

На употребление в предложении причастий и глаголов, а не союзов, указывают также такие примеры (особенно те, в которых союзы полностью опущены):Girdžiu kad jis eſąs juſip’, arba kad jis eſti...; Pažadėjo man, kad Nammei būſęs, arba... bus; Herodas girdėjo, kad Iſzganvtojis uſzgimęs; buvo pažadėjęs kad Žmones buſę žegnoti; norėjo pabandyti, bau buſęs tikſkus; Klauſė, kur Awis eſanti; pirm numirſztas pažadėjo Žėgnonę dūti, jéy ſlaužiſes; kaip ji pradėjusi ſzaukti tai jis iſzbėgęs; Mės iſipážyſtam jog tai ne muſų eſanti Teiſybė; kokį nors Czeſą, kad tikrai paſitikėtuṃbim per jį amžinay buſę iſzganvyti; Pradėjo Paraonas gailėtis, jùs iſzleidęs.

Ср. также: Sákoſi turįs (вместо kad turįs); Kalbà buvo Iſzganvtojis užgimſęs; Atſákė Joſepas, wienas iš jų turįs Nammù kelláuti; iſz to galeſęs numatytį, ar jie Spėgai eſą; Jie ſáko eſą (kad eſą, arba é(ti) atſu(ti). Pažadėjo dūſęs; tyrinėjo kiek (т.е. ben) žinnąs iſz manes; Klauſė, kodėl (ben) jie eſą Spėgais; neſ ſakė (kad) pañukſtyſęs; netikkėſi (=netikkija?) ſuláukſenti Waikų; ſkundžiaſi Netėkės; nuſidùt nežiņngs.

По словам автора, возможность опустить союз иллюстрируют также следующие примеры: Jėzus pawadinnes Waikėlį ſawępi, klauſė jį, arba wadinnno Waikėlį awępi, klauſdams jį; Jėy Dievus ateidams raſtu tawę Griekose; Ką darydams apturėſu amžiną Gywātą [?] вместо ką daryſu ir (taipo) apturėſu...?

О распространенном во времена автора употреблении причастных и деепричастных конструкций вместо придаточных изъяснительных предложений с союзом kad свидетельствуют и приведенные им примеры: Kadangi Dievus iſzroda jį mus mylint, eum nos amare, taip pat jį mus mylintį (ср.: Kadangi Dievus iſzrod’, kad jis mus myl’); Miſliji mane turėſent, taip pat turėſentį Czeſą; girdėjau tawę ſweiką muſump’ parėjus, taip pat parėjuſį; Skundžiaſi ſawę nemylimą eſant, taip pat eſantį, taip pat Skundžias ne mylims eſąs.

Ср. также: Dievė dùk mums naują Mėtą ſweikiems ſuláukt; Dùk mano

32

Позови его к себе; Скажи им, что они спасены; Мне это сказав, это подал; Говорит ему это бывшее; Приближаясь к Судному дню.

Междометие. Здесь представлено десять групп этой части речи: 1. восклицания (о, ах!), 2. ласкательные (mielul, auk/ut), 3. смеха (á, ã, ã), 4. боли (ay, ak, dejā, ayman, bejčū, taiĝā), 5. порицания (a, o, bā), 6. ругательства (czui, pui), 7. плача (Ui, ui, ui), 8. насмешки (a a), 9. украшения (Nu, nu, Szuk/ztu, Minnáu), 10. утихомиривания (Tit/ž, št, čit, pjt). Латинские названия этих групп и порядок их расположения совершенно такие же, как в грамматике Ф. Хаака; здесь встречается лишь одно-другое новое слово (be/ka ‘неужели’, taiĝā, Szuk/ztu, Minnáu ‘нет’, но это скорее частица, чем междометие). И здесь, как видно из приведённых примеров и всей структуры раздела, очень уж многое переписано из предшествующих грамматик.

В чрезмерно кратком разделе синтаксиса ”Vom Regimine Interjectionum” (R 151) приводится только употребление одного междометия Ak с падежами. Здесь говорится, что, когда речь идёт о говорящем, ak употребляется с именительным, дательным и винительным падежами, а при обращении ко второму лицу употребляется также звательный: Ak! a/š Bednas!; Ak man Bednam!; Ak manę Bedną!; Ak! kok/ai Pauk/ztis!; Ak! Būda [zio Czéjo, o tempora, o mores!; Ak grie/žna/šis Žmogau! Утверждение автора, будто ak здесь управляет (regieret) перечисленными падежами, конечно, нельзя считать верным, хотя оно и показывает стремление автора повсюду усматривать связь и отношения между словами.

V. Г. Остермейер, «Neue Littauische Grammatik»¹

Наречие. Пятая глава этимологии этой грамматики посвящена так называемым частицам, то есть наречию, предлогу, союзу и междометию; здесь также приводятся замечания о словообразовании и диалектах.

