ACTA LINGUISTICA LITHUANICA

XLVI (2002), 213 – 222

ОБЗОР НОВЫХ РАБОТ

Обзор недавних публикаций

LITHUANIAN LINGUISTICS 1998–2002: STUDIES PUBLISHED OUTSIDE LITHUANIA

Прежде всего следует упомянуть сборники статей, посвящённые В. Н. Топорову (Nikolaeva 1998), Ю. В. Откупщикову (Zajcev 1999), В. В. Иванову (Osipova 2000), Ю. С. Степанову (Kub rjakova 2001) и М. Хасюку (Marcinkiewicz, Osipowski 2001), — всем им хорошо известным авторитетам в области балтийского языкознания. В действительности статьи в этих сборниках посвящены не только балтийской тематике, что отражает широту научных интересов тех, кому они посвящены (к сожалению, сборники в честь Топорова и Степанова не содержат библиографии их работ¹). Краткий обзор исследований Степанова в области литуанистики (глагольная система и категории вида и залога, синтаксическая структура и противопоставление одушевлённых и неодушевлённых объектов и глаголов, акцентологические исследования) представлен В. А. Родионовым (2001).

Недавно Откупщиков подготовил два сборника ранее опубликованных статей, значительная часть которых посвящена проблеме балто-славянского единства (Otkupščikov 2001a: 294–366), а также балтийской (особенно литовской) и славянской этимологии (Otkupščikov 2001b: 81–239). Важные переиздания вышли также в польской серии Baltica Varsoviensia под редакцией Войцеха Смоциньского: сборник статей Тамары Бух (1998) и сборник публикаций редактора о литовском языке (Smoczyński 2001).

Важным событием в российской балтологии стало издание русского перевода фундаментальной монографии П. У. Дини о балтийских языках (Dini 2002; перевод с итальянского оригинала выполнила А. В. Топорова, общее редактирование книги осуществил В. Н. Топоров). Книга Дини была переведена на литовский и латышский языки ещё в 2000 году, но русский стал первым крупным языком, на который её перевели. К сожалению, русское издание полностью игнорирует многочисленные улучшения, внесённые редакторами литовского и латышского изданий. В этом отношении русский перевод следует считать шагом назад по сравнению с балтийскими изданиями. Важную часть книг такого энциклопедического характера составляют указатели, позволяющие читателю пользоваться ими как справочниками. Поэтому можно ожидать, что издатели добавят хотя бы предметный и словесный указатели. В данном случае поражает, что отсутствует даже именной указатель итальянского издания. В результате столь безразличного отношения к книге, принадлежащей к классике балтийской филологии, специалист по балтийской филологии вряд ли сочтёт русское издание превзошедшим

¹ Библиография В. В. Иванова также не включена в посвящённый ему сборник. Её можно найти в Ivanov (1998: 813–909); библиографию Ю. С. Степанова см. в Logunov, ed. (2000).

214 | ALEKSEY ANDRONOV, RICK DERKSEN

литовское издание. У книги есть и некоторые технические недостатки. Помимо многочисленных опечаток, особенно раздражает частое употребление необычных символов для обозначения литовских носовых букв. Разделение библиографии на латинскую и кириллическую части привело к дублированию некоторых записей (например, Мажюлис 1974b (с. 472) и Mažiulis 1974b (с. 513) относятся к одной и той же работе). И наконец, клеевое переплётное скрепление долго не прослужит.

Ещё одно заслуживающее упоминания издание общего характера — энциклопедия языков Российской Федерации и сопредельных государств, первый том которой содержит статью В. Н. Топорова о балтийских языках (Toporov 2001). Во втором томе представлены краткие очерки литовского (Bulygina 2001) и латышского (Blinkena 2001) языков. Однако эти очерки плохо согласованы между собой. К сожалению, во всех балтологических публикациях много опечаток². Следует также отметить, что статья о литовском языке, написанная покойной Т. В. Булыгиной, известным специалистом по литовской грамматике, очевидно, была подготовлена значительно раньше. Хотя в ней упоминаются изменения языковой ситуации после восстановления независимости в 1991 году, библиография не выходит за пределы 1986 года (14-й том академического словаря литовского языка), а значит, в ней ничего не говорится об академических грамматиках 1994 и 1997 годов и упоминаются лишь старые (относящиеся к пятидесятым годам!) издания русско-литовских и литовско-русских словарей, что особенно странно для энциклопедии, предназначенной для русских³.

