LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXXIV (1994)

LIETUVIŲ KALBOS TARMĖS IR JŲ TYRINĖJIMAI

Алгирдас САБАЛЯУСКАС

ПРОФЕССОР АНТАНАС САЛИС — ЧЕЛОВЕК И УЧЁНЫЙ

Где мои карточки словаря? Даже в болезни его заботили ящики словаря. Студ. А. Салис старается (= старается. — А.С.) через А. Вирелюна и А. Варну достать ящики «Словаря литовского языка» [...] Эти ящики принадлежат не Буге, а Литвы достоянию. Писать трудно. Голова от письма раскалывается. Всего доброго! Приветствую А. Салиса. К. Буга

Строки великого исследователя литовского языка, сломленного уже тяжёлой болезнью и написанные рукой, едва державшей перо, как мне кажется, были бы очень подходящим девизом для будущей биографии Антанаса Салиса. Казимерас Буга сыграл важную роль в жизни будущего учёного А. Салиса.

До приезда в Каунас на учёбу этот юноша, выросший «в вековом жемайтийском хуторе, в зарослях Рекете, среди высоких густых деревьев», ещё в детстве слышал о профессоре К. Буге.

Для многих из нас выбор специальности определили учителя. Так случилось и с А. Салисом. Когда он, окончив пятый класс гимназии в Скуодасе, вернулся в Тельшяй в шестой класс, там появился новый учитель литовского языка Матас Унтулис. Это была чрезвычайно интересная, почти легендарная личность.

Экстерном окончив юридический факультет Саратовского университета, став самоучкой-литуанистом, врагом всех властей, нестандартным педагогом, он умел зажечь в своих учениках огонёк любви к родному языку. С благодарностью его упоминают в автобиографиях многие деятели нашей культуры.

Кстати, автор этих строк тоже однажды видел М. Унтулиса. В апреле 1952 года в Вильнюсе проходила межреспубликанская конференция лексикографов, на которой обсуждалась и новая инструкция по редактированию академического «Словаря литовского языка». Мне, студенту четвёртого курса, было интересно оглядеться на лица языковедов того времени, услышать их слова. Ярче всего из той конференции помню М. Унтулиса: в углу зала заседаний Академии наук, на винтовых металлических ступеньках, сидел маленький горбатый человечек. Хотя в зале было достаточно тепло, одет он был в потрёпанную крестьянскую сермягу, а рядом положил нечто похожее на нищенскую суму,

30

разглядывал карточки словаря и лишь изредка, подняв голову, поглядывал на кого-нибудь из говоривших. Когда я, не помню кто именно, спросил: «Кто этот нищий?», мне ответили, что это собиратель слов для обсуждаемого словаря Matas Untulis. Через полгода он погиб в окрестностях Эндриеява¹.

Matas Untulis объяснил гимназисту шестого класса А. Салису, что не всё написанное даже в книгах или газетах бывает хорошим и правильным, что нужно прислушиваться к тому, как говорят люди, чувствовать, что в их речи хорошо, а что плохо. Можно сказать, что это были для А. Салиса первые занятия по языкознанию у Йонаса Яблонскиса, с которым он позднее встретится в университете. М. Untulis учил А. Салиса всего один год. Однако этого года хватило, чтобы Антанас Салис, окончивший гимназию в 1923 году с золотой медалью (он окончил её, между прочим, вместе с будущей известной лексикографом Зузаной Йоникайте), отправился изучать литовский язык в недавно основанный первый литовский университет. В Каунасском университете он застал обоих наших великих языковедов — Йонаса Яблонскиса и Казимераса Бугу.