Раздел о наречии в этой грамматике (по крайней мере, по подбору самих наречий) очень напоминает соответствующие разделы всех других первых грамматик (за исключением, пожалуй, грамматики К. Сапунаса и Т. Шульца). Таким образом, он не отличается ни оригинальностью, ни самостоятельностью. Основную часть наречий, приведённых Г. Остермейером, мы находим и в других грамматиках. В этом отношении он не представляет собой исключения.

Сам раздел о наречии начинается замечанием о том, что грамматикам принадлежит лишь небольшой набор наречий, по которому уже можно судить и о других (не вошедших в этот набор) наречиях. Далее, как и в других рассматриваемых здесь грамматиках, напоминается, что наречия делятся на определённые классы и что некоторые из них могут принадлежать более чем к одному классу.

Из более редких, интересных или живых слов и выражений, которые автор считает наречиями, следует отметить следующие: ſzenlink, tenlink, wienatrul ‘в одну сторону’ (наряду с katrul), dabar/tei ‘сейчас’, wakar wakar ‘вчера вечером’, anday ‘не-

¹Новая литовская грамматика, изданная Готфридом Остермейером, старшим пастором общины Тремпенен и почётным членом Королевского немецкого общества в Кёнигсберге. Кёнигсберг, 1791... (далее — Ost).

33

«давно», pamažy, minau не «ни за что», arties «возможно», kai man Dievs «почти наверняка», manęs dėl «из-за меня» Ost 113–114. Особенно примечательно, что Г. Остермейер первым среди авторов первых грамматик хоть сколько-нибудь подробнее выделил отглагольные наречия, в том числе многочисленные наречия, образованные от страдательных или необходимости выражающих причастий, например: įžąnomay, įžmanomay, regimay, būtinay, mirtinay, pripiltinay, mylėtinay, wir[linay Ost 114.

Бросается в глаза, что почти все наречия, приведённые Г. Остермейером, литовские, нормативные и правильные. Среди всех наречий, вынесенных им в раздел этимологии о наречиях, или слов и выражений, которые он просто считал наречиями, можно сказать, лишь два являются варваризмами: loſkaway «приятно, благосклонно» и wiezlibay «вежливо». Кстати, указанная здесь особенность наречий характерна, можно сказать, для всех первых грамматик литовского языка, изданных в Прусской Литве. Следовательно, уже и раздел о наречиях показывает, что авторы первых грамматик действительно стремились улучшать и нормировать литовский литературный язык, делать его общим для всех литовцев.

О употреблении наречия Г. Остермейер говорит в синтаксическом разделе своей грамматики. Поскольку он, как и все остальные авторы первых грамматик, отнёс все частицы к наречиям, то и здесь, в разделе синтаксиса, описание употребления частиц смешано с описанием употребления некоторых наречий. Прежде всего утверждается, что adverbia copiae и inopiae (наречия изобилия и недостатка) управляют родительным падежом, например: daug Pinigų, daugiaus Garbės, gana Žodžių, maž Dūnos, menk Proto Ost 162–163. Далее говорится, что Geray «hat einen Dativum» (имеет, или управляет, дательным падежом). То же, как утверждается, относится и к bepig, например: bepig taw. Оба эти наречия могут также употребляться в конструкции с предлогом su и творительным падежом, например: Bepig su Dūna, bile tikt Rugiu Ost 163.

Все остальные замечания Г. Остермейера об употреблении наречий в действительности представляют собой не что иное, как особенности употребления вопросительных и отрицательных частиц или вопросов и ответов.

Из этого краткого обзора мы видим, что Г. Остермейер внёс в своей грамматике немного нового в описание наречия по сравнению с авторами других грамматик.

П р е д л о г. Уже в самом начале раздела «Von den Particulis» (Ost 112) автор характеризует предлоги как слова, которые, став перед именами или глаголами, приобретают функцию, которой прежде не имели. Разумеется, такое определение предлогов неточно и неполно. Ведь предлоги употребляются не только с именами, но и с местоимениями; с другой стороны, с глаголами возможно лишь весьма ограниченное употребление, например: перед тем как идти, перед тем как вступить, до того как поесть, до того как вернёмся и т. п. Такой странный взгляд автора на предлоги объясняется тем, что, как и другие авторы первых грамматик, он считал предлогами также приставки, подразделяя их на отделяемые (separabiles) и неотделяемые (inseparabiles).

Вот отделяемые предлоги: anápus, anót, ant, apie, aplink, arty, aurė, be, dėl, gale, į, iki, įž, įžilgay, laukė, link, lyg, sulyg, nū, pagal, pas, paſkųy, per, pirm, po, pri, prie, prieg, prieſz, po, ſu, ſzallė, paſzalį, tarp, ties, už, widuy’.

