ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI XLII (2000)

Axel HOLVOET

Lietuvių kalbos institutas, Vilnius

ЛИТОВСКИЙ DATIVUS CUM INFINITIVO И ЛАТЫШСКИЕ ИНФИНИТИВНЫЕ ОТНОСИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ

В статье рассматривается развитие некоторых инфинитивных конструкций литовского и латышского языков, особенно с учетом литовской конструкции dativus cum infinitivo и ее генетических соответствий в латышском языке¹.

В литовском языке употребляются два варианта конструкции dativus cum infinitivo, выражающей предназначение объекта: в одном случае существительное в дательном падеже выполняет функцию объекта, например, nupirkau arklį laukams arti, в другом — функцию субъекта, например, įpyliau pieno šuniukams užlakti (примеры по Витаутасу Амбразасу 1995). Однако эти варианты восходят к одной конструкции. По-видимому, dativus cum infinitivo возникла в то время, когда инфинитив еще был именной формой, вероятнее всего дательным падежом названия действия [nomen actionis]², поэтому ее можно определить как «двойной дательный падеж цели (назначения), зависящий от ядра предложения» (Ambrazas 1995: 79). Следовательно, лишь позднее, по мере превращения инфинитива в чисто глагольную форму, могла возникнуть вторичная связь между инфинитивом и существительным — как между предикатом и зависящим от него объектом или субъектом. Теперь, когда инфинитив утратил свой первоначальный именной характер, уже можно говорить о функции объекта или субъекта, которую существительное выполняет по отношению к инфинитиву. Изменение природы инфинитива может создавать условия для дальнейшего развития конструкции dativus cum infinitivo и в конечном счете для ее исчезновения. Именно такой процесс произошел в славянских языках, где dativus cum infinitivo засвидетельствована, но теперь нигде не употребляется (свидетельства из старославянского и старочешского языков и литературу цитирует Ambrazas 1995: 83).

В латышском языке соответствия имеются только для второго из упомянутых вариантов: как реликтовое явление засвидетельствована dativus cum infinitivo, в которой дательный падеж выполняет функцию субъекта инфинитива (см. Endzelīns 1951: 990):

lai paliek galotnīte putniņiem uzmesties

«чтобы осталась верхушка, на которую могли бы сесть птички».

¹ Автор благодарен профессору Витаутасу Амбразасу, любезно согласившемуся прочитать и прокомментировать первую редакцию этой статьи. За неточности и ошибки, оставшиеся в статье, отвечает только автор.

² Ср. Stang (1966: 447–448), Ambrazas (1995: 74–75).

105

По-видимому, в латышском литературном языке и большинстве латышских диалектов первый вариант с дательным падежом объекта не имеет соответствий³.

Упомянутое предложение засвидетельствовано также с относительным местоимением kur перед инфинитивной конструкцией (см. Endzēlins 1951: 990):

lai paliek galotnīte, kur putnam uzmesties «чтобы осталась верхушка, на которую птица могла бы сесть | где птица могла бы сесть».

Таким образом образуется инфинитивное относительное предложение — синтаксический тип, весьма характерный для латышского языка, но почти неизвестный в литовском. Точнее говоря, в литовском языке (как и в славянских языках) употребляется лишь один его вариант, в котором относительное предложение зависит от формально не выраженного субъекта экзистенциального предложения (например, здесь есть | нет чего поесть) или от формально не выраженного объекта посессивной конструкции с глаголом иметь (например, имею | не имею чего поесть); об этих конструкциях см. Ambrazas и др. 1994: 670. Соответствия этому варианту встречаются уже в старославянском и современных славянских языках, ср. ст.-сл. ne imatъ česo ěsti, л. (nie) mają co jeść и т. п. В латышском такие относительные предложения могут также определять существительные, например, Es paņēmu grāmatas, ko lasīt atpūtas laikā «Я взял книги почитать (| чтобы читать) во время отдыха». Такие инфинитивные относительные предложения отличаются от обычных относительных предложений (в которых функцию сказуемого выполняет личная форма глагола) тем, что они выражают не реальное состояние, связанное с обозначаемым определяемым существительным объектом (например, Grāmatas, ko es lasu «Книги, которые я читаю»), а лишь возможность, связанную с этим объектом, его предназначение (Grāmatas, ko lasīt «книги для чтения, книги, которые можно читать»).

