Recenzijos

Wojciech Smoczyński

Ларингальная теория и литовский язык

Авторизованный перевод с польского языка

Перевод с рукописи — Веслава Чижик-Прокашева, Диана Шилейкайте

Научные редакторы Диана Шилейкайте, Axel Holvoet

Vilnius: Lietuvių kalbos institutas, 2006, 292 pp. ISBN 978-9955-704-17-1, ISSN 1822-3257 (Bibliotheca Salensis, 3)

В потоке социологических обзоров литовских языковедов и исследований колебаний звуков в диалектах издательство Института литовского языка выпустило переведённую с рукописи книгу ныне самого известного польского балтиста-компаративиста. Как говорит куратор книги проф. хабил. д-р Axel Holvoet, «краковский компаративист и балтист Wojciech Smoczyński уже несколько десятилетий успешно применяет новую ларингалистическую модель реконструкции для изучения истории балтийских языков» (с. 9).

Во «Введении» (с. 13 и далее) все мы (кто не изучал или подзабыл) можем познакомиться и с самой ларингальной теорией, применением методов, производными структурами, попытаться понять великие тайны и дифференциальные признаки нашего и других более архаичных индоевропейских языков. В конце главы дано основательное обобщение (с. 15–18).

С автором, учителем которого в Краковском университете был великий лингвист J. Kurylowicz, по вопросам теории особо не поспоришь — остаётся только восхищаться проницательностью мысли и множеством фактов из различных источников по литуанистике (LKŽ, LKŽ K, научные журналы и т. п.).

Следует лишь обратить внимание на те или иные данные литовского языка, их форму, значение или возможное дополнение.

Начать следует с формы ст.-лит. minžù (с. 60): это диалектная форма, восходящая ко временам К. Донелайтиса: m’ežù Žvr, Nm (K. Donel), m’eñ.džù Krtv, Šauk, Krš, Varn ~ mežù, верхнелит. myžù; она распространена и в разговорной речи литературного языка; жаль, что не указано, откуда взята цитируемая форма: мы внесли бы дополнения в исправления к LKŽ, если когда-нибудь получим опубликованный полный фонд народной лексики.

Слово žmonà относится к акцентному типу 3; žmóną (с. 69) было бы только формой звательного падежа. Глагол ardýti произносится всеми литовцами (ср. ¹LKŽ₁ 239, ²LKŽ₁ 294–295), поэтому árdyti (с. 99, 105, 191) — неожиданная, непривычная форма.

Образование apýušris нуждается в исправлении (с. 99, 101): засвидетельствована форма apíu.šr’is ~ apýušris (1) «начало зари», apýušriais нареч. «около зари» ¹LKŽ₁ 184 (а также apýušriu), ²LKŽ₁ 230; ср. также упоминаемое автором книги слово úšra (с. 93, 101).

Много размышлений вызывают формы *gerù, *kelù, *lemù, *perù (от pértì, а не от pérti — это

141

Recenzijos

распространяющаяся совершенно новая форма), tremù, vemù, stumù, поскольку такие формы и сейчас произносятся в значительной части Жемайтии. Следовательно, здесь имеет место некое обратное явление. По-видимому, от первоначальных geriù, lemù, tremiù (с. 102–103) вновь вернулись (?) к geriù, lemù, tremù, plėtù, stumù (однако форма stumù встречается и у южных аукштайтов — Drsk, Rtn и др.); ср. также широко распространённую форму m’ė.ntò / m’ėn.tù ~ mentù. Вот какие круги проходят изменения форм терминов.

У жемайтов и южных аукштайтов (дзуков) также повторяются lejų, glėjų (с. 104), rėdu (с. 104); в жемайтских говорах это восходящая циркумфлексная интонация r’ītù, r’īdù Krš, Krtv и др., как и упоминаемое автором šlavù.

Возможно, автору был бы интересен жемайтский глагол tumėti, tuma ‘густеть’ вместо авторского tunėti (с. 108); может быть, здесь имеет место какая-то ассимиляция? (есть также tumė ‘способность к загустению’, tùmùs / tòmòs и т. д.).

Почему-то забыта более старая, по-видимому, форма pèt’īs ~ petìs, pèt’īs ~ petiẽs, instr. sing. p’èt’īm ~ petìm (Ж. Krš, Užv, Pvn и др.); объясняется только новая форма petỹs (с. 109).

aṁpalas (< aṁṕalas) — с. 110, 112 — по П. Йоникасу (паграмантийский говор) является формой разговорно