Далее автор метко замечает, что некоторые из этих предлогов — имена (Nomina), приобретшие свойственное предлогу значение, например: laukė Mieſto «за городом», ſzallė kalno; другие же являются наречиями, употребляемыми в качестве предлогов, например: aplink, arty, paſkųy, widuy, anǫžal.

А вот неотделяемые предлоги: ap, api, at, par, pra, da, pa, ſa, pi, ir n arba na. В действительности здесь мы имеем дело с неоднородными элементами — приставками и послелогами. Автор не забыл и приставку славянского происхождения da, которую он

34

выводит из польского do, но совершенно ошибается par выводится из per, ſą — из su и т. п.

В разделе синтаксиса «Von den Praepositionibus» (165—173) так называемые раздельные предлоги распределяются по падежам, с которыми они употребляются.

1. С родительным падежом: anapus, anąſzal (anapus Girrôs, anąſzal Uppės); anôt (anôt Têwo); ant (ant Kalno, ant Garbės ‘в честь’, ant Wandenų), arty (artų Kiemó ‘деревни’); aurė (aurė Girrôs ‘у леса’); be (be Piningų, be Kriſtaus nierą išzganymo, be jokiós mano Kaltybės, taip pat be wiſſós...); dėl, dėley (dėl Diewo, dėl Teiſybės, taip pat Garbės dėl, manęs dėl); iš (iš Priſzakio, iš Mieſto, iš jaunų Dienų, iš jo girdėjau); išilgai (išil­gai Kiemo); laukė (lauke Mieſto ‘за городом’); nù, nùg (nù jo gawau, nù Kalno, nù Mieſto, nù ſawęs); pirm (pirm manęs, pirm Saulės Užtekėjimo, pirm Smerčio, ср.: pirm Saulei užtekant); pri (pri manęs, pri Momôs), prie, prieg (prie Sudžiôs, prie Ežero); ſzallė, paſzalių (Szallė tawęs, paſzalių Mieſto); tarp (tarp Pulko, tarp dwėjų Kalnų); widuj’ (widuj’ Nakties).

Здесь необычно и сомнительно предложное употребление частицы (или наречия) aurė.

2. С дательным падежом: lyg ‘gleich, als’ (lyg Diewui; tai ne lyg jo Noſei; lyg Wandenų plaukti). Такое предложное употребление слова lyg теперь совершенно необычно и с трудом поддается обоснованию. Возможно, здесь за предлог приняли частицу lyg?

3. С винительным падежом: apie (Moizeſzus apie manę raſze); aplink (aplink Mieſtą); į, in (neėjo į Kiemą ‘в деревню’, į Pakajų įſidit ‘удовлетвориться’, eilė ing Artimą, Krikſztits į Kriſtų, tikiu į Diewų, tai jam ne į Duſzę ‘не по его вкусу’. pas (pas jj, atėjo pas manę, pas Kelg ‘в пути’); paſkui (paſkui ji); per (per Naktį, per Miſzą, per Tiltą, daryſi per mano Maldą, per Durną ji laiko, per Newalę ‘насильно’); prieſz (prieſz Weliną karauti, prieſz Wyraunſybę patogyę ‘прилично’ вести себя, prieſz Rugių ‘жатву’, prieſz mirſztant); pro, pra (pro Wartus, pro tawę ‘тебе’ tas Walgiſ, pro Diewą melſt, pra ſzali eiti).

Необычны также выражения pro Diewą melſt ‘просить Бога’ и pro tawę ‘тебе’ tas Walgiſ.

4. С творительным падежом: ſu (ſu manim, ſu Diewu ‘да хранит вас Бог’); ſulyg (ſulyg Diena), ties (ties Buttu ‘домом’, ties Jezaus Kryžum’ gullėt).

5. С родительным и дательным падежами: įkki (įkki galo, įkki ſzios Dienos, taip pat ſzei Dienai, įkki Mieſto, taip pat Mieſtui; ср.: įkki ateinant, ateiſent).

6. С родительным и винительным падежами: link, linkay (Szaurù link ‘на север’, Pietų link; ср.: Dangun’ link, aukſtyn link, žemyn link); pagal (pagal Raſto ir Raſtą, pagal Kriſtupą ‘после Криступаса’ gimme Kubas); už (už Girrôs, už Angôs ſtow; užritto Akmenį už Angą Grabo, Kriſtus kentėjo už mus).

Теперь совершенно необычно выражение užritto Akmenį už Angą.

7. С четырьмя падежами, но в разных значениях: po (po Welykų, po mažam ‘вскоре’, po deſzinei, но также po deſzinės, po ſawam geriau ‘самому лучше’, po wiſſą Swietą, ėmė po Graſzi, po Pelną ‘платить по заслугам’, po Dangum, po Swietu užaugęs — так говорят о сироте). Ср.: Po Akų, po Akim’, po Akimis.