Поскольку латышские инфинитивные относительные предложения не имеют соответствий ни в литовском, ни в славянских языках, можно предположить, что они являются новообразованием этого языка. Очевидно, что по своей функции они очень близки конструкции дательного падежа с инфинитивом. Обеим конструкциям свойственна промежуточная функция между определением и обстоятельством цели. Витаутас Амбразас пишет о конструкции дательного падежа с инфинитивом, что она лишь изредка выполняет чистую определительную функцию (например, в таких предложениях, как Этот топор для рубки дров совсем затупился), а обычно она «связана с глаголом и управляемым им существительным или местоимением», например, Привёз колья, чтобы поставить забор (Ambrazas 1995: 77), следовательно, её функция близка функции обстоятельства цели. Латышские инфинитивные относительные предложения, будучи относительными (определительными) предложениями, формально связаны с существительным, но могут пониматься и как обстоятельственные предложения, ср.: paņēmu grāmatas, ko lasīt atpūtas laikā | paņēmu grāmatas, lai tās lasītu

Согласно сведениям, предоставленным Лидией Лейкумой, конструкции dativus cum infinitivo с дательным падежом в функции объекта имеются также в латгальских диалектах. Пока не опубликованы данные о характере и распространённости этой конструкции в латгальских диалектах, трудно оценить их значение для интерпретации развития конструкции dativus cum infinitivo в латышском языке.

106

atpūtas laika. Латышские инфинитивные относительные предложения относятся к типу предложений, которые Ф. Р. Палмер (Palmer 1986: 178–179) называет «относительными предложениями цели» (relative purpose clauses). В предложениях этого типа, занимающих промежуточное положение между определительными (относительными) предложениями и адвербиальными предложениями цели, употребляются формы глагола, характерные для адвербиальных предложений цели: чаще всего это инфинитив, но встречаются также конъюнктив или перифрастические конструкции с оптативным значением⁴.

Между конструкцией дательного падежа с инфинитивом и латышскими инфинитивными относительными предложениями имеются и различия: в первом случае дательный падеж может обозначать только агента или объект действия, тогда как во втором подобных ограничений нет.

Поскольку инфинитивные относительные предложения, зависящие от невыраженного субъекта экзистенциальной конструкции (предложения типа есть что поесть), засвидетельствованы в литовском и славянских языках, возможно, что такие предложения в латышском языке получили более широкое распространение и стали употребляться также для определения существительных. Однако в этом случае инфинитивные относительные предложения должны были вытеснить другие, более старые конструкции, и вполне вероятно, что их стали употреблять именно вместо инфинитивных конструкций.

Субъект действия инфинитива в латышских инфинитивных относительных предложениях, если он выражен формально, всегда стоит в дательном падеже, как и в любом другом инфинитивном предложении. Поэтому инфинитив с дательным падежом заменяется инфинитивным относительным предложением без дополнительных морфосинтаксических изменений: достаточно вставить перед инфинитивом относительное местоимение или наречие (galotnīte putnam uzmesties → galotnīte kur putnam uzmesties). В тех случаях, когда дательный падеж выполняет функцию объекта, различие между обеими конструкциями заметнее, поскольку объект инфинитива в инфинитивном относительном предложении выражается не дательным, а винительным падежом:

Nopirku zirgu, ar ko laukus art.