А. Салис сразу выделился среди других студентов. Вот как писатель Юозас Паукштялис вспоминает первую лекцию Й. Яблонскиса. Они ждут в небольшом полутёмном зале, «в старых стенах бывшего монастыря, пропитанных плесенью и сыростью, в начале улицы Вильняус, рядом со „студенческой церковью“ [...] Вот распахивается дверь зала, и немолодая, бледная женщина с коротко остриженными волосами вкатывает кресло на колёсах, в котором сидит уже знакомый мне профессор [...] Смотрю — его седая голова дрожит; он очень стар, намного старше, чем несколько лет назад, когда я видел его в Паланге. Меня охватывает какое-то щемящее чувство. В зале тихо — никто не шевельнётся. Профессор в кресле снова проводит ладонью по лицу, словно очень устал, словно хочет прогнать усталость. — Что ж, начнём, — устало звучит его голос [...] Он раскрывает тетрадь, которую держит перед собой, и читает: — „Чтобы хорошо выполнить работу, нужно иметь и хороших работников“. Кто может исправить это предложение? В зале тихо. — Тишина — хорошее дело. Значит, предложение правильное? Поднимает руку светловолосый юноша, читавший. — Пожалуйста. — После «чтобы» инфинитив употреблять нельзя, — говорит молодой человек, слегка выговаривая по-жемайтски. — А как бы вы сказали? — Чтобы хорошо выполнить работу... — Правильно: чтобы хорошо выполнить работу... Вы жемайтиец — из Салантай или из Плунге? — Из Салантай... — Из Салантай... Там и речь сохранилась более чистой»².

¹ Kalbos kultūra. 1991. Sąs. 60. Šis leidinys skirtas šimtosios M. Untulio metinėms. Jame paskelbta M. Untulį pažinojusių žmonių atsiminimų.

² Paukštelis J. Dažnai atsimenu juos. V., 1979. P. 73—75.

31

Тем юношей, без сомнения, был А. Салис. Однако то ли сам Й. Паукштялис не решился назвать его тогда, то ли издатели книги из осторожности вычеркнули фамилию из текста³.

Почти невероятно, но Й. Яблонскис предлагает своему студенту редактировать второй том сочинений Жемайте, издаваемых Андрюсом Булотой (первый том отредактировал сам Й. Яблонскис).

На лекциях К. Бугу А. Салис сидит на первой скамье. «Он расспрашивал, откуда мы, из какого говора, потому что это было важно для его курса диалектологии. Он всё спрашивал, как это говорится в твоём говоре. Так я и познакомился поближе с Бугой [...] А потом однажды после лекции он говорит мне: „Знаешь, не хотел бы ты прийти ко мне работать секретарём в словарь? — Ты мне теперь нужен“. Я, конечно, обрадовался — студент-первокурсник, которому предложили, кажется, полторы сотни литов жалованья [...] Каждый день в свободные от лекций часы я отправлялся в редакцию словаря, которая тоже находилась во дворе Сейма, в старой сторожке. Там были сложены все ящики с картотекой словаря»⁴. Вот почему К. Буга, перед смертью вспоминая «ящики словаря», всегда вспоминал и студента Салиса.

По настоянию К. Буги А. Салис во время первых студенческих каникул исследует родные жемайтские говоры, пытается установить границу между доунинниками и дунинниками. Однако, когда после каникул он вернулся в Каунас, на доске объявлений факультета гуманитарных наук висела записка о том, что профессор К. Буга по болезни в этом семестре не будет читать лекций... Смерть К. Буги стала страшной трагедией для науки о литовском языке; особенно остро эту трагедию ощутил лишь делающий первые шаги Каунасский университет. Й. Яблонскис уже был сильно болен. Теоретическое языкознание преподавал, а кафедрой сравнительного языкознания после смерти К. Буги руководил швейцарец Альфред Сеннас, который, возможно, в то время еще недостаточно хорошо знал литовский язык. Видя столь тяжелое положение литовского языка, Й. Яблонскис начинает заботиться о том, чтобы двум наиболее способным студентам факультета создали условия для изучения языкознания за границей. Выбрали А. Салиса и другого уже прославившегося студента — «Яблонскиса из Паневежиса» Пранаса Скарджюса. В письме своему бывшему ученику, а тогдашнему министру просвещения Казимерасу Йокантасу, Й. Яблонскис писал: «Два студента-гуманитария, Ант. Салис и Пр. Скарджюс, — они уже два года изучают здесь языкознание вместе с литуанистикой, — видя, что наш факультет дает им мало духовной пищи (на факультете пока нет ни лингвиста, ни исследователя языка для сравнительной науки), — уже давно (после смерти К. Буги) хотят уехать отсюда в какой-нибудь университет Германии, в такую высшую школу, где эта наука уже окрепла и изучается как следует. Они уже давно озабочены этим вопросом и постоянно так или иначе морочат мне голову, всё спрашивая совета, как осуществить это дело и как было бы лучше для них, по моему мнению, продолжить учебу в Германии [...] Оба они (жемайт и восточный аукштайт) действительно тверды и сведущи в вопросах языка и вообще науки».