К так называемым нераздельным предлогам отнесены pi и na. Первый (pi) присоединяется к родительному падежу существительных и местоимений (Sudopį ‘перед судом’, Kryžauspį ‘у креста’, deſzineſpi ‘справа’, Diewopi ſzaukti, manęspi atėjo ‘пришел ко мне’, muſumpi, juſumpi. Автор указывает также такие встречающиеся в письменных источниках формы: gerampį, ſaldumpi, Diewipi, которые, как считается, менее

35

стали популярными, например: prie Diewo, pri manęs, pri tawęs. Второй (na) присоединяется к винительному падежу (Dangų’ gabentas, Miėstąn’ nuėjo). Но и здесь, как говорят, чаще употребляется į Dangų, į Miėstą. Ср.: geryn, didyn, mažyn, šenyn, aukštyn eiti.

Приставки глаголов и имён автор называет Praepostiones in Compositione, верно замечая, что они меняют значение слова, к которому присоединяются, например: įkrėju — apįkrėju ‘окутываю’, jūkšu — apjūkšu, verkiu — apverkiu, šiaučiu — atšiaučiu, dūmi — atdūmi; далее ср.: atganyti, atkeįti, įpūlu, įįgyvenu ‘обосновываюсь в хозяйстве’, įįžgyvenu, nužengti, pakreikti, pagūkti, pinti, pagarbenti, perkrėkti, prilyginti, Priešginys ‘противник’, pramanyti, Šakaliny̆s ‘товарищ по тюрьме’, Santėwonis ‘соучастник наследования’, sudžūti, šuarti, užrakinti, užsiimūršti, užsigauti.

Обозрев приставочные слова, автор отмечает такое преимущество литовского языка: то, что немец выражает многими словами, литовец может передать одним слогом (то есть приставкой). Иногда значение приставочного слова сильно отличается от значения простого слова, ср.: dūmi ‘даю’ и apdūmi ‘отравляю’, pardūmi, įzdūmi; demi ‘кладу’ и nudėmi ‘совершаю преступление’, sėkiu (= стремлюсь) и prišėkiu ‘принимаю присягу’. Интересно и замечание автора о том, что часто приставочные и бесприставочные слова почти совпадают по значению, например: kalbinu и užkalbinu; в особенности pa не меняет значения глаголов. Разумеется, это замечание неточно, как неточно и утверждение, будто встречаются приставочные слова (Composita) с различными и почти противоположными значениями, например: atleisti ‘освободить’ и ‘простить (вину)’, prigauti ‘достичь’ и ‘обмануть’. Слова įžpažįstu, įžpa]akoju, užpakawojų, užprįjekiu автор называет Decomposita.

Считая приставки предлогами, автор одним из первых среди литуанистов объясняет значения приставочных слов, хотя порой и смешивает их, но нередко демонстрирует проницательность, свойственную хорошему литуанисту.

С о ю з. Особенно интересно определение союза: говорится, что слова этой части речи влияют на периодическое построение речи и, в зависимости от выполняемых функций, подразделяются на определённые виды, а именно: 1. соединительные (ir, irgi, bey, taipojeg ‘также’), 2. разделительные (ar ar, ar arba, būk būk, ney ney), 3. пояснительные (būtent, įdant), 4. условные (jey, jeygi, jeygu, kai, kad, jey ne, kittai p, pirm, pirm neng), 5. противительные (o, bet, tacz, taczau, bettaig, tikt, tiktau), 6. уступительные (kacz, kaczeig, norint, ney, kad ir), 7. причинные (nės, nėla, nėsang, kadang, jėib, įdant, jeng, kad, jog), 8. выводные (kodėl, todėl, todrin, tai), 9. связующие (prietąm, potam, toliaus, galausey, paškiau[ey]) Ost 117–118.

Очень интересно и проницательно замечание автора о том, что некоторые из этих союзов, когда они связаны скорее с глаголом, чем с речью в целом, могут употребляться как наречия. Как и в других первых грамматиках, встречаются совершенно чуждые или не вполне литовские и устаревшие слова (kacz, kaczeig, nės, nėlang и др.).

В разделе ”Syntaxis Conjunctionum” (Ost 173–178) приводится множество примеров употребления союзов и правил, которые, разумеется, часто весьма сомнительны с точки зрения точности, а порой автор своеобразно смягчает и ограничивает их. Например, говорится, что o употребляется в начале периода, а bet, alle — в середине предложения. Однако, добавляет автор, в Библии от этого правила отступают чрезвычайно часто. Поэтому, пожалуй, точнее всего было бы здесь привести сам материал, показывающий употребление союзов, задержавшись лишь на наиболее интересных и оригинальных мыслях автора.

