Acta Linguistica Lithuanica

LIV (2006), 123 – 129

Рецензии

Рецензии

БЬЁРН ВИМЕР И МАРКУС ГИГЕР

Результативы в севернославянских и балтийских языках. Обзор с точки зрения ареальных особенностей и теории грамматикализации

München: LINCOM Europa, 2005, viii + 143 S., ISBN 3-89586-476-5 (LINCOM Studies in Language Typology, 10)

В мюнхенском издательстве LINCOM Europa, чей вклад в развитие лингвистики в целом заслуживает высокой оценки и восхищения, недавно вышла интересная книга по славистике и балтистике: Бьёрн Вимер (Констанц) и Маркус Гигер (Прага) подробно рассмотрели результативы в севернославянских и балтийских языках. Авторы намеревались обобщить предшествующие исследования, восполнить существующие пробелы и подробнее осветить менее изученные частные темы. В качестве теоретической основы они выбрали известную типологию результативных конструкций ленинградской школы В. П. Недялкова и С. Е. Яхонтова (Nedjalkov 1983, 1988). Поэтому я оставлю в стороне рассмотрение общетеоретических вопросов, связанных с обсуждаемой темой, поскольку в конечном счёте это было бы близко к рецензии на работы Недялкова и Яхонтова. Возможно, читателю настоящего обзора достаточно кратко напомнить, что в этой концепции различие между результативом и перфектом состоит примерно в аспекте, с точки зрения которого рассматривается семантика глагола: если глагол употреблён в результативной форме, внимание сосредоточено на состоянии, предполагающем предшествовавшее изменение; если же он употреблён в форме перфекта, внимание сосредоточено на изменении, предполагаемом состоянием. Очевидно, результатив и перфект — две стороны одной медали, что, следовательно, может служить источником динамики всей грамматической категории аспектуально-временной сферы. К результативу и перфекту добавляется ещё статив, который, в отличие от результатива, уже не указывает на связь с изменением состояния. В силу своей семантики результативные и перфектные либо стативные формы глагола, естественно, взаимодействуют также с различными

123

типами диатезы, а образуемые с их участием конструкции могут быть ориентированы на субъект или объект, а также иметь первично- или вторично-поссессивный характер. Этот весьма примечательный континуум между аспектом и диатезой в разных языках членится по-разному и с разной степенью отчётливости. В соответствующих разделах рецензируемой монографии это наглядно показано на материале севернославянских и балтийских языков.

Другой теоретической составляющей подхода Вимера и Гигера является предположение, что, иными словами, различное в разных языках взаимодействие (взаимное влияние) между лексическим наполнением глагола и семантикой конструкции, образуемой результативом, отражает положение результатива в соответствующей системе грамматических категорий глагола (или, если исходить из операциональной точки зрения, позволяет сделать вывод об этом положении). Таким образом, лексические свойства глаголов играют значительную роль. Актанциональные компоненты в значении глаголов могут влиять на их поведение в результативно-перфектных конструкциях: одни компоненты (трансформативные, мутативные, терминативные) благоприятствуют сочетанию с результативом, другие (конклюзивные, семельфактивные) — в меньшей степени, а третьи (ингрессивные, эгрессивные и т. п.) — не благоприятствуют ему. Однако степень сочетаемости лексической и грамматической категорий зависит также от степени грамматикализации грамматической категории: чем выше степень её грамматикализации, тем меньше лексических ограничений на её употребление. Здесь авторы вслед за Фолькмаром Леманом (1999) говорят об экспансии в лексиконе. Этот грамматикализационный подход можно также связать со структуралистской концепцией нейтрализации: грамматический статус языкового элемента находится в обратно пропорциональном отношении к числу парадигматических нейтрализационных отношений, в которых он участвует, причём они могут быть обусловлены также синтагматической связью с лексическим элементом или лексической категорией (ср. Vykypěl 2006: 50). В более общем виде можно сказать, что чем выше степень грамматикализации элемента, тем меньше свобода выбора между членами категории зависит от намерения говорящего назвать что-либо. Между тем необходимо различать два вида отношений: между категориями и между элементами. С точки зрения языковой структуры можно предположить, что отношения с разной степенью регламентированности (обязательности) существуют только между категориями, тогда как регламентация сочетаний элементов из разных категорий относится к языковому узусу (узусу языковой структуры). В