Эссе Т. В. Булыгиной можно назвать хорошим примером описания литовского языка с точки зрения общего языкознания и типологии языков. Важное достоинство этого исследования состоит в том, что оно не просто излагает традиционные взгляды, а отражает личные идеи автора, которые вместо того, чтобы быть разбросанными по отдельным публикациям, собраны теперь в одном месте. Некоторые из них вошли в академическую грамматику В. Амбразаса, однако другим идеям литовское научное сообщество уделило меньше внимания, и о них стоит упомянуть здесь.

Литовские pluralia tantum рассматриваются как имеющие два омонимичных набора форм единственного и множественного числа (Bulygina 2001: 248), то есть аналогично подходу А. А. Зализняка (1967: 57–61, 75–80) к русскому языку (ср. Bulygina 1970: 16–17). Семантически эта интерпретация верна, однако если в русском языке её подтверждают некоторые формальные особенности согласования (7-й класс согласования у Зализняка 1967, что приводит к постулированию четвёртого рода), то в литовском языке всё не столь однозначно: проблем, связанных с родом, нет, поэтому формально интерпретацию Булыгиной поддерживает лишь употребление мультипликативных числительных (исчезающее в разговорной речи).

Для обсуждения грамматического статуса так называемой формы среднего рода прилагательного интересна интерпретация сравнительного суффикса как имеющего два алломорфа (-jau в безличной предикативной форме (ср. превосходную степень -iausia) и -esn- перед падежными окончаниями (Bulygina 2001: 250; ср. Bulygina 1970: 35–36).

² В библиографии это приводит к некоторым ошибкам: «Fraenkel E. <вместо Endzelīns J.> Darbu izlase. 1–4. Rīga, 1971–1982» (Toporov 2001: 154), «Серейскис Б. Грамматика литовского языка. Вильнюс, 1985» —?! (Bulygina 2001: 258).

³ Очерк латышского языка, составленный А. Блинкеной, хотя и несколько старомоден и полностью традиционен, не настолько стар — его датировку можно определить довольно точно: после завершения работы над «Словарём современного латышского литературного языка» (1996), но до появления периодического издания Linguistica Lettica (1997).

NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA

215

В рассматриваемой публикации не приводится никаких аргументов в пользу специфического членения именных окончаний на «предокончание» и собственно окончание (yr-a-ms) (Bulygina 2001: 249). Эта интерпретация впервые была предложена и подробно обсуждалась в Bulygina (1970: 18–23). Она сближает морфологическую структуру именных окончаний с глагольной системой, если считать, что в последней гласные основы являются морфемами настоящего и прошедшего времени (равно как -si- для будущего времени и -davo- для многократного прошедшего времени), а к ним добавляется уникальная парадигма личных окончаний, причем различия между спряжениями объясняются морфонологическими чередованиями (Bulygina 2001: 253; 1977: 268–269; ср. Ambrazas 1985: 263).

In Bulygina 2001: 252, it is claimed that interrogative-relative and indefinite pronouns show no opposition between animate and inanimate gender, thus abandoning the author’s former idea of splitting these pronouns in two, e. g. animate kas¹ (possessive genitive kieno, non-possessive genitive ko) and inanimate kas² (both possessive and non-possessive genitives ko), cf. kieno čia būta: ko čia būta (Bulygina 1985: 134). This former interpretation, however, seemed promising.

Интересную проблему для формального описания литовского спряжения представляют взаимоотношения между тремя основными основами (см. также приведенное ниже обсуждение статьи J. F. Levin). В Bulygina 1977 (252–253) мы находим объяснение принципиального различия между вариантами основы настоящего и непрошедшего времени, однако это различие явно не проводится ни в Академической грамматике (Ambrazas 1985), ни в обсуждаемой публикации (ср. противопоставление основ претерита и непретерита у Toporov 2001 (152), основанное на его более ранней публикации о системе глагольных флективных окончаний (Toporov 1965)).

Позиция Bulygina по вопросу залога не вполне ясна. С одной стороны, она отстаивает строго морфологический подход, согласно которому залог выражается морфологически только в причастиях (Bulygina 2001: 252; ср. Bulygina 1970: 66–67). С другой стороны, теперь рассматриваются и сложные формы страдательного залога (Bulygina 2001: 253).