³ Kniūkšta P. Prisimename Antaną Salį // Kalbos kultūra, 1992. Sąs. 63. P. 4.

⁴ Pokalbis su prof. Antanu Saliu // Gimtoji kalba, 1992. Sąs. 6. P. 25.

32

…парнем, подающим надежды, от которого можно ждать многого для будущего нашей школы, но оба, к сожалению, одинаково бедные сельские юноши — обоим нужны, скажу совершенно откровенно, немалые стипендии, чтобы им не пришлось за границей, всецело посвятив себя учёбе, умирать с голоду без всякой пользы ни для себя, ни для нашей школы. Особенно надеюсь на этих двух студентов; я не считаю их легкомысленными, полностью доверяю их серьёзности и стойкости. Прошу, если только возможно, не поскупиться на стипендии для них с осеннего семестра этого года, чтобы они могли отправиться учиться за границу»⁵. Похожее письмо Й. Яблонскис написал и декану факультета гуманитарных наук, профессору Миколасу Биржишке⁶.

Сначала думали о Лейпциге, Кёнигсберге или Риге. Выбрали Лейпциг. Вероятно, выбор был обусловлен тем, что там с 1922 года преподавал профессор Юргис Герулис — хороший друг К. Буги, которого ещё совсем недавно приглашали на профессорскую должность в Каунас (по-немецки он подписывался Georg Gerullis).

Ю. Герулис, выпускник Кёнигсбергского и Берлинского университетов, ученик А. Беззенбергера и В. Шульце, по-видимому, оказывал особенно большое влияние на своих студентов. Правда, университетское обучение самого Ю. Герулиса длилось всего шесть семестров: в 1909 году он окончил классическую гимназию в Тильзите, а уже в 1912 году получил степень доктора за написанную на латинском языке диссертацию о топонимах Самбии. Будучи офицером гвардии кронпринца, он участвовал в Первой мировой войне, несколько раз был ранен и награждён высшей немецкой военной наградой — Железным крестом. В Лейпцигском университете, помимо лингвистических дисциплин, он преподавал и военную подготовку. Учившиеся как в Лейпциге, так и позднее в Берлине литовцы вспоминают его как прекрасного педагога. Основные дисциплины по балтистике в Лейпциге он преподавал лишь двум студентам — Пр. Скаржджюсу и А. Салису. Другие студенты подшучивали над ними, называя их «будущими профессорами литовского языка».

Не только студенты были довольны своим профессором, но и профессор радовался своим студентам (легкомысленными они действительно не стали!): он повсюду хвалил их, особенно отмечая трудолюбие Пр. Скаржджюса и способности А. Салиса. Разумеется, ни одному, ни другому этих качеств не было недоста́точно. Возможно, о том, как ученики оценивали педагогический талант Ю. Герулиса, свидетельствует и такая подробность. Уже после Второй мировой войны, находясь в Соединённых Штатах Америки и видя печальное состояние литовского языкознания, Пр. Скаржджюс писал в одной статье, что «настоящие учителя и друзья Ю. Жюгжды напрасно погубили такого выдающегося учёного, который, будь он жив, мог бы подготовить серьёзных диалектологов и для Советской Литвы»⁷. О Ю. Герулисе как о хорошем педагоге и интересной личности автору этих строк очень тепло отзывались его бывшие ученики Берлинского университета Эльжбета Микалаускайте и Йонас Кабелка, а также слушатели курсов диалектологии в Каунасе Броне Восилите, Йонас Круопас и Юозас Сенкус.

⁵ Jono Jablonskio laiškai. Sud. A. Piročkinas. V., 1985. P. 165—166.

⁶ Jablonskis J. Straipsniai ir laiškai. Sud. A. Piročkinas. V., 1991. P. 225—227.

⁷ Skardžius Pr. Tarybinė kalbotyra Lietuvoje // Aidai, 1958. Nr. 10. P. 444—445.

