LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XXXVIII (1997)

Бронюс ПРЕСКЕНИС

Й. МИЛЯУСКАС-МИГЛОВАРА О ДИАЛЕКТАХ ЛИТОВСКОГО ЯЗЫКА

Juozas Miliauskas-Miglovara (1845–1937) jau mokyklos suole skyrė didesnį dėmesį lietuvių kalbai negu jo amžiaus mokiniai. Besimokydamas Biržų reformatų mokykloje iš rusiškų ir lenkiškų gramatikų, galvojo: jei kada būsiąs mokytas vyras, parašysiąs lietuvišką kalbamokslį.

Живя в Риге, в начале восьмидесятых годов он решил написать такой труд по языкознанию. Правда, сначала — на польском языке. Й. Миляускас постоянно подчёркивал огромное значение науки о языке. Будучи ревностным католиком и считая религиозное мировоззрение мерилом человеческой ценности, науку о языке он называет первой наукой. Хотя «наука о вере, духовной жизни человека» — «самая необходимая из всех», она всё же занимает второе место (VUBRS₃: 46). Без науки о языке «и другие науки не могут развиваться должным образом» (VUBRS₁: 32). Значение науки о языке столь велико потому, что в языке, по словам Й. Миляускаса, отражаются история и обычаи народа. Сокровище духа литовца прежде всего заключено в языке, сам «литовец пребывает в языке». Поэтому Й. Миляускас так усердно его изучал, так увлечённо защищал и пропагандировал.

Размышления Й. Миляускаса на литовском и польском языках об истории литовского языка, диалектах, правописании, грамматике и лексике в основном остались в рукописях. Следует упомянуть его труды, хранящиеся в Отделе рукописей библиотеки Вильнюсского университета: «Наука о литовском языке», «Слово по поводу издания литовской грамматики», «Слово о чистоте литовского языка», «Ошибки литовского языка и письма» и др. Эти рукописи, хотя в них немало повторов и сходных мест, составляют около 480 страниц. Кроме того, некоторые языковые взгляды изложены в опубликованных письмах и в книжке «Видуклеский край».

Й. Миляускас, не успевший окончить даже четыре класса, не был подготовлен к лингвистическим исследованиям. Поэтому «в его лингвистических толкованиях, особенно в этимологиях, много дилетантизма, необоснованных рассуждений и наивных умозаключений. Однако его стремление оживлять, обогащать и развивать литературный язык, желание внести свой вклад в литовскую письменность и языкознание показывают, что и он, считавший себя дворянином, /…/ старался трудиться на благо народа и культуры своего края» (Kruopas 1974: 140).

В XIX веке сама жизнь заставляла решать проблемы развития литературного языка. С конца XVII века жмудский диалект долгое время, можно сказать, стал общим письменным языком. В последние десятилетия XIX века, когда в культурной жизни начали активно заявлять о себе западные аукштайты и на этом диалекте появились первые газеты, его стали считать общим языком. Каждому пишущему нужно было решить не только, на каком диалекте писать, но и какой диалект должен лечь в основу

231

создаваемого литературного языка. Тогда почти каждый писатель, особенно поэт, «прославлялся самостоятельными занятиями языком /…/. При отсутствии собственных школ, которые формировали бы литовский склад мышления и речи, такие занятия были неизбежным условием подготовки для желавших создавать литовские стихи и ещё долго фигурировали в биографиях литовских поэтов как необходимость /…/» (Kubilius 1982: 46).