***

Значительный корпус составляют публикации по акцентологии. Здесь можно выделить по меньшей мере три серии. Первую составляют публикации V. A. Dybo, главного представителя московской школы морфологической (парадигматической) акцентологии. Во второй серии представлен альтернативный подход к описанию (и попыткам объяснения) акцентных явлений, разработанный Ju. S. Stepanov. Наконец, следует упомянуть исследование J. F. Levin, в котором внимание уделяется когнитивному аспекту правил акцентуации. Естественно, эти публикации нельзя анализировать в отрыве от некоторых более ранних работ тех же авторов, даже если их разделяет значительный временной интервал.

Московская акцентологическая школа (далее — MAS), внесшая с начала шестидесятых годов многочисленный и весомый вклад в славянскую акцентологию, всегда проявляла большой интерес к балтийским акцентным данным; одной из наиболее значительных работ стала монография Illič-Svityč об именной акцентуации в балтийских и славянских языках (1963). Последние публикации V. A. Dybo посвящены закону де Соссюра и проблеме вторичных доминантных морфем в балтийских языках и литовском⁴. В 1998 году V. A. Dybo опубликовал анализ акцентуации имен существительных в древнепрусском языке

⁴ Следует отметить, что статьи часто повторяют друг друга. Так, предположение Dybo о непосредственной связи между циркумфлексной метатонией и рецессивностью корня (Dybo 2000: 59–73),

216 | ALEKSEY ANDRONOV, RICK DERKSEN

как она отражена в Enchiridion. Обычно считается, что в этом тексте долгие ударные гласные и дифтонги обозначены макроном. В случае дифтонгов положение макрона, по-видимому, отражает различие между исконно акутовыми и циркумфлексными дифтонгами. Гораздо более спорна акцентографическая функция удвоенных согласных. Dybo принимает гипотезу Kortlandt, согласно которой удвоенные согласные указывают на ударение в следующем слоге. Наконец, Dybo предполагает, что акутовые ī и ū подверглись дифтонгизации под ударением. Примечательно, что большинство приводимых им примеров этого процесса содержат ij, которое обычно интерпретируется как [ī]. Однако, по-видимому, это не имеет существенных последствий для анализа Dybo.

Сопоставляя литовские акцентные данные, включая данные из Postilla Daukša, Dybo устанавливает четыре акцентные парадигмы для двусложных существительных с долгой (акутовой или циркумфлексной) основой и одну парадигму для двусложных существительных с краткой основой. Последнее слияние было бы следствием древнепрусского прогрессивного сдвига ударения с кратких ударных гласных на непосредственно следующий слог. Поскольку этот сдвиг был предложен Kortlandt в 1974 году, Dybo называет его «законом Kortlandt», добавляя, что независимо открыл это правило. В последние годы закон Kortlandt, долгое время остававшийся практически незамеченным, а также его интерпретация функции древнепрусских удвоенных согласных вызвали оживленную дискуссию (Parenti 1998; Young 1999; Kortlandt 1999; 2000; Schmalstieg 2001).

Классификация древнепрусских существительных по четырем литовским акцентным парадигмам имеет смысл лишь в том случае, если можно показать, что закон де Соссюра действовал и в древнепрусском языке. Dybo заключает, что древнепрусский отражает балтийский этап, на котором закон де Соссюра действовал исключительно перед доминантными акутовыми суффиксами либо в тех случаях, когда валентность ударного слога была не выше валентности акутового слога (17–18). Однако свидетельства за или против закона де Соссюра — как в традиционной формулировке, так и в формулировке Dybo — крайне ограниченны. В свете «закона Kortlandt» приходится обращаться к соответствующим падежным формам существительных с циркумфлексным долгим гласным или дифтонгом в корне. Совсем не очевидно, что эти формы подтверждают вывод Dybo. Корневое ударение в rān̄kans ‘руки’ и āusins ‘уши’ (лит. rankàs, ausìs), например, с тем же успехом можно рассматривать как прямое свидетельство против действия закона де Соссюра. Такие существительные, как imtã ‘взятое’ или spigsna ‘баня’, могли иметь подвижное ударение (ср. Stang 1966: 173). Невозможно избавиться от впечатления, что стремление Dybo найти свидетельства, которые позволили бы сформулировать ту или иную версию закона де Соссюра, мешает ему объективно исследовать факты и учитывать альтернативные решения; особенно примечательно это с учетом того, как легко он предлагает оттягивать ударение с конечных циркумфлексных слогов (17).