Tėwo bey Momos Kudikis; Momos, ne Tėwo Weiſle; mulių tawe, ir wis milėlu; ar werkia, ar įukia; Die wus Swietą sutwere ir įšlaiko; O apie dewintą adyną łzaukė Jezus: Eli; O Jezus łzaukdamas didžiu Balſu įzleido Dwaſę; tai wiſſiems ant naudos, bet man labjausſey; ſawo darbą tykray pradėjo, alle

36

[z]ikart не победил; или [же так, или так; будь молод, будь [ен; ни [зис, ни он; если Бог за нас, кто может быть против нас?; если бы Бог не был с нами, враги наши давно бы нас поглотили; если кто не родится свыше, тот не увидит Царства Божия; хотя Бог и карает мир, однако тот его не боится; хотя мир и рухнет, лишь бы Царство Божие не рухнуло; что бы ни случилось; ему не припадет ‘не соглашусь’, хоть бы меня и пытали как знать; так возлюбил Бог мир, что отдал Своего единородного Сына; Бог отдал Своего Сына, чтобы спасти мир; уже понятно, что от этой болезни не выздороветь.

Здесь автор напоминает, что древние без различия употребляли jog и kad, а сегодня, дескать, употребляется лишь kad, которое часто опускается, а вместо глагола употребляется причастие: слышал, что [викс е[с; обещал, что [zendien нас посетит; Йожепас сказал, что один из них отправляется в путь, а младшего брата своего привезет; из этого можно было понять, что они были в силах; радуется, поймав своего соседа; чтобы я не заблудился, он дал мне дорогу; чтобы ты усвоил эту науку, он нам волка хорошо описал; призываю вас верно служить Богу; aža ‘даже, так что’ ему глаза затемнило ‘застило’; aža земля содрогнулась (= содрогнулась); прежде чем умру и прежде моей смерти; до тех пор, пока не придет, и когда придет, при его приходе.

Далее автор странно, но интересно объясняет, что при наличии двух глаголов союз ir часто опускается, а один из глаголов заменяется причастием или полупричастием: бежа, толкнул; пришел, обманув; наевшись, лег; несправедливо поступив, был отстранен от должности; несправедливо поступивший чиновник достался другому; несправедливо поступившему чиновника отняли; несправедливо поступившего отстранили от должности.

Особенно интересны следующие правила автора. Если во второй части периода (после запятой) говорится о другом предмете, то в первой части именительный падеж заменяется дательным, а причастие — герундием (деепричастием): когда мы вдоволь поели, приехали гости; пока он еще говорил, пришел Иуда; а если в обеих частях говорится об одном и том же предмете, то такая конструкция невозможна: вместо Когда Якуб увидел, что Явай..., сказал он следует говорить: Якуб, увидев..., сказал; вместо когда они пришли — Йожепас уговорил вас следует: когда вы пришли, Йожепас уговорил.

Выведя это правило, автор говорит, что ошибок такого рода множество в печатных книгах. Таким образом, Г. Остермейер предстает здесь не только как один из первых наших грамматистов, но и как один из первых стилистов и редакторов литературного языка. Наряду с этим его следует упомянуть и как превосходного сопоставителя литовского языка с другими языками, например с латинским, которым он хорошо владел. Вот что он говорит: «Как латинянин quod и ut часто опускает и тогда употребляет винительный падеж с инфинитивом, так поступает и литовец, только вместо инфинитива он употребит герундий или винительный падеж причастия», например: знаем Бога спасающим мир, или спасающего; верю, что здесь есть, или имеющееся, прощение грехов.

Пропуск союза kad автор иллюстрирует и такими примерами: они признали, что гости и пришельцы есть на земле; Боже, дай малым родиться, большим расти; мне нужно быть бережливым; не завидуй ему, что он счастлив; детям подобает быть послушными; Боже, дай вам встретить Новый год здоровыми. А весь раздел о синтаксисе союза автор завершает, исправляя предложение tu dėsi jį pra[totą būti следующим образом: ты оставишь его быть приглашенным.

Междометие. Здесь выделяется целых 14 групп этой части речи, то есть больше, чем в любой из всех шести первых грамматик. Вот они: 1. восклицания (О! ах! Ах, бракш! — если кто-нибудь, упав, ударится), 2. ласкательные (милый, дорогуша), 3. побуждения (ну, хотя бы), 4. смеха (а а а), 5. остановки (стой!), 6. возмущения (черт! тьфу! беда!), 7. боли (ай, ах, увы, ой мне,

37

беда), 8. желания (пусть расцветет!), 9. удивления (вот так!), 10. порицания (а, ба), 11. действия (уй, у, уй), 12. угрозы (ну, убью, говорю), 13. подачи (те ‘возьми’), 14. утишения (тш, тише, цыц, тс, ст) Ost 118.