Й. Миляускас полагал, что сначала все литовцы говорили одинаково, а позднее чужеземное влияние испортило язык и возникли самые разные диалекты (он называет их говоры). Диалекты сформировались в годы крепостного права (VUB RS⁵: 5). В письме К. Буге 1923 года Й. Миляускас сравнивает литовский язык с деревом. У дерева есть ствол, от которого отходят ветви, защищающие его от ветров. Ствол нашего языка — один диалект, а его ветви — другие диалекты (LNB RS: 1). Отметив, что в литовском языке множество диалектов — примерно столько же, сколько людей, говорящих по-литовски, — Й. Миляускас тем не менее выделяет девять диалектов: Видукле, Шяуляй, Мариямполе, Тильзит, Кретинга, Тельшяй, Паневежис, Аникщяй и Меркине. При таком делении он не даёт ни лингвистической характеристики, ни географического определения (Jonikas 1972: 321). Как известно, К. Яунюс и А. Салис указывали два основных диалекта. Этой точки зрения придерживаются и современные лингвисты. Во введении к написанной на польском языке литовской грамматике Й. Миляускас указывает, что у каждого диалекта по краям есть также свои поддиалекты, но не перечисляет их. По его мнению, Видуклеский диалект охватывает обширную часть этнографической Литвы. Это не только территория между реками Неман, Дубиса и Юра, но и окрестности Пакапе, Круопяй, Шакинаса и Жагаре: «с небольшими изменениями он доходит и до Нериса (Вилии). Это показывает, что данный диалект занимал значительно большую часть Литвы» (Jonikas 1938: 486). На Видуклеский диалект похожи диалекты Шяуляй, Мариямполе, Тельшяй, Тильзит и Кретинга. Однако на них в большей или меньшей степени повлияло немецкое и латышское языковое воздействие. Остальные диалекты — Паневежисский, Аникщяйский и Меркинеский — «за многие века сильнее отдалились от Видуклеского диалекта, больше облатышились и отчасти обрусели» (Jonikas 1938: 486).

Уже в первых своих публикациях Й. Миляускас отдавал предпочтение жмудскому диалекту. Правила для формирующегося общего языка следовало брать из него, поскольку он не подвергся или подвергся в наименьшей степени влиянию чужих языков. Высказав эти мысли, Й. Миляускас поначалу предлагает решать вопрос путём дискуссии. Обращаясь к знатокам и любителям литовской литературы, он просит их писать «на известном диалекте и по собственным правилам», высказывать с этой точки зрения мнение о произведениях других авторов, об общих, частных и диалектных особенностях литовского языка, «чтобы со временем, сопоставив различные мнения и нормы, можно было выработать общие правила, наиболее пригодные для всеобщего литературного употребления» (Biržiška 1937: 19). В «Сочинениях» эта позиция выражена ещё яснее и точнее: «Все диалекты хороши, и у каждого есть своя опора. Со временем общепринятым станет тот диалект, у которого будет самая обширная и свободная литература» (Miglovara 1884: 32).

Спустя некоторое время взгляды Й. Миляускаса на формирование общего языка стали всё более категоричными. Если сначала он предлагал путём дискуссии решить, какой диалект следует взять за основу письменного языка, то позднее, когда уже

232

почти никто не сомневался в пригодности западноаукштайтского диалекта, он стал убеждённым сторонником видукльского диалекта. В письмах, беседах, сочинениях он постоянно повторял одно и то же: писать следует только на этом диалекте. Он приводил несколько аргументов. Во-первых, уже давно образованные люди считали видукльский диалект подлинным литовским языком. Именно там впервые появилась письменность. Во-вторых, позднее Гедимин и другие правители отдавали на этом диалекте различные распоряжения. В-третьих, в XVIII–XIX веках, в первой половине XIX века, литовские писатели признавали его подлинным литовским языком. В-четвёртых, Л. Ивинскис издавал на этом диалекте свои календари. М. Валанчюс (его Ю. Миляускас во всех случаях считал величайшим авторитетом), хорошо владевший тельшяйским и рассейняйским диалектами, «любил признавать видукльский диалект» (VUBRS₂: 7). Наконец, кое-что на упомянутом диалекте написал также К. Яунюс. Очень жаль, что никто не написал грамматики литовского языка на этом диалекте. Итак, из края Видукле пришла история литовского народа и его языка. Край Видукле — сердце Литвы, этнографический центр. Старый видукльский диалект был не только первой колыбелью нашей письменности: уже тогда знали, что он, как ствол литовского языка, — наилучший и самый правильный, отличающийся красивейшим звучанием слов. Желая показать преимущества видукльского диалекта, Ю. Миляускас переписал на нём две строфы «Аникщяйского бора». По его мнению, отрывок «в моём написании изложен ещё яснее, чем он сам писал» (LMABRS: 4). По мнению Ю. Миляускаса, почему мы должны отдавать предпочтение «испорченным» диалектам, «если ещё жив и здрав первоначальный язык, который мы не вправе презирать, как поношенную одежду: ведь никакая мода не подходит старому и живому языку» (VUBRS₄: 12). Другие диалекты отклонились от своей первоначальной формы, от своего ствола. Первоначальная литовская письменность была «свернута с истинного пути и направлена к тильзитскому и мариямпольскому говорам» (VUBRS: 4). Ю. Миляускас отмечает, что все мы должны знать диалекты, а «пишущему труд (то есть грамматику — B.P.) прежде всего нужно основательно выучить язык со всеми его диалектами /…/» (Jonikas 1938: 485). Однако такое изучение диалектов, по-видимому, нужнее для общего образования и развития. А основу языка мы должны брать из его ствола, то есть из видукльского диалекта. Ведь «каждое дерево мы узнаём и оцениваем по его стволу, а не по ветвям» (VUBRS₄: 9). Видукльский диалект можно дополнять другими диалектами лишь в том случае, если «что-либо в нём стёрлось (износилось), а в других сохранилось /…/» (Jonikas 1938: 487). Видукльский диалект — не только источник других диалектов, но и тот, который лучше всего понимают представители всех диалектов. Слова этого диалекта легко передавать латинским алфавитом. В качестве примера приводятся и другие языки: в них есть несколько диалектов, но пишут только на одном, признанном наукой.