Статью Dybo об акцентуации древнепрусского языка следует рассматривать в контексте недавних изменений в MAS. Если область действия праславянской ретракции, известной как закон Stang, сужается, то прогрессивный сдвиг, называемый законом Illič-Svityč или законом Dybo, заменяется «правосторонним дрейфом», который, как предполагается, протекал в несколько этапов и связан с ранней диалектной дифференциацией. Согласно Dybo, единственно подлинно праславянский

based on S. L. Nikolaev’s investigations (Nikolaev 1989: 75–97) was already published in Dybo 1997 (165–184) and, as far as the part on secondary dominant morphemes (2000: 63–73) is concerned, also in Dybo 1998a (119–129). The latter publication contains the same description of the Abkhazian accent system and some general remarks (Dybo 1998a: 129–202 = Dybo 1997: 65–163), cf. Dybo 1989, which is very similar.

NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA

| 217

Прогрессивный сдвиг — это перенос иктуса с циркумфлексного или краткого слога на следующий доминантный акутовый слог (Dybo 2000a: 94). Поскольку закон де Соссюра в литовском языке переформулируется как перенос иктуса с циркумфлексного или краткого слога на следующий внутренний акутовый слог, если оба слога обладают одинаковой валентностью, либо на конечный акутовый слог независимо от валентности (Dybo 1998: 57; Dybo 2000b: 75), естественно предположить балто-славянское происхождение этих сдвигов. Это практически равнозначно реабилитации закона де Соссюра — или, точнее, закона де Соссюра и Фортунатова — как балто-славянского развития, отвержение которого было одним из краеугольных камней современной акцентологии. Поскольку маловероятно, что этот акцентный сдвиг, имеющий фонетическую природу, обусловлен исключительно морфологическими свойствами, по-видимому, на этом этапе существовало внутреннее фонетическое различие между доминантными и рецессивными морфемами. Согласно основной гипотезе Dybo, должно было существовать тональное противопоставление (Dybo 2000b: 68).

Последние разработки в MAS обобщены в Lehfeldt 2001 (дополненном и переработанном издании Lehfeldt 1993), представляющем собой введение в морфологическую концепцию славянской акцентологии, которую развивает эта школа. Следует отметить, что эта книга, содержащая главу о литовском ударении в синхронном и диахроническом аспектах, по сути является введением в концепции и достижения MAS до радикальных изменений, произошедших с начала девяностых годов. Приложение Willem Vermeer, напротив, представляет собой критическое обсуждение modus operandi MAS, в котором особое внимание уделено более поздним публикациям школы. В частности, он критикует MAS за недостаточное внимание к достоверности используемых данных, пренебрежение имеющимися знаниями и другими важными научными работами, а также недооценку возможности вторичных (послепраславянских) изменений.

В то время как теоретические рамки Vermeer совместимы с рамками MAS, и его критику можно считать критикой «изнутри», Ju. S. Stepanov принципиально возражает против парадигматического подхода MAS (Stepanov 1997a; 1997b), возводя его к de Saussure. Stepanov не принимает концепции, приписывающие морфемам присущие им просодические свойства (такие как тон или валентность). Вместо этого он подчеркивает важность структуры слога и фразы и часто прибегает к морному анализу.

Stepanov выдвигает ряд методологических тезисов, противопоставляя свои взгляды теориям V. A. Dybo, P. Garde и B. Stundžia. Эти критические замечания следует рассматривать скорее как мощный стимул к развитию морфологической акцентологии, а не как её полное отрицание. Очевидно, усовершенствованный подход должен сочетать обе точки зрения. Некоторые пересмотры можно наблюдать и в рамках самой морфологической акцентологии. Так, утверждение Stepanov, будто исследования взаимосвязи морфемного и слогового членения не проводились (Stepanov 1997a: 65), неверно; ср. Girdenis, Stundžia (1994). По-видимому, учет словообразовательных характеристик не противоречит морфологическому подходу (Stepanov 1997a: 79; 1997b: 7): доминантность (понимаемая как способность изменять акцентологические признаки, обычно силу/слабость, других морфем (Stundžia 1995: 8–12)), вероятно, следует приписывать не морфеме, а словообразовательной модели (ср. Andronov 1999 о динамическом аспекте описания литовского ударения). Общее предположение о движении иктуса влево в литовских диалектах и на более ранних этапах развития литовского языка остается актуальной гипотезой со времени Stepanov (1972). Дальнейшее развитие того же подхода привело к трактовке закона Leskien в тех же терминах и к попытке объяснить