В конце раздела автор говорит, что не везде привел немецкие соответствия, поскольку некоторые литовские междометия — это чистые звуки, а для других невозможно найти соответствия в немецком языке. На самом деле среди перечисленных выше слов лишь одно можно понимать как обозначение звука — brakſz. Но это уже не междометие, а настоящий звукоподражательный элемент. Таким образом, Г. Остермейер первым среди создателей литовских грамматик выделил также одно ясное звукоподражание, хотя и причислял его к междометиям. Истинность этого подтверждает и его замечание о том, что у литовцев есть больше таких слов и звуков, которые они вставляют в речь для выражения аффекта, удивления и т. п., и что их можно выучить, если кто этого хочет, только общаясь с литовцами (Ost 119). Следовательно, и в этом замечании подчеркиваются звуки, тогда как звукоподражание — это именно не слова, вызванные человеческим аффектом, а подражание звукам, возникающим от явлений окружающей среды и природы (брахт, трахт, кебериокшт и т. д.). Как бы то ни было, Г. Остермейер первым в истории литовской грамматики отчетливее уловил суть звукоподражания, еще не считая его отдельной частью речи.

В эту грамматику включен и раздел «Syntaxis Interjectionum» (Ost 178—179). В нем сказано, что междометия не управляют ни падежами, ни наклонениями, но при них могут употребляться падежные формы или глаголы, например: ах, беда! ах, я несчастный! ах, мне, несчастному! ах, меня, несчастного! о, Христе! ах, Боже мой! ах, утешитель! ах, не лги! ах, подожди! беда тебе! беда мужу ‘прочего с мужем, он мне не нужен’, ай мне! ‘горе мне’, здравствуй! ‘будь здоров!’, нет вам! ‘нет, нельзя!’, те, дитя, тихо, дитя!, стой, брат! ну, слушайте ‘будьте добры выслушать’.

Разумеется, и здесь не все приведенное в грамматике является междометиями. Как уже упоминалось, brakſz — явное звукоподражание, mielul, aukſut — скорее модальные слова, чем междометия, tataigi, te — частицы. Но все же большая их часть — самые настоящие междометия, распределенные по значениям с подлинной скрупулезностью. Также бросаются в глаза оригинальность и самостоятельность раздела о междометиях, наряду с его литовским характером.

VI. К. Г. Мильке. «Начальные основы литовского языковедения»¹

Н а р е ч и е. Как указано на титульном листе, в основу этой грамматики К. Г. Мильке положил грамматику П. Ф. Руигиса, лишь значительно дополнив её, многое добавив и исправив. Однако по крайней мере раздел о наречии сравнительно мало отличается от грамматики П. Ф. Руигиса. Уже сами названия неизменяемых, или второстепенных (Nebenwörter), частей речи и раздела о наречии

¹«Начальные основы литовского языковедения», в основу которого положена грамматика, прежде изданная младшим Рухигом, но исправленная и дополненная значительными добавлениями и новыми разработками Кристианом Готлибом Мильке, кантором в Пиллькаллене. Кёнигсберг, 1800 (далее — Milk).

38

в обеих грамматиках совершенно тождественны, а именно: «Шестой раздел. О количестве и разнообразии второстепенных слов, или перечень частиц... §83. I. О наречиях». Такое буквальное совпадение даже заголовков и параграфов ясно показывает, что К. Г. Мильке переписывал грамматику П. Ф. Руигиса. Сам раздел о наречиях «Von den Adverbiis» начинается совершенно теми же словами, а страница, посвящённая наречиям, дословно переписана из грамматики П. Ф. Руигиса.

Toliau visiškai ta pačia eilės tvarka ir tais pačiais lotyniškais pavadinimais išdėstyti 23 prieveiksmių semantiniai skyreliai, kurių tik penki vienu kitu ž_cžiu skiriasi nuo P.F.Ruigio gramatikos atitinkamų skyrelių. Pagaliau ir tų penkių nutolimas nuo atitinkamų P.F.Ruigio gramatikos skyrelių yra minimalus. Štai, pavyzdžiui, K.G.Milkaus gramatikoje laiko (temporis) prieveiksmių skyrelis papildytas vienu prieveiksmiu — Tolydziau, kuris į vokiečių kalbą išverstas žodžiu sogleich (?); kokybės (qualitatis) prieveiksmių skyrelis papildytas vieninteliu žodžiu Stropěy, priesaikos bei patvirtinimo (jurandi) prieveiksmių skyrelis — žodžiais Diewaži, Diewažigi ir pagaliau eilės prieveiksmių skyrelis — žodžiais Nū atay, paeĭluy.

Здесь следует добавить, что П. Ф. Руигис в разделе синтаксиса своей грамматики §116 (III. Vom regimine Adverbiorum) говорит о том, что наречия управляют родительным падежом (Lauke Butto, Widduj’ Miesto; Ganà Žodžių, Ap[z]cziey Lobjų, Maž Dūnòs, Menkay I[z]minties. Весь этот параграф К. Мильке переписал дословно.