124

языковом узусе некоторые такие сочетания элементов могут становиться более или менее обязательными, тогда как другие могут исключаться. Однако с точки зрения языковой структуры это обусловлено свойствами элементов, определяемыми внутренней структурой соответствующих категорий, или — если эти свойства проявляются — их семантикой (в плане содержания). Такие явления, как управление или валентность, заключаются в том, что один элемент содержания «требуется» другим; однако это «требование», как отношение между элементами (а не между категориями), можно считать заданным узусной конвенцией: сочетания элементов содержания, не соответствующие требованиям управления или валентности, считаются «бессмысленными», то есть такими, которые не формируют и не могут формировать смысла, части (актуального) мира (язык и различные сочетания его элементов по-разному формируют мир как смысл). (Ср. Vykypěl 2006: 48–50, 70.) Аналогичным образом сочетание глагола с определённым значением и результатива также может считаться «бессмысленным», однако такое сочетание можно использовать для различных актуализаций и экспрессивных эффектов высказывания, поскольку говорящий всегда свободен выбирать между членами обязательной категории. Обязательность категории означает обязательность именно этой категории (в нашем случае категории времени-аспекта), а не её членов (в нашем случае результатива). Здесь мы сталкиваемся с общей трудностью оценки так называемой грамматичности или приемлемости различных конструкций с отдельными членами определённых категорий — с ней знаком каждый, кто когда-либо спрашивал носителя языка о его мнении по поводу того или иного предложения. Эта грамматичность представляет собой функционально-стилистически, диастратически, диалектально и т. п. структурированный континуум, который иногда лишь смутно, но всё же различим. Следует подчеркнуть, что авторы рецензируемой книги в своём изложении тщательно учитывают такие факторы.

Ещё один заслуживающий внимания факт состоит в том, что авторы вполне естественным образом включили в число севернославянских языков оба балтийских языка. У меня сложилось впечатление, что сопоставительное изучение славянских и балтийских языков (а также отдельных славянских языков между собой!), не ставящее целью различные историко-сравнительные реконструкции, ведётся недостаточно интенсивно (особенно славистами), хотя оно чрезвычайно важно. В этой связи потенциальному читателю следует также вкратце представить содержание книги. В первой главе (Введение: очерчивание границ —

125

В разделе, посвящённом постановке задачи (с. 1–11), кратко излагаются и обосновываются теоретическая основа и задача работы. Во второй главе (с. 13–28) рассматриваются результативные конструкции в стандартном русском языке. Далее, в третьей главе (с. 29–41), описывается положение дел в северных (западно)русских говорах, которое порой существенно отличается от ситуации в стандартном русском языке. Четвёртая глава (с. 43–51) посвящена балтийским языкам. В пятой главе (с. 53–57) рассматриваются белорусские результативы. Шестая глава (с. 59–68) посвящена украинским результативам, седьмая (с. 69–81) — польским (интересно и важно, что в этих главах сопоставляются украинские и польские результативные конструкции на -no/-to, сравнения которых прежде скорее недоставало). Ценна восьмая глава (с. 83–86), посвящённая бывшим восточнобалтийским славянским языкам (полабскому, померанскому, словинскому) и современному кашубскому. В девятой главе (с. 87–95) рассматривается чешский язык, в десятой (с. 97–100) — словацкий. Сорбский язык представлен в одиннадцатой главе (с. 101–106). Следует отметить, что порядок рассмотрения отдельных языков выбран весьма рационально: последовательно представлены языки, связанные важными общими чертами в области результативов. Двенадцатая глава (с. 107–121) представляет собой «обзор фактов, некоторые выводы, гипотезы и открытые вопросы». Однако она содержит не только обобщение и перспективы дальнейших исследований: здесь некоторые вопросы рассматриваются ещё раз подробно, например вопрос о развитии акциональных свойств результативной конструкции во взаимодействии с лексическим значением глагола. К этому добавлена наглядная таблица, в которой сведены диатезные типы результативов и их морфологические особенности (с. 122–123), а также четыре удачные карты, наглядно показывающие ареальное распространение результативных конструкций (с. 125–133). Имеется и список литературы (с. 135–143), однако в нём, к сожалению, отсутствуют некоторые цитируемые работы (с. 24: Bulachovskij 1954; с. 33: Moser 1998; с. 88, прим. 82: Šipková 1993).

Если я отметил похвальное решение авторов включить в своё исследование также литовский и латышский языки, то следует с некоторым сожалением сказать, что в монографии не нашлось хотя бы небольшого места и для прибалтийско-финских языков. Сопоставление с ними наверняка было бы весьма интересным и увлекательным. Можно было бы, например, порассуждать о том, как связана латышско-литовская, диалектная белорусская и севернорусская результативная конструкция esse + причастие прошедшего времени действительного залога, которую и сами авторы (с. 43, 111) характеризуют как необычную по сравнению с севернославянскими стандартными языками,

126

с перфектом ливского, эстонского и финского языков, который также образуется конструкцией esse + причастие прошедшего времени действительного залога. Историк-сравнитель, склонный к придиркам, добавил бы также, что утверждение о этимологическом родстве балтийского и славянского причастий прошедшего времени действительного залога (с. 44, 112) не вполне верно, поскольку балтийское причастие с исторической точки зрения супплетивно: как и славянское причастие, во всех падежах, кроме именительного единственного и множественного числа мужского рода, оно восходит к индоевропейскому *-w(e)s-, однако в формах именительного падежа мужского рода содержатся тематический гласный ē как показатель прошедшего времени и суффикс -nt- как показатель действительного залога.