Латышские инфинитивные относительные предложения, должно быть, являются довольно древним явлением, поскольку они, вероятно, лежат и в основе структуры современного дебитива. Как известно, дебитив восходит к сложному предложению с относительным предложением, а префикс дебитива jā- (в некоторых диалектах ju-, восходящий к исходной форме винительного или творительного падежа *juo) представляет собой след относительного местоимения. Конструкция lauks ir jāar должна была возникнуть из

⁴ В латинском языке здесь употреблялся конъюнктив, например, Scribebat... orationes, quas alii dicerent «Писал речи, которые могли произносить другие» (Цицерон, Brutus, см. Palmer 1986: 178). В современном латышском языке в относительных предложениях цели наряду с инфинитивом употребляется и изъявительное наклонение с частицей lai, часто рассматриваемой как заменитель повелительного наклонения 3-го лица, например, nolēma iecelt kasieri, kas lai to naudu uzglabātu (А. Деглавс) «решили назначить кассира, чтобы он хранил эти деньги». Распределение инфинитива и конструкций с lai в латышских относительных предложениях цели не изучено.

107

предшествующей структуры *ir lauks juo art, где *juo соответствует современному относительному местоимению kuo. Правда, в современном языке приставка ją- присоединяется не к форме инфинитива (за исключением формы jabūt «нужно быть», которая образована именно от инфинитива), а к форме 3-го лица настоящего времени. Не все исследователи согласны с выдвинутой Прелльвицем и Эндзелином мыслью о том, что форма 3-го лица заняла здесь место прежнего инфинитива. Мюленбах (Mühlenbach 1907: 322) полагал, что приставка дебитива с самого начала присоединялась к форме 3-го лица, употреблявшейся в безличном значении, и man (ir) jubrauc истолковывал как «у меня есть, на чем ездить». По-видимому, и Френкель был склонен считать форму 3-го лица исходной основой дебитива, поскольку он сопоставляет латышский дебитив с встречающимися в литовских диалектах конструкциями с формой 3-го лица вместо инфинитива, такими как jam nebebus, kas ėda «er wird nichts mehr zu fressen haben, jam nebebus ko ėsti» (Fraenkel 1928); из этого можно заключить, что он усматривал между ними генетическую связь. Однако пока не доказано, что упомянутые конструкции литовских диалектов являются древними. Из диалектов Виленского края Френкель также приводит конструкцию nėr kam ažtaria rūsičios žadėlios «nicht einer ist da, der... für mich Fürsprache einlegen könnte bei zornigen Worten» (Fraenkel 1936); сходная конструкция приведена и в «Грамматике современного литовского языка»: Nėr kam turgun važiuoja (Ambrazas ir kt. 1994: 671). Употребление дательного падежа здесь понятно лишь в том случае, если согласиться, что форма 3-го лица заняла место инфинитива: nėra kam turgun važiuoti, nėra kam užtarti. Форма 3-го лица, вероятно, закрепилась здесь потому, что употреблялась в конструкциях, где относительное местоимение обозначало деятеля, например nėra kas dirba «non est, qui laboret» (ср. Ambrazas ir kt. 1994: 671). Таким образом, упомянутые литовские конструкции не являются достаточным основанием для того, чтобы отвергнуть выдвинутую Прелльвицем и Эндзелином мысль о том, что приставка дебитива jā- первоначально присоединялась к инфинитиву, хотя, по-видимому, сам Эндзелин позднее отказался от своего прежнего мнения, вероятно под влиянием Френкеля (см. Endzelīns 1951: 885–886; автор здесь не повторяет прежнее мнение, зато цитирует приведенные Френкелем конструкции из литовских диалектов).

Причины замены инфинитива формой 3-го лица в латышском дебитиве до сих пор не объяснены. Возможно, причины этой замены были сходны с теми, которые обусловили включение формы 3-го лица в упомянутые конструкции литовского языка, однако некоторые аргументы этому противоречат. Как уже отмечалось, литовские конструкции nėra kam turgun važiuoja, nėra kam užtaria должны были возникнуть под влиянием таких конструкций, в которых относительное местоимение обозначало деятеля (например, nėra kas dirba), а такие конструкции не могли повлиять на дальнейшее развитие дебитива, поскольку ими не обоснован ни один вариант дебитива. Во-первых, как показывают формы приставки (*juo, *jā), дебитив возник из конструкций с винительным, творительным или родительным падежом в относительном предложении; следов именительного или дательного падежа (соответствующих сходным формам в литовских конструкциях nėra kam užtarti / nėra kas užtaria) здесь не обнаруживается. Во-вторых, возникновению особой литовской диалектной конструкции jam nebebus, kas ėda могло способствовать еще вполне живое в литовском языке явление...