Размышляя о написании грамматики литовского языка, Ю. Миляускас высказал мнение о грамматиках, уже написанных к тому времени. Он говорил, что многому научился и почерпнул материал у А. Шлейхера, особенно из грамматик Ф. Куршайтиса. Но автору создаваемой грамматики они казались недостаточными, поскольку опирались не на тот диалект. Поэтому он и решил «сам написать грамматику, лучше отображающую литовский язык» (Jonikas 1938: 483).

Взгляды Ю. Миляускаса на прежние грамматики, как и на диалекты, менялись. Поначалу он сравнительно благосклонно оценивал грамматики Ф. Куршайтиса и А. Шлейхера, позднее

233

их, а также грамматику Ю. Яблонскиса, считал даже вредными для литовского языка, поскольку они опирались на диалекты, испытавшие влияние немецкого и польского языков (Kruopas 1975: 130).

Ю. Миляускасу казалось, что прежде наша письменность формировалась пусть и медленно, но успешно. По его мнению, до второй половины XIX века литовская письменность была лёгкой и понятной, а положение изменилось в годы запрета печати. Тогда писатели, творившие прежде, почти отложили перо. Их место заняли люди, заразившиеся злым духом в русских школах и не научившиеся как следует говорить и писать по-литовски. Вместе с литовской печатью в Тильзите в литовской письменности возникло новое течение, породившее множество путаницы.

Когда начала выходить «Аушра», опиравшаяся на западноаукштайтский диалект, Ю. Миляускас посылал ей не только сочинения на жемайтском диалекте, но и навязывал свою орфографию. Журнал писал своему активному сотруднику, что «наша правильная орфография (прямое письмо, ортография) установлена Шлейхером /…/» (Aušra: 120), однако тот и дальше не считался с указанием редакции. А «Аушра» продолжала править его произведения, написанные на видукльском диалекте. Автор, разумеется, был недоволен этими исправлениями. В «Сочинениях» Ю. Миляускас излагает принципы своей орфографии. Он придерживался их и впоследствии. До конца жизни он был недоволен и научными исследованиями литовского языка, и его практическим употреблением. По его мнению, после восстановления независимости языковая ситуация ещё ухудшилась. Слова современный письменный язык Ю. Миляускас чаще всего заключает в кавычки. Это не чистый, а бумажный язык, в нём множество всевозможной путаницы.

Ю. Миляускас пытается объяснить, почему сложилась столь буквально катастрофическая языковая ситуация. Главная причина — отказ от видукльского диалекта в письменной и устной речи. «Из-за отступления от видукльского говора, — прямо, без обиняков утверждает он в письме К. Буге, — в письменности укоренились ошибки, которые уже невозможно сосчитать» (LNBRS: 5).

Ю. Миляускас, довольно подробно охарактеризовав плохое, по его мнению, состояние языка и его причины, указывает и выход. Он очень прост. Не нужно где-то искать совершенство литовского языка. Оно заключается в видукльском диалекте, поэтому необходимо вернуться к нему как к самому понятному и лучшему диалекту. Ю. Миляускас убеждён, что именно его язык, основанный на этом диалекте, совершенен. Поэтому он упорно придерживался собственной видукльской орфографии. И впрямь упрямый — как настоящий жемайт. Он переживал, что изданная на его средства книжка «Viduklės krasztas» не пользуется успехом: он носил её по книжным магазинам, но никто не покупал. Видимо, из-за странной видукльской орфографии. Однако он был убеждён, что именно такова подлинная орфография. Даря «Viduklės krasztas», он делал надпись: «Raszau taip, kaip turietu buti lietuviszkai raszoma» (LA), «Pagal mana supratima, mano raszmo turietu buti visuotinai priimtas» (Juškevičius 1995: 112). Свою орфографию он предлагал и комиссии по реформе литовской орфографии. В письме К. Буге он доказывает, что «все наши науки (здесь имеются в виду науки о языке — B.P.) всё ещё безъязыки, пока литовский язык в науке о языке не исправлен на основе одного, самого чистого из всех, живого литовского говора» (LNBRS: 7).