218 ALEKSEY ANDRONOV, RICK DERKSEN

«Обратный» характер литовских слоговых акцентов (нисходящего акута и восходящего циркумфлекса) (Stepanov 1997b: 22). Важную роль в истории сдвигов ударения в литовском языке играет пересмотр закона Wackernagel, который распространяется на всю организацию вершин интенсивности в индоевропейской фразе (Stepanov 1997b: 15). В целом статьи Stepanov содержат интересные замечания об истории акцентологических теорий и ключевых теоретических проблемах, а также тонкие наблюдения над материалом литовского и древнегреческого языков.

Недавняя статья J. F. Levin «О представлении литовской морфологии» (2000) продолжает его исследование маркировки литовского ударения (Levin 1990). В ней повторяются основные идеи предыдущей работы и они распространяются на глагольную систему на общем фоне когнитивных спекуляций⁵. Подход Levin выявляет некоторые интересные особенности литовской акцентной системы. Автор подчеркивает особый статус последней моры основы, которая теряет ударение как перед некоторыми именными и глагольными окончаниями, так и перед глагольными префиксами. Однако сам этот подход, по-видимому, создает некоторые трудности. В целом сведение четырех симметричных традиционных акцентных классов существительных к трем (слияние первого и второго классов) затушевывает параллельное соотношение между классами, обусловленное законом de Saussure, который теперь включен в набор правил, определяющих место ударения. Акцентные характеристики некоторых именных окончаний также противоречат свойствам, приписываемым им в рамках классической морфологической акцентологии (Stundžia 1995). Так, к кратким ударным окончаниям в системе Levin (с. 179) относятся Nom. Sg. -à (сильное, способное притягивать ударение, согласно Stundžia), -ùs (сильное, не способное притягивать ударение), Ins. Sg. -ù (слабое, способное притягивать ударение). Это приводит к необходимости вносить особые поправки в общие правила постановки ударения (с. 180). Предлагаемое отступление от традиции усложнило бы исторические исследования. Оно также не дает очевидных преимуществ для описания места ударения при словообразовании. Применение того же подхода к глагольной системе приводит Levin к выводу, что два типа акцентуации глаголов аналогичны традиционным именным акцентным классам 1 и 2 (с. 182), то есть существительным с акцентологически сильной основой. Это также можно считать противоречием результатам морфологической акцентологии: если учитывать акцентуацию глаголов с префиксами, первичные основы, по-видимому, акцентологически слабы в финитных формах (Andronovas 1995). Во второй части статьи Levin показывает семантическую/семиотическую роль структурных элементов, образующих противопоставление глагольных основ, и включает акцентные противопоставления глаголов с префиксами в ту же систему. Его наблюдения о зависимости между семантикой глагола и маркированностью форм настоящего или прошедшего времени весьма интересны и, кстати, не обязательно связаны со спорным акцентологическим описанием в первой части статьи.

***

Наконец, мы хотели бы обратить внимание на несколько недавних публикаций двух ученых более молодого поколения из Западной Европы.

Apart from an introduction to Lithuanian (1999, see Ambrazas 2000), Daniel Petit has published a number of publications on Baltic historical linguistics. Here we shall limit ourselves to three etymological studies that focus on Lithuanian data. Petit (1998) deals with the etymological

⁵ Одно из общих методологических замечаний Levin состоит в том, что «нет настоятельной необходимости предлагать морфологические модели, единственная цель которых — свести все лексемы к уникальным глубинным формам» (Levin 2000: 176); это звучит как своего рода вызов таким публикациям, как Toporov 1966 (119) и Bulygina 1977 (238–239).

NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA

| 219

…ологии лит. sámbaris «собрание». В статье оспаривается утверждение Dini, что sámbaris и слав. *sъborъ «собрание» восходят к балто-славянскому культу. Petit объединяет весьма подробное филологическое рассмотрение балтийских данных с исследованием судьбы корня *bʰer- в балто-славянском языке. Petit (2000a) посвящена обсуждению ряда балтийских форм, которые Karaliūnas (1976) связал с лит. tautà «народ». Автор отвергает этимологическую связь во всех этих случаях. В конце статьи он утверждает, что o-вокализм tautà мог возникнуть по аналогии с другими основами на ā. Цель Petit (2000b) — показать на материале лит. stuomuō / stomuō и родственных форм, что *oh₂ даёт *ō, а не *ā. Предполагается, что первоначально существовали два существительных — *steh₂-me/on- и *stoh₂-mo-, от которых произошли соответственно stuomuō и stúomas. Впоследствии корневой вокализм этих существительных смешался, в результате чего возникли stuomuō / stúomas. На более позднем этапе stuomuō, относившееся к продуктивному типу, испытало влияние глагола stóti.