33

Отношения А. Салиса с Ю. Герулисом, по-видимому, были особенно тёплыми. Он очень заботился о будущем А. Салиса. Из-за этого в Каунасе возникали и некоторые конфликты⁸.

В 1969 году, посетив Литву, А. Салис рассказывал, что после войны, живя в Соединённых Штатах Америки, он помогал и семье Ю. Герулиса, оказавшейся в крайне тяжёлом положении; вспоминал, как по рисунку ноги искал обувь для дочери Ю. Герулиса, а также и другие случаи.

Когда после учёбы в Лейпциге А. Салис и Пр. Скаржджюс вернулись в Каунас, можно сказать, началось возрождение литовского языкознания. Студентов особенно восхищали лекции Салиса.

Вспоминая учёбу в Каунасском университете, А. Салис говорил, что «всякие там педагогики Вабаласа-Гудайтиса и прочее» его мало интересовали. Однако у него самого был врождённый педагогический талант, и преподавательской работе он уделял особое внимание. «Я думаю и глубоко убеждён, что главная обязанность университетского преподавателя — быть хорошим преподавателем», — говорил Салис за три недели до смерти в беседе, организованной во время съёмок документального фильма о нём⁹.

Это ценили не только будущие лингвисты. Вот, например, Халина Корсакене перед государственными экзаменами рассуждает: «А. Салис — тоже ничего страшного. У меня хорошие конспекты его лекций, а преподаваемый им предмет ясен и понятен, как и лекции самого профессора». А на самом экзамене «всегда подтянутый, спортивный А. Салис улыбается». «Такой ещё молодой, бодрый, весёлый», Салис отправляется и на субботние встречи любителей языка, которые устраивались в доме Софии Чюрлёнене¹⁰.

Пульгис Андрюсис, добродушно подсмеивавшийся над всеми своими уважаемыми профессорами, вспоминая «шумные ежегодные балы Общества гуманитариев в доме атейтининков», когда даже Винцас Миколайтис-Путинас «немного утрачивал присущую ему застенчивость», не забывает и наших лингвистов: «Быстрый на язык, подвижный П. Скаржджюс после угощения не менялся — только говорил ещё быстрее и двигался ещё проворнее […] А. Салис больше всего времени проводил в танцевальном зале»¹¹.

А. Салис был почётным членом знаменитого студенческого литературно-художественного общества «Шатрия» и его покровителем в Вильнюсском университете. В целом он был человеком дела и отнюдь не ограничивался языкознанием и педагогической работой. Современники вспоминают его также как известного пчеловода, прекрасного садовода и винодела, члена экспертной комиссии выставок, организуемых Сельскохозяйственной палатой. Пишущие о своей дружбе с А. Салисом его товарищи (Винцас Мацюнас, Стасис Барздукас) не забывают и медовуху: «с удовольствием осушил рюмочку янтарной медовухи его изготовления», «угостил медовухой собственного производства (одним стаканчиком, не больше, ведь это такое редкое лакомство!)».

⁸ Ср. письмо Пр. Скаржджюса В. Креве-Мицкявичюсу от 10 февраля 1930 года. См. «Литература и язык», 1981. Т. 17. С. 195–196.

⁹ Ср. «Родной язык», 1992. Вып. 6. С. 23–29; Вып. 7. С. 14–21 (перепечатано из «Айдай», 1974. № 1. С. 14–20; № 2. С. 75–82. Подготовил К. Остраускас).

¹⁰ К о р с а к е н е Х. Дом, в котором мы жили. В., 1991. С. 64, 66; К о р с а к е н е Х. Встречи. В., 1977. С. 188.

¹¹ А н д р ю ш и с П. Избранные сочинения. Т. 1. Бостон, 1968. С. 93.

34

Наконец, А. Салис написал и первый литовский учебник по автомобильному делу (Automobilio ekonomija. Kaunas, 1932). Он был также одним из первых наших мотоциклистов.