С точки зрения балтистики интересны также замечания о нестандартных литовских результативных конструкциях с turėti (с. 47–48 и 109): с одной стороны, о редко засвидетельствованной конструкции с причастием прошедшего времени страдательного залога, а с другой — и в особенности о конструкции с причастием прошедшего времени действительного залога, которой до сих пор уделялось меньше внимания, чем она заслуживает. Что касается происхождения такой конструкции в литовском языке, сторонник ареальной или даже языкового союза лингвистики, очевидно, мог бы предположить, что здесь имеет место некоторое проникновение друг в друга двух ареалов с различными конструкциями перфекта-результатива: «западноевропейского» ареала (WE) с habere + причастием прошедшего времени страдательного залога (PPP) и «северо-восточноевропейского» (NOE) с esse + причастием прошедшего времени действительного залога (PPA):

Тем самым открывается также возможность несколько дальше развить (грамматикализовать) различие между būti + PPA и turėti + PPA, предположив, что первая конструкция выражает перфект, а вторая — результатив.

С точки зрения балтистики интересны также рассуждения об эвиденциалисе и нарративе в севернорусских и белорусских диалектах (с. 38–39 и 55), которые образуются посредством сопоставимых с балтийскими языками безличных и перфективных конструкций. И здесь можно установить связь с прибалтийско-финскими языками, на что указывают и сами авторы.

127

Всё это — увлекательные темы для балтистики (хотя, разумеется, не только для неё!), заслуживающие дальнейшего, более подробного рассмотрения.

Наконец, добавлю замечание по сорбистике. В подразделе, посвящённом разграничению результативной конструкции и пассива в сорбском языке, читаем: «Таким образом, оба литературных языка характеризуются результатами противостояния диалектной системы (соответствующей немецкой) и системы без специального вспомогательного глагола для акционального пассива, как в чешском языке» (с. 102–103). Думаю, что такое понимание, при котором литературный язык (стандартный язык) рассматривается как результат столкновений и взаимодействия разнородных, а порой и противоположно направленных сил, как динамическая функционально-стилистически стратифицированная сущность, подразделённая на несколько потенциально конкурирующих друг с другом систем, примерно в духе пражской функционально-структуралистской теории синхронной динамики языковой системы, адекватнее других моделей, более или менее откровенно или неосознанно статических, независимо от того, являются ли они пуристическими или, напротив, «антипуристически демистифицирующими» (последняя тенденция в последнее время, по-видимому, всё усиливается — по крайней мере у некоторых исследователей — применительно к сорбскому языку). Если понимать язык в целом, а конкретно сорбский язык, как средство коммуникации, выполняющее самые разные функции, то ни «естественная», «неискусственная» разговорная система с «немецким» различением результативной конструкции и пассива, ни «чистая», «истинно славянская» стандартная система с «чешским» отсутствием отчётливого формального различия между результативной конструкцией и пассивом не лучше другой. «Лучше» национальный язык, функционально-стилистически стратифицированный в духе пражской теории языковой культуры: языковая культура должна стремиться к функциональной дифференциации, богатству языковых средств и их адекватному употреблению. В случае результативной конструкции и пассива в верхнелужицком языке это может, например, означать существование рядом трёх функционально-стилистически различных подсистем, описанных авторами на с. 103 (ср. также с. 120): разговорной системы, в которой пассив и результативная конструкция различаются, а пассив образуется при помощи заимствованного из немецкого языка вспомогательного глагола hodwać (< немецкое werden), публицистически-стандартной системы, в которой пассив и результативная конструкция также различаются, но пассив выражается незаимствованным вспомогательным глаголом buch, bu и т. д., и, наконец, художественно-стандартной системы, в которой пассив и результативная конструкция не различаются.

Как и в любой интересной работе, конечно, и в обсуждаемой

128

В книге можно предложить альтернативные решения или интерпретации отдельных вопросов. Однако и по этой причине работу настоятельно рекомендуется прочитать всем, кто интересуется рассматриваемой темой: она почти исчерпывающая, предлагает целый ряд новых решений и ставит новые темы.

ЛИТЕРАТУРА

Lehmann, V. 1999: Sprachliche Entwicklung als Expansion und Reduktion. In: T. Anstatt, Hrsg., Entwicklungen in slavischen Sprachen. München: Otto Sagner (Specimina Philologiae Slavicae. Supplementband 66), 169–254.

Nedjalkov, V. P., Hrsg., 1983: Tipologija rezul’tativnyx konstrukcij (rezul’tativ, stativ, passiv, perfekt). Leningrad: Nauka.

Nedjalkov, V. P. ed., 1988: Typology of Resultative Constructions. Amsterdam– Philadelphia: John Benjamins.

Vykypěl, B. 2006: Essais zur Prager Typologie (mit einer Bibliographia typologica Pragensis). München: LINCOM Europa. (LINCOM Studies in Language Typology, 14.)

Bohumil Vykypěl

Ústav pro jazyk český AV ČR etymologické oddělení Veveří 97, CZ-60200 Brno [email protected]

129