234

В начале XIX века С. Валюнас в стихотворном письме предостерёг Д. Пошку, чтобы тот, составляя словарь, не считал видукльский говор эталоном нашего языка:

Не надейся, /.../

Что Видукле названа внутренними жемайтами, что и язык этой одной стороны не испорчен (Valiūnas 1976: 207).

Спустя сто лет Ю. Миляускасу могли написать не одно подобное письмо. Только он, без сомнения, не дождался бы никакого отклика. В этом отношении Ю. Миляускас был убеждён в своей правоте.

ЛИТЕРАТУРА И ИСТОЧНИКИ

A u š r a – Auszra. Laikrasztis iszleidžiamas Lietuvos milėtųjų. Tilžėje, 1883, Nr. 4.

Б и р ж и ш к а В. 1937: «Раслиавос пацтас» 1883 г. – Mūsų senovė 2, № 1(6), Каунас.

J o n i k a s P. 1938: Juozo Miliauskio gramatikos prakalba. – Mūsų senovė 2. Nr. 3(8), Kaunas.

J o n i k a s P. 1972: Lietuvių bendrinės rašomosios kalbos kūrimasis antroje XIX a. pusėje, Čikaga: Ped. Lituanistikos institutas.

J u š k e v i č i u s E. 1995: Aušrininkų palikimas Kauno technologijos universiteto bibliotekoje. – Knygotyra 22(29), Kaunas.

K r u o p a s J. 1974: J. Miliauskio (Miglovaros) leksikografiniai darbai. – Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai. A serija 3 (48).

K r u o p a s J. 1975: J. Miliauskio (Miglovaros) leksikografiniai darbai. – Lietuvos TSR Mokslų akademijos darbai. A serija 1 (50).

К у б и л ю с В. 1982: Лирика литовцев XX века, Вильнюс: Vaga.

LA – Lietuvos aidas, 18 марта 1933 г.

LMABRS – Отдел рукописей библиотеки Академии наук Литвы, F 267 – 694.

LNBRS – Отдел рукописей Национальной библиотеки Литвы имени М. Мажвидаса, KB 22–104.

М и г л о в а р а Ю. 1884: Rasztai, Įvairės eilas. Pirmas pluukštas, Тильзит.

В а л ю н а с С. 1976: На берегу моря, Вильнюс: Vaga.

VUBRS – Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F D 902.

VUBRS₁ – Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F D904.

VUBRS₂ – Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F 1 F192.

VUBRS₃ – Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F1 D1074 (Разные учения).

VUBRS₄ — Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F1 D1074 (Ошибки литовского языка и письма).

VUBRS₅ — Отдел рукописей библиотеки Вильнюсского университета, F1 D1074 (Все наши песни).

Ю. Миляускас-Мигловара О ЛИТОВСКИХ ДИАЛЕКТАХ

Краткое содержание

Соображения Ю. Миляускаса о литовских диалектах изложены главным образом в его рукописях. Он выделяет девять литовских диалектов: Видукле, Шяуляй, Мариямполе, Тильзит, Кретинга, Тельшяй, Паневежис, Аникщяй, Мяркине, однако не приводит их языковых характеристик и не определяет их географических границ. Ю. Миляускас отмечает, что каждый из этих диалектов делится на поддиалекты, но не перечисляет их. Когда возник вопрос о выборе одного

235

диалекта в качестве основы литовского письменного языка, западноаукштайтский диалект, несомненно, считался наиболее подходящим для этой цели. Однако, вопреки этому мнению, Ю. Миляускас настаивал на том, что в письменности следует использовать только видукленский диалект, и обосновывал свои доводы фактами.

Ю. Миляускас полагал, что в годы независимости Литвы положение литовского языка стало ещё хуже, а главной причиной этого было неприятие видукленского диалекта как в научных исследованиях, так и в практическом употреблении. Единственным выходом из такого ненормального положения было возвращение к видукленскому диалекту, на котором, по его мнению, были написаны наши первые тексты.

236