Кстати, даже орфография в обеих рассматриваемых здесь грамматиках, можно сказать, почти одинакова. Если где и есть различия, то лишь в мелочах. Например, П. Ф. Руигис пишет Ypacėy, а К. Г. Мильке — Ypacziey. Однако обозначение звука č у обоих авторов не отличается последовательностью: во многих местах написание полностью совпадает.

То, что авторы всех рассматриваемых здесь грамматик широко пользовались трудами друг друга, нередко просто копируя даже сами иллюстративные примеры, яснее всего показывает следующий факт. Группа наречий места, обозначенная по-латыни «ad locum», во всех этих грамматиках (за исключением грамматики К. Сапунаса и Т. Шульца) состоит почти исключительно из следующих наречий: Szū Dāiktu, Anū Dāiktu, Niekuatru Dāiktu, Tieſog, Tieſogie, (Tieſam) Milk 148. Разница лишь в том, что в некоторых грамматиках эти наречия написаны по-разному: где-то с заглавной, где-то со строчной буквы и т. п. Уже один этот факт яснее всего показывает, что перечисленные здесь наречия — не что иное, как дословное повторение наречий из группы «ad locum» грамматики Д. Клейна, ср.: [zū daiktu, anū daiktu, niekatru daiktu... tieſog, tieſogie... Tieſam G 134.

Как показывает этот краткий обзор, раздел о наречиях в грамматике К. Г. Мильке очень мало отличается от соответствующего раздела грамматики П. Ф. Руигиса. Примерно то же можно было бы сказать и обо всей грамматике К. Г. Мильке.

П р е д л о г. Этот раздел грамматики К. Г. Мильке также переписан практически дословно из грамматики П. Ф. Руигиса, за исключением одного замечания, в котором говорится, что существуют различные наречия и имена, употребляемые как предлоги и управляющие родительным падежом, но не являющиеся настоящими предлогами, например: annapus, anna[z]al, lauke, widduj’ и т. п.; они требуют при себе родительного падежа согласно известному правилу: если вместе встречаются два существительных с различными значениями, одно из них принимает форму родительного падежа, например: annapus Kiemo, anna[z]al Uppės, lauke Rubežaus, Szalle Kalno,

39

Widduj’ Lauko. Но и это замечание и правило К. Г. Милкауса не вполне оригинальны и недостаточно точны: здесь перечисленные предлоги или употреблённые в функции предлогов слова, как и их сочетания с родительным падежом, встречаются и в других старых грамматиках, а из двух употреблённых рядом существительных с разными значениями не обязательно одно должно принимать форму родительного падежа, например: ruduo miške, jūra rudenį и т. п.

Итак, раздел о предлогах и в этой грамматике буквально переписан из грамматики П. Ф. Руигиса, а единственное добавленное замечание и правило по существу нисколько его не дополняют и не исправляют. Кстати, подраздел о синтаксисе предлогов совершенно такой же, как в грамматике П. Ф. Руигиса.

Разделы о междометиях и звукоподражательных словах также написаны не К. Г. Милкусом, а скопированы слово в слово из грамматики П. Ф. Руигиса. Единственная небольшая новинка здесь такова: К. Г. Милкус дополняет латинский перечень названий групп междометий с иллюстрациями одиннадцатой группой, но не даёт ей никакого названия, а лишь записывает: XI. Szmukſzt и поясняет по-немецки: «wenn etwas entzvey gehet, herab glitscht, wegkommt». Но это уже не междометие, а настоящее звукоподражательное слово, которое автор уже не мог отнести ни к одной из групп междометий, а для вновь добавленной группы не нашёл латинского названия. Кстати, звукоподражательное слово Szmurkſzt, отнесённое К. Г. Милкусом к междометиям, — второе по счёту звукоподражательное слово, попавшее в грамматику, наряду с ранее отнесённым Г. Остремейером к междометиям словом barkſz. Это свидетельствует о непростом пути звукоподражательных слов в старую грамматику литовского языка, основанную на классических грамматических принципах, а также о сложном развитии грамматической мысли.

Завершая рассмотрение неизменяемых частей речи в шести первых литовских грамматиках, упомянутых здесь, можно прийти и к более общим выводам.

1. Появление по меньшей мере шести или семи грамматик (включая «Compendium» Д. Клейна) в Прусской Литве за неполное столетие свидетельствует о живом литуанистическом движении, заботе о развитии литовского языка, подъёме его культуры, его изучении и преподавании.

2. Крупнейшим событием и достижением в истории грамматики литовского языка следует считать появление грамматик Д. Клейна. Его «Grammatica Litvanica» стала своего рода вехой, напоминавшей литовской интеллигенции о необходимости развивать разговорный и письменный язык, а языковедам — о необходимости изучать литовский язык. Без его грамматических трудов не обошёлся ни один из упомянутых здесь авторов других, более поздних грамматик.