Подход Petit к балтийской этимологии отличается тщательным анализом всего релевантного материала, включая данные древних текстов и диалектов. Он не ограничивается формами, приводимыми в научной литературе, а использует все ресурсы, доступные современному балтисту. Поэтому статьи Petit поучительны и полезны независимо от того, разделяет ли читатель его выводы.

Björn Wiemer’s article (2001) is devoted to the problem of verbal aspect in Lithuanian. It should be emphasized that the author consciously keeps himself away from the erroneous practice of looking at Lithuanian aspect through the glasses of the Russian language (or, Slavic in general) (p. 34–35, 43–44). Wiemer bases his investigation on a thorough study of “aspectual” verb pairs connected by morphologically derivative relations stressing the importance of combining the analysis of lexical interrelations between such verbs with an investigation of the regularity of their functions and obligatoriness of use. An important theoretical claim is that grammatical category is not necessarily connected with inflection as opposed to derivation: thus, there is no contradiction in the fact that the category of aspect in Russian, although its members are connected by derivative relations, is considered grammatical (p. 30). In other words, the opposition “inflection vs. derivation” is not identical to the opposition “grammatical vs. lexical meaning”.

Wiemer показывает, что в литовском языке нет грамматического вида, поскольку выбор между членами «видовой» пары зависит от их лексических характеристик (тогда как в русском языке он обусловлен грамматическим контекстом). Богатая и продуктивная система литовских глагольных аффиксов приводит к развитой системе Aktionsart, которая пока не превратилась в грамматическое противопоставление видов (с. 44). В статье приводятся убедительные свидетельства в пользу интуитивно уже отмечавшегося сходства между положением в современном литовском языке и более ранним этапом развития категории вида в славянских языках (с. 51). Это хороший пример роли, которую теоретическая синхронная грамматика может играть в исторических исследованиях языка. Строгий подход, предложенный в статье Wiemer, ясно указывает направление и метод дальнейших исследований вида в литовском языке.

ЛИТЕРАТУРА

AMBRAZAS, V., ed. 1985: Грамматика литовского языка, Вильнюс: Мокслас.

AMBRAZAS, V. 2000: Naujų principų mokslininko darbai apie lietuvių kalbą. Lietuvių kalbotyros klausimai 42, 214–220

220 | ALEKSEY ANDRONOV, RICK DERKSEN

ANDRONOVAS, A. 1995: Priešdėlinių veiksmažodžių kirčiavimas morfologinės akcentologijos požiūriu. Baltistica 30 (1), 93–100.

ANDRONOV, A. V. 1999: Некоторые проблемы морфологической интерпретации ударения в литовском языке. Andronov, A. V., ed., Материалы XVIII межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов. Выпуск 1. Секция балтистики (2–4 марта 1999 г.): Проблемы фонетики и акцентологии балтийских языков. Тезисы докладов. Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 5–7.

BLINKENA, A. JA. 2001: Латышский язык. Виноградов, В.А., ред., Языки Российской Федерации и соседних государств: Энциклопедия. в 3 т. Т. 2: К–Р, Москва: Наука, 214–224.

BUCH, T. 1998. Opiscula Lithuanica. Warszawa: Katedra Językoznawstwa Ogólnego i Bałtystyki Uniwersytetu Warszawskiego. (Baltica Varsoviensia, 1)

BULYGINA, T. V. 1970: Морфологическая структура слова в современном литовском литературном языке (в его письменной форме). Жирмунский, В. М., Арутюнова, Н. Д., ред., Морфологическая структура слова в индоевропейских языках, Москва: Наука, 7–70.

BULYGINA, T. V. 1977: Проблемы теории морфологических моделей, Москва: Наука.