108

употребления именительного падежа объекта: употребление именительного kas здесь, вероятно, следует сопоставить с конструкциями типа kas reikia daryti, kas buvo daryti (см. Ambrazas 1995: 91–93). Такой именительный падеж объекта мог возникнуть в относительных предложениях с инфинитивом (nėra kas ėsti = nėra ką / ko ėsti), в которые позднее была включена форма 3-го лица (nėra kas ėda ‘nėra ko ėsti’). В латышском языке такое влияние именительного падежа объекта представляется маловероятным. С другой стороны, гипотезу о том, что исходной основой дебитива было именно относительное предложение с инфинитивом, можно подкрепить несколькими аргументами: 1) реликтовой формой jabūt⁵; 2) тем, что и сейчас в латышском языке употребляются инфинитивные относительные предложения, которые могут быть непосредственно связаны с исходными, реликтово сохранившимися в составе дебитива, только основа относительного местоимения *yo- была заменена основой местоимения *kʷo-; 3) тем, что для относительных предложений цели, к которым относятся рассматриваемые здесь относительные предложения, характернее употребление не изъявительного наклонения, а других форм глагола⁶; 4) тем, что в некоторых случаях относительные предложения цели с инфинитивом засвидетельствованы как в литовском, так и в славянских языках.

Если мнение Прелльвица и Эндзелина о том, что инфинитивная конструкция послужила основой латышского дебитива, верно, то можно предположить, что латышские инфинитивные относительные предложения — явление достаточно древнее, восходящее к доисторическому периоду развития этого языка. На это указывает архаичное употребление основы местоимения *yo- в значении относительного местоимения вместо более поздней *kʷo-⁷, сохранившееся в дебитиве в виде реликта. Однако в балтийском праязыке их, вероятно, еще не было: там инфинитив...

⁵ Таких реликтовых форм могло бы быть больше, однако, поскольку в старых латышских текстах много морфологических ошибок, их интерпретация останется спорной. Неясны, например, употребленные Эльгером формы daudze man no jums iarunat und iatēsōt (Evangelia et epistolae 19r), если рядом встречается и mums nenek wairak iarunna (ibid. 12r, žr. Evangelien und Episteln ins Lettische übersetzt von Georg Elger... Bd. 1. Texte, hrsg. von Kārlis Draviņš, Lund 1961).

⁶ В. Амбразас также упоминает конструкции с причастием настоящего времени, которые он правильно сопоставляет с dativus cum infinitivo и с латышскими конструкциями, от которых произошел дебитив: nebuvo kas bedirbęs, nėra kas valgą (см. Ambrazas 1990: 115–116). В целом употребление причастий в относительных предложениях можно считать архаичным явлением, унаследованным от праязыка (ср. Ambrazas 1989; 1990: 121–122), поэтому a priori представляется не вполне вероятным, что причастия проникли в упомянутые конструкции недавно, заняв место инфинитива. Скорее можно было бы ожидать замены причастий другими формами, а не их дальнейшего распространения. Тем не менее именительный падеж объекта в причастной конструкции nėra kas valgo «некому есть» вероятно, связан с первоначальным употреблением инфинитива вместо более позднего причастия, поскольку его трудно объяснить иначе, чем как nominativus cum infinitivo. В тех случаях, когда относительное местоимение выполняет функцию подлежащего (nebuvo kas bedirbęs), употребление причастия выглядит архаизмом. При включении формы 3-го лица вместо причастий аналогичный процесс мог происходить в то же время и в инфинитивных относительных предложениях.

⁷ Хотя взаимосвязь основы относительного местоимения *yelo- и основы указательного местоимения *i- в балтийских языках не вполне ясна (см. Brugmann 1911: 331, 347–348, Stang 1966: 233–234), нет сомнений в том, что относительное употребление основы *ye/o- унаследовано от праязыка, поэтому архаичность употребления основы местоимения, сохранившейся в дебитиве, не вызывает сомнений. А. Росинас (1975: 169) отрицает относительное употребление местоимения jis, ji (которое он не отличает от относительного *ye/o-) в балтийском праязыке, но не учитывает происхождение латышского дебитива.