А. Салис активно участвовал в католической академической деятельности, был активным членом Литовской католической академии наук. Вместе с Й. Бразайтисом (тогда Амбразявичюсом), Й. Гринюсом, Й. Грушасом, З. Ивинскисом, Й. Келиуотисом, А. Мацейной, К. Пакштасом, И. Скрупскисом, А. Вайчюлайтисом и другими молодыми католическими интеллектуалами он подписал опубликованную в 1936 г. в журнале «Науёёйи Ромува» знаменитую декларацию «К созиданию органического государства», в которой искали путь к восстановлению демократического строя в Литве.

Характер и врождённые способности А. Салиса помогли ему легко приспособиться и к новым условиям жизни и работы в Соединённых Штатах Америки. Здесь очень важную роль в его жизни сыграл бывший профессор Каунасского университета швейцарец Альфред Сеннас. Вообще, работавшие в Каунасском университете иностранцы не раз искренне помогали литовцам, попавшим в беду.

Вот, например, француз Раймон Шмиттлен (Раймонас Шмитленас), директор общественного просвещения во французской оккупационной зоне Германии после Второй мировой войны, сколько добра сделал для литовцев! В биографии нашего выдающегося художника Витаутаса Казимераса Йонинаса он характеризуется как третий (после Адомаса Гальдикаса и Паулюса Галаунэ) встреченный им человек, «оставивший судьбоносный след» в его земных странствиях¹²

Помимо множества добрых дел Р. Шмиттлена для литовцев следует упомянуть и то, что, узнав, что в Германии находятся А. Салис и Пр. Скарджюс, он разыскал их и пригласил преподавать балтистические дисциплины в Тюбингенском университете. Некоторое время здесь могли продолжать учёбу и студенты, уехавшие из Литвы. Некоторые из них, например организатор американских литуанистических школ Домас Велицка, получили здесь и диплом об окончании университета.

Работу в Пенсильванском университете в Филадельфии А. Салису, как и Винцасу Креве-Мицкявичюсу и Винцасу Мацюнасу, обеспечил уже упоминавшийся нами А. Сеннас. Проработав почти десять лет в Литве и покинув Каунасский университет в 1930 г. отнюдь не по собственной воле, он очень заботился о литовских делах, участвовал в деятельности их организаций и продолжал заниматься литуанистикой.

Вероятно, принять сразу такое количество литовцев в этот университет было нелегко; особенно могли возникнуть трудности с В. Креве-Мицкявичюсом. Профессор Миколас Биржишка в полном отчаяния письме из Германии от 7 января 1948 г. писал А. Сенну: «Как Вам удалось устроить Креве в университет — мне трудно понять, зная, что ни англичане, ни американцы, ни кто-либо ещё не хочет принимать стариков даже в университеты. Вот и сейчас у нас сидит прибывшая сегодня комиссия английских профессоров, которая выбирает из нашей профессуры специалистов не старше 50 лет — такие шестидесятилетние (мне уже 65!), как мы, три брата, им совсем не интересны, не говоря уже о литуанистической специализации меня и Вацловаса (будь это язык, а тут — литература!) [...] Почему-то ни англичане, ни американцы не обратили внимания на то, что он (Викторас Биржишка. —

¹² S a k a l a u s k a s T. Kelionė. V., 1991. P. 95—104, 110, 119, 126.

35

А. С.) не только математик (такие им не нужны) и не только инженер, но и бывший директор двух военных заводов боеприпасов в Петрограде»¹³.

А. Салис, конечно, был очень нужен А. Сенну, чтобы завершить начатый им ещё в Литве вместе с Максом Нидерманном и Францем Брендером «Словарь литовского письменного языка».

В Соединённые Штаты Америки А. Салис приехал, не зная английского языка, а через полгода уже преподавал по-английски начальный курс русского языка.

В Пенсильванском университете А. Салис преподавал славистику и балтистику. В его время этот университет стал важнейшим центром литуанистики и балтистики в США. Библиотека Пенсильванского университета собрала богатейшее собрание литуанистики за пределами Литвы (это, вероятно, в первую очередь заслуга А. Сенна). В то время, когда здесь работал А. Салис, докторские степени за диссертации в области литуанистики получили Владас Яскевичюс, Костас Остраускас, Бронюс Вашкелис, Антанас Климас, Уильям Р. Шмальстиг. И здесь А. Салис был профессором, которого очень любили студенты. «Думаю, ни один студент не испытывал страха, когда ему приходилось входить в рабочий кабинет проф. А. Салиса: всех студентов принимали сердечно и радушно, а научные проблемы решались без труда», — вспоминает В. Р. Шмальстиг¹⁴. В целом, по словам В. Р. Шмальстига, это был «человек с улыбкой на лице».