BULYGINA, T. V. 1985: По поводу трактовки „слабо дифференцированных падежей” в литовском склонении. Zinkevicius, Z., ed., Tarptautinė baltistų konferencija 1985 m. spalio 9–12 d. Pranešimų tezės, Vilnius: Vilniaus valstybinis V. Kapsuko universitetas, 133–134.

BULYGINA, T. V. 2001: Литовский язык. Виноградов, В. А., ред., Языки Российской Федерации и соседних государств: Энциклопедия. в 3 т. Т. 2: К–Р, Москва: Наука, 244–258.

DINI, P. U. 2002: Балтийские языки, Москва: О-Г-И.

DYBO, V. A. 1989: Типология и реконструкция парадигматических акцентных систем. Булатова, Р. В., Дыбо, А. В., ред., Историческая акцентология и сравнительно-исторический метод, Москва: Наука, 7–45.

DYBO, V. A. 1997: Балто-славянская акцентологическая реконструкция и индоевропейская акцентология. Касян, А. С., Минлос, Ф. Р., ред., Studia linguarum, Москва: Российский государственный гуманитарный университет, 53–189.

DYBO, V. A. 1998a: Балто-славянская акцентная система с типологической точки зрения. Иванов, В. Вс., ред., Балто-славянские исследования 1997, Москва: Индрик, 118–205.

DYBO, V. A. 1998b: О системе акцентных парадигм в прусском языке. (Материалы к акцентологии прусского языка, I) Славяноведение 3, 5–18.

DYBO, V. A. 2000a: Морфологизованные парадигматические акцентные системы. Типология и генезис. Том I, Москва: Языки русской культуры.

DYBO, V. A. 2000b: Из балто-славянской акцентологии. Проблема закона Фортунатова и поправка к закону Ф. де Соссюра. Осипова, М. А. ред., Балто-славянские исследования 1998–1999. XIV. Сборник научных трудов. [К семидесятилетию Вячеслава Всеволодовича Иванова], Москва: Индрик, 27–82.

GIRDENIS, A., STUNDZIA, B. 1994: Morfema ir skiemuo lietuvių kalbos akcentologinėje sistemoje. D. Mikulėnienė et al., eds., Lietuvių kalba: tyrėjai ir tyrimai. Pranui Skardžiui (1899 03 26 – 1975 12 18) paminėti. Konferencijos pranešimų tezės (1994 m. spalio 27–28 d.). Vilnius: Lietuvių kalbos institutas. 13–14.

ILLIC-SVITYC, V. I. 1966: Именная акцентуация в балтийском и славянском. Судьба акцентуационных парадигм, Москва: Издательство Академии наук СССР.

IVANOV, V. V. 1998: Избранные труды по семиотике и истории культуры. Том 1, Москва: Школа «Языки русской культуры».

KORTLANDT, F. 1974: Old Prussian accentuation. Zeitschrift für vergleichende Sprachforschung 88 (2), 299–306.

KORTLANDT, F. 1999: Double consonants in Old Prussian. Res Balticae 5, 75–80.

KORTLANDT, F. 2000: The Prussian accent shift. Baltistica 34 (2), 193–197.

KUBRJAKOVA, E. S., JANKO, T. E., eds. 2001: Язык и культура: Факты и ценности: К 70-летию Юрия Сергеевича Степанова, Москва: Языки славянской культуры.

NAUJŲ DARBŲ APŽVALGA

221

Lehfeldt, W. 2001: Einführung in die morphologische Konzeption der slavischen Akzentologie. 2., verbesserte und ergänzte Auflage mit einem Appendix von Willem Vermeer, München: Otto Sagner.

Levin, J. F. 1990: Lithuanian accent as a descriptive notational problem. Kangere, B. and Rinh olm, H., eds., Symposium Balticum. A Festschrift to honour Professor Velta Rūķe-Draviņa, Hamburg: Buske Verlag, 249–256.

Levin, J. F. 2000: On the representation of Lithuanian morphology. Осипова, М. А., ред., Балто-славянские исследования 1998–1999. XIV. Сборник научных трудов. [К семидесятилетию Вячеслава Всеволодовича Иванова], Москва: Индрик, 175–188.

Logunov, A. A., ред. 2000: Юрий Сергеевич Степанов. Российская Академия Наук. Материалы к биобиблиографии ученых. Серия литературы и языка, 26. Составитель Р. И. Горячева, Москва: Наука.