109

вероятнее всего, ещё была формой номинального характера. Именно литовское dativus cum infinitivo свидетельствует об исходном номинальном характере инфинитива.

Упомянутый структурный тип *ir lauks juo art со временем приобрёл модальное значение: в современном языке lauks ir jaur буквально означает «нужно пахать поле». Однако в некоторых диалектах первоначальное значение этих конструкций отчасти сохранилось; это иллюстрирует упомянутый выше вариант предложения с дебитивом вместо инфинитива (см. Endzelīns 1901: 73 = 1971: 149–150):

lai stāvēja virsūnīte putniņiem jāuzmetas.

Labai įdomus yra Mühlenbacho (1907: 316–317) iš Vietalvos tarmės cituojami panašaus debityvo vartojimo pavyzdžiai. Šioje tarmėje įvyko dviejų debityvo variantų diferenciacija: vienas iš jų, su priešdėlio forma jā-, turi dabartinės latvių bendrinės kalbos debityvo modalinę funkciją:

man nau jābrauc ‘я не должен ехать’.

Второй вариант, с формой префикса ju-, сохранил первоначальную функцию инфинитивного относительного предложения. В примерах, цитируемых Мюленбахом, префикс ju- выполняет функцию инструменталиса:

man nau jābrauc ‘мне не на чем ехать’; brāl’am nau zirga jūecē ‘у брата нет лошади, чтобы боронить’; ienas ūdeni jumazgājas ‘принеси воды для мытья’; būtu mums bijs pūlvers jušain ‘если бы у нас был порох, чтобы стрелять’.

Такую функцию допускает и форма префикса, поскольку префикс ju-, сокращённый в проклитической позиции из *juo, можно считать либо аккузативом, либо инструменталисом (о форме аккузатива *juo, формально соответствующей литовской форме женского рода ją, см. Stang 1966: 437, Endzelīns 1951: 518). Среди примеров, цитируемых Мюленбахом, нет таких, в которых префикс ju- понимался бы как аккузатив, — возможно, потому, что аккузатив объекта был вытеснен генитивом, проникшим из отрицательных конструкций (обобщение формы префикса jā- ср. в статье Holvoet, сданной в печать). Именно вариант с относительным местоимением в функции объекта стал основой дебитива как модальной конструкции: об этом свидетельствует и пример из диалекта Виеталвы man nau jābrauc «я не должен ехать». В этом варианте модальное значение со временем вытеснило исходное, ещё сохранявшееся в конструкции старых латышских текстов teems ne bij ja-ehd «им нечего было есть» (Библия Глюка, Евангелие от Марка VIII.1, см. Mühlenbach 1907: 319). Первоначальное значение сохранил засвидетельствованный в диалекте Виеталвы вариант с инструменталисом местоимения, позднее превратившимся в префикс *juo- > ju-. Именно этот вариант можно сопоставить с литовским вариантом dativus cum infinitivo, в котором датив обозначает

110

объект глагола. Поскольку префикс *juo- > ju- здесь является инструменталисом, а не аккузативом объекта, позиция объекта при этом адноминальном дебитиве остаётся свободной, и её может занимать аккузатив существительного:

panām kač pavadu zirgu jusapin ‘возьми хоть повод, чтобы им запутать лошадь’ liet. pasimk nors pavadį arkliui supančioti.

Panašų pavyzdį (iš dainos teksto) cituoja Endzelynas (1901: 73 =1971: 149; 1951: 973) iš kitų tarmių (čia apibendrinta priešdėlio forma jā-):

devu savu kamelinu ruožu dārzu jāecē liet. daviau savo arklei rožių sodui akėti; lai stāv [nauda]... guovi jānopeŗk liet. tegu būna pinigų karvei nusipirkti.