А. Салису повезло больше, чем многим его коллегам, покинувшим родину: ему удалось хотя бы ненадолго вернуться в неё. В Литве немало людей были ошеломлены, услышав летом 1969 года, что приезжает А. Салис. На родине его ждали почти как «агента империализма». Далеко не все были довольны этой поездкой и в Соединённых Штатах Америки. Но как радушно встретили А. Салиса в Литве его бывшие ученики и молодые языковеды, никогда прежде его не видевшие! Даже осторожный Костас Корсакас, общаясь с А. Салисом, временами, по-видимому, бывал весьма откровенен, поскольку однажды А. Салис обмолвился: «И о вашем директоре я теперь думаю иначе, чем раньше».

Я особенно рад, что мне удалось познакомить Владимира Топорова с А. Салисом. Топоров был очень удивлён тем, как хорошо А. Салис говорил по-русски.

Спустя несколько лет Рингайла Шалите успешно привезла в Москву В. Топорову тома «Сочинений» своего отца. Она, исследовательница творчества Бориса Пастернака, как когда-то и её отец, оставила у В. Топорова очень приятное впечатление.

Латышский языковед Элфрида Шмите, встретив А. Салиса в Вильнюсе, не могла нарадоваться его правильной латышской речи.

Не все встречи профессора А. Салиса в Литве тогда были приятными. Вероятно, самой горькой была встреча с разрушенной родной усадьбой,

¹³ Kultūros barai, 1992. Nr. 7—8. P. 100—102; A. Sennas organizavo net komitetą, kuris turėjo paruošti pasiūlymą pristatyti V. Krėvę-Mickevičių Nobelio premijai. V. Krėvė-Mickevičius rusų kalbą dėstė ir A. Senno sūnui, būsimajam Lietuvos istorijos tyrinėtojui Alfredui Erikui Sennui.

¹⁴ S c h m a l s t i e g a s W. R. A. Salys — profesorius Amerikoje // Aidai, 1972. Nr. 8. P. 363.

36

с почти уже исчезнувшим садом, посаженным его руками. Во время своего пребывания А. Салис убедился, что наши языковеды работают «с большим энтузиазмом и воодушевлением», однако обоснованно тревожатся, чтобы «этот пыл и энтузиазм не погасил северо-восточный ветер».

Антанас Салис был намерен еще раз приехать в Литву. Но, увы, этой мечте не суждено было сбыться. Вместо цветов и венков на похоронах он просил пожертвовать средства в фонд стипендий по литуанистике. Этот фонд, названный именем Антанаса Салиса, в 1984 году был передан кафедре литуанистики, созданной при Иллинойсском университете в Чикаго.

Когда я впервые встретился с профессором А. Салисом, к его портрету, сложившемуся у меня из рассказов моих учителей Йонаса Кабелки и Йонаса Кведарайтиса, почти нечего было добавить.

Рядом с основательными книгами Пранаса Скарджюса по литовскому языкознанию труды его коллеги Антанаса Салиса, казалось, были не столь впечатляющими. Сегодня, перелистав четыре огромных тома его сочинений, мы убеждаемся, сколь многое дал науке о литовском языке и этот выдающийся исследователь и хранитель родного языка. Мы также все должны быть очень благодарны жене профессора, Софии Салене, без забот и средств которой этих четырех томов, вероятно, не было бы до сих пор¹⁵.

¹⁵ Кстати, С. Салене заботилась не только об издании трудов мужа, но и об их «контрабандной» доставке в Литву. Так, в письме В. Р. Шмальстигу от 16 февраля 1986 года она пишет: «Проф. П. Йоникас написал мне, что, возможно, вы поедете в Литву. Было бы хорошо, если бы вы могли взять две его книги, а может быть, удастся их перевезти. Если потеряете, ничего страшного. Языковеды очень ждут труды А. Салиса [...] Желаю Вам счастливого пути».

37