Даже спустя более двухсот лет после выхода первой грамматики Д. Клейна А. Шлейхер, названный Ф. Куршайтисом героем языкознания («Schl. war ein Heros auf dem Gebiete der Sprachwissenschaft»¹), работая над своей «Litauische Grammatik», воспользовался не только заново изданной К. Г. Милкусом грамматикой П. Ф. Руигиса, грамматикой К. Сапунаса и Т. Шульца, а также трудами других языковедов, но и обеими грамматиками Д. Клейна (латинской и немецкой), хотя, по мнению самого А. Шлейхера, пользоваться трудами Д. Клейна следовало с особой осторожностью, поскольку тот нередко муштрует язык («da er die Sprache nicht selten schulmeistert»)².

¹ F.Kurschat, Grammatik der littauischen Sprache, Halle, 1876, VI psl.

² A.Schleicher, Litauische Grammatik, Prag, 1856, X—XI psl.

40

3. По сравнению с другими авторами литовских книг XVII века грамматика Д. Клейна отличается литовским характером, чистотой и нормативностью приводимых примеров: в ней очень мало варваризмов и диалектизмов. Основу литовского материала в этой грамматике составляет прусско-литовский диалект, очень близкий к диалекту южных западных аукштайтов, который, в свою очередь, лёг в основу современного литературного литовского языка.

4. Выбор латинского или немецкого языка для написания этих грамматик определялся не столько их адресатами — интеллигенцией Прусской Литвы XVII века, прежде всего духовенством и молодёжью, изучавшей теологию, — сколько тем, что в то время литовская грамматическая терминология ещё совершенно отсутствовала, а её создание стало бы для авторов первых грамматик непосильной задачей, поскольку разработка грамматической терминологии требует многолетнего труда.

5. Авторы грамматик весьма творчески использовали грамматики других языков XVII века, особенно традиционные классические грамматики латинского языка, которые помогли им предельно сжато представить систему грамматических категорий литовского языка.

6. Понимание неизменяемых частей речи и стилистических нюансов и умение выразить их по-латыни или по-немецки, осознание необходимости нормы, сопоставление и сравнение некоторых языковых фактов литовского языка с фактами латинского и древнегреческого языков показывают, что авторы наших первых грамматик были превосходными знатоками родного и классических языков, хорошо подготовленными языковедами.

7. Перелистывая сегодня первые грамматики литовского языка, невольно задаёшься вопросом, чем объясняется то, что все они были созданы в Прусской Литве и изданы в Кёнигсберге, а не в Великой Литве, где на протяжении веков компактно проживает бо́льшая часть литовцев. Ответ на этот вопрос можно лишь повторить, поскольку его уже давал не один исследователь. Проводя интенсивную германизацию литовцев, немецкие власти стремились прежде всего привлечь их на свою сторону через церковь, распространяя протестантизм на родном языке. Для этого понадобились литовские письменные тексты, разговорный и письменный литературный язык, а вместе с ними, разумеется, и грамматики литовского языка. Но при этом следует помнить и о значении протестантизма для литовской культуры, о его прогрессивном характере.

НЕИЗМЕНЯЕМЫЕ ЧАСТИ РЕЧИ В ПЕРВЫХ ЛИТОВСКИХ ГРАММАТИКАХ

Резюме

В 1653—1800 годах в Кёнигсберге были опубликованы семь литовских грамматик: ”Grammatica Litvanica” и ”Compendium Lithvanico—Germanicum” Д. Клейна (1653 и 1654), ”Compendium Lithvanico—Germanicum” К. Сапунаса и Т. Шульца (1673), ”Anhang einer kurzgefassten Litthauischen Grammatik” Ф. Хаака (1730), ”Anfangsgründe einer Litthauischen Grammatik” П. Ф. Руига (1747), ”Neue Litthauische Grammatik” Г. Остермейера (1791), ”Anfangsgründe einer Litthauischen Sprach—Lehre” Х. Г. Мильке (1800).

В статье рассматривается описание неизменяемых частей речи в этих грамматиках. Важнейшая из них — ”Grammatica Litvanica” Д. Клейна, заложившая основу всех остальных упомянутых выше грамматик. Рассмотрение неизменяемых частей речи во всех этих грамматиках в значительной степени ориентировано на классическую грамматику латинского языка. Авторы первых литовских грамматик тонко чувствовали семантические и стилистические оттенки литовских наречий, предлогов, союзов и междометий и проявили выдающуюся способность передавать их по-латыни или по-немецки.

41

Сопоставление литовского языкового материала с фактами латинского, древнегреческого и немецкого языков свидетельствует о выдающихся способностях и знаниях авторов в области литовского языка, а также германского и классического языкознания.

Все эти грамматики были написаны в Прусской Литве, где правительство стремилось привязать литовцев к себе посредством протестантской церкви. Для этого требовались литовские печатные издания, литовский литературный язык и литовские грамматики. Вместе с тем здесь следует напомнить и о прогрессивной роли протестантизма в истории литовской письменности.

42