Marcinkiewicz, J., Ostrowski N., eds. 2001: Munera linguistica et philologica Michaeli Hasiuk dedicata, Poznań: Uniwersytet im. Adama Mickiewicza w Poznaniu. (Poznańskie Studia Bałtystyczne, 1)

Nikolaev, S. L. 1989: Балто-славянская акцентуационная система и её индоевропейские истоки. Булатова, Р. В., Дыбо, А. В., ред., Историческая акцентология и сравнительно-исторический метод, Москва: Наука, 46–109.

Nikolaeva, T. M., ред. 1998: ПОЛИТРОПОН. К 70-летию Владимира Николаевича Топорова. Москва: Индрик.

Osipova, M. A., ред. 2000: Балто-славянские исследования 1998–1999. XIV. Сборник научных трудов. [К семидесятилетию Вячеслава Всеволодовича Иванова], Москва: Индрик.

Otkupščikov, Ju. V. 2001a: Opera philologica minora (Античная литература. Языкознание), Санкт-Петербург: Наука.

Otkupščikov, Ju. V. 2001b: Очерки по этимологии, Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета.

Parenti, A. 1998: Old Prussian abstract nouns in -sna, -senna, -sennis. Bammesberger, A, ed., Baltistik: Aufgaben und Methoden, Heidelberg: Carl Winter, 129–142.

Petit, D. 1998: A propos du lituanien Sámb aris: la racine ie. *bher- en baltique oriental. Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 93 (1), 229–288.

Petit, D. 1999: Lituanien. Lalies 19, 7–135.

Petit, D. 2000a: Lituanien tausti, čiūtnas, et le nom du “peuple” en indo-européen. Bulletin de la Société de Linguistique de Paris 95 (1), 119–146.

Petit, D. 2000b: Lituanien stuomuō / stomuō et la théorie des laryngales. Historische Sprachforschung 113, 259–275.

Rodionov, V. A. 2001: Литовский язык в школе академика Ю. С. Степанова. Кубрякова, Е. С., Янко, Т. Е., ред., Язык и культура: Факты и ценности. К 70-летию Юрия Сергеевича Степанова, Москва: Языки славянской культуры, 421–434.

Schmalstieg, W. R. 2001: Comments on a recent debate about Old Prussian stress placement. Baltistica 35 (1), 21–27.

Smoczyński, W. 2001: Język litewski w perspektywie porównawczej. Kraków: Wydawnictwo Uniwersytetu Jagiellońskiego. (Baltica Varsoviensia, 3)

Stang, C. S. 1966: Vergleichende Grammatik der baltischen Sprachen, Oslo–Bergen–Tromsø: Universitetsforlaget.

Stepanov, Ju. S. 1972: Ударение и метатония в литовском глаголе. Baltistica I priedas, 169–183.

Stepanov, Ju. S. 1997a: Непарадигматические передвижения ударения в индоевропейском. (Исходные положения.) Вестник Московского университета. Серия 9. Филология, 1997 (5), 63–80

Stepanov, Ju. S. 1997b: Непарадигматические передвижения ударения в индоевропейском. (I. Вокруг законов Баккернагеля и Лескина.) Вопросы языкознания 1997 (4), 5–26.

Stundžia, B. 1995: Lietuvių bendrinės kalbos kirčiavimo sistema, Vilnius: Petro ofsetas.

Toporov, V. N. 1966: Несколько замечаний о структуре флективной парадигмы литовского глагола в связи с проблемой порождения глагольных форм. Kalbotyra 14, 119–129.

222 |

ALEKSEY ANDRONOV, RICK DERKSEN

TOPOROV, V. N. 2001: Балтийские языки, Ярцева, В. Н., ред. Языки Российской Федерации и соседних государств: Энциклопедия: в 3 т. Т. 1: А–И, Москва: Наука, 143–154.

WIEMER [Вимер], В. 2001: Аспектуальные парадигмы и лексическое значение русских и литовских глаголов: Опыт сопоставления с точки зрения лексикализации и грамматикализации. Вопросы языкознания 2001 (2), 26–58.

YOUNG, S. 1999: “Kortlandt’s hypothesis” and Old Prussian stress. Baltistica 34 (1), 5–15.

ZAJCEV, A. I., ed. 1999: Linguistica et Philologica. Сборник статей к 75-летию профессора Юрия Владимировича Откупщикова, Санкт-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета.

ZALIZNJAK, A. A. 1967: Русское именное словоизменение, Москва: Наука.

Aleksey Andronov Rick Derksen