Подобные дебитивы с префиксом jā- в значении инструменталиса засвидетельствованы и в текстах старого латышского языка, например в «Евангелиях и посланиях» Эльгера:

vnd kad tems ne by iamākla, abbems pedewwe ‘non habentibus illis, unde redderent, donavit utrisque’ (64v = Lk 7, 42).

Весьма вероятно, что именно конструкции с инструменталисом относительного местоимения первоначально были одним из основных вариантов инфинитивных относительных предложений; этим и объясняется их грамматикализация, то есть возникновение грамматической формы, особенно агглютинативного характера, при сращении местоимения и глагола. Этот тип, вероятно, генетически соотносится с литовским dativus cum infinitivo. Обе конструкции восходят к праязыковым конструкциям с инфинитивом в значении цели (назначения), которые в латышском языке были заменены посредством вставки инструменталиса относительного местоимения. Литовской конструкции с чистым целевым инфинитивом (без субъекта или объекта) в диалекте Виеталвы соответствует дебитив с префиксом ju-: брату нечем пахать = *brāl’am nav zirga juo ecēt > brāl’am nau zirga juecē. Праязыковая инфинитивная конструкция здесь была заменена посредством вставки относительного местоимения; как и в конструкциях с существительным в функции субъекта инфинитива, больше ничего менять не требовалось. Литовскому инфинитиву с дативом в функции объекта соответствует вариант дебитива ju- из диалекта Виеталвы с аккузативом объекта: возьми поводья, чтобы стреножить коня = *paņem pavadu zirgu juo sapīt > paņem pavadu zirgu jusapin. Здесь нужно было не только вставить местоимение, но и изменить падеж, поскольку существительное стало объектом инфинитива в относительном предложении. Очевидно, отсутствие в латышском языке конструкции dativus cum infinitivo с объектом в дативе связано именно с этим процессом; неясно лишь, на какой его стадии был введён аккузатив объекта. Возможны два объяснения: 1) аккузатив объекта был введён в инфинитивные относительные предложения и только

111

затем инфинитивные относительные предложения вытеснили старую конструкцию dativus cum infinitivo (связь между возникновением инфинитивных относительных предложений и исчезновением dativus cum infinitivo в данном случае была бы косвенной); или 2) относительное местоимение было включено непосредственно в конструкцию dativus cum infinitivo, а лишь затем дательный падеж был заменён винительным. В пользу этого последнего предположения говорит положение вставленного местоимения: в конструкциях с объектом местоимение, по-видимому, могло сливаться с глаголом только в том случае, если первоначальный порядок слов был *panem pavadu zirgu juo sapīt, а не *panem pavadu juo zirgu sapīt. Если засвидетельствованный в приведённых выше примерах порядок слов не случаен и объект (zirgu, ruožu dārzu, guovi) всегда стоял перед комплексом местоимения и инфинитива, то позднейший объект инфинитива первоначально объектом не был, а зависел от того же существительного, с которым до вставки местоимения непосредственно (в качестве дательного цели или назначения) связывался и инфинитив. В таком случае свою нынешнюю падежную форму (винительный падеж) он мог получить лишь позднее, после возникновения инфинитивного относительного предложения, а первоначальная падежная форма должна была быть иной: вероятнее всего, это был дательный падеж. Это означает, что конструкция panem pavadu zirgu jusapin могла возникнуть непосредственно из конструкции dativus cum infinitivo.

То, что оба варианта dativus cum infinitivo должны были существовать уже в прабалтийском языке, а позднее в латышском были заменены другими конструкциями, с учётом данных литовского и славянских языков представляется a priori вероятным. По-видимому, и данные самого латышского языка позволяют проследить следы этой конструкции в развитии инфинитивных конструкций латышского языка.

Получено 1999 05 25

LITERATŪRA

A m b r a z a s V. 1989: Baltic languages and the reconstruction of the Indo-European complex sentence. – General Linguistics 29, 52–59.

A m b r a z a s V. 1990: Sravnitel’nyj sintaksis pričastij baltijskich jazykov / Vergleichende Syntax der baltischen Sprachen, Vilnius: Mokslas.

A m b r a z a s V. 1995: Lietuvių kalbos bendraties konstrukcijų raida. – Lietuvių kalbotyros klausi- mai 33, 74–109.

A m b r a z a s V. ir kt. 1994: Dabartinės lietuvių kalbos gramatika, Vilnius: Mokslo ir enciklopedijų leidykla.

B r u g m a n n K. 1911: Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, Bd. II, 2. T., Strassburg: Karl J. Trübner.

E n d z e l ī n s [Endzelin] J. 1901/1971: Ursprung und Gebrauch des lettischen D जैbitivs. – Be- zenbergers Beiträge 26, 66–74. (Perspausdinta: idem, Darbu izlase 1, Rīga: Zinātne, 143–150.)

E n d z e l ī n s [Endzelin] J. 1905/1971: Zur Entstehung des lettischen D जैbitivs. – Bezenbergers Beiträge 29, 320–321. (Perspausdinta: idem, Darbu izlase 1, Rīga: Zinātne, 288–289.)

E n d z e l ī n s J. 1951: Latviešu valodas gramatika, Rīga: Latvijas Valsts izdevniecība.

112

Fraenkel E. 1928: Litauische Beiträge. – Indogermanische Forschungen 46, 44–57.

Fraenkel E. 1936: Der Stand der Erforschung des im Wilnagebiete gesprochenen Litauischen. – Balticoslava 2, 14–107.

Holvoet A. (atiduota spaudai) On the rise and grammaticalisation of the Latvian debitive. – Linguistica Baltica.

Mühlenbach [Mjulenbachъ] K. 1907: O debitivė. – Izvĕstija Otdĕlenija russkago jazyka i slovesnosti Imperatorskoj Akademii Nauk 12/3, 313–333.

Palmer F. R. 1986: Mood and modality, Cambridge: University Press.

Prellwitz W. 1904: Zur Entstehung des lettischen Debitivs. – Bezenbergers Beiträge 28, 319.

Rosinas A. 1975: Ar baltų *i-, *io- resp. *i, *iā- kamienai buvo reliatyviniai? – Baltistica 11 (2), 165–170.

Stang Chr. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo etc.: Universitet-sforlaget.

THE LITHUANIAN DATIVUS CUM INFINITIVO AND THE LATVIAN NON-FINITE RELATIVE CLAUSES

Summary

The dativus cum infinitivo, an archaic infinitive construction which probably arose from a double dative of purpose (the dative being originally the dative of a verbal noun), is well retained in Lithuanian but has hardly left any traces in Latvian. Of the two varieties attested in Lithuanian, with the dative as subject of the infinitive (įpyliau pieno šuniukams užlaki ‘I poured out some milk for the dogs to lap’) and with the dative as its object (nupirkau arklių laukams arti ‘I bought a horse to plough the fields with’) only the former is vestigially attested in Latvian. In the paper an attempt is made to bring this fact in connection with the development of non-finite relative clauses in Latvian. In Lithuanian (as in Slavonic) the occurrence of such clauses is restricted to but a few types, and in Latvian their scope was probably extended as relative pronouns were inserted in constructions with infinitives expressing purpose. In reconstructing this process, evidence may be drawn from some dialectal varieties of the debitive, which, in a fossilised shape, represents an original non-finite relative clause type with the relative pronominal stem *ye/o-. In the dialect of Vietalva an adnominal variety of the debitive with the prefix ju- (an original instrumental) is attested, in which an object may occur (paņam kač pavadu zirgu jusapin ‘take with you a lead to shackle the horse with’). This seems to correspond exactly to the Lithuanian dativus cum infinitivo with the dative as an object (pasimk pavadį arkliui supančioti), not only functionally, but also genetically. Though the original dative was replaced with an accusative as the original infinitival construction developed into an infinitival relative clause, a direct connection with the dativus cum infinitivo is suggested, among other things, by word order, as the incorporation of the relative pronoun into the verbal forms (*juo sapīt > jusapin) suggests an original word order *paņem pavadu zirgu juo sapīt, where the second noun, before being reinterpreted as an object in the relative clause, must have been in adnominal position, and must therefore have been in the dative rather than in the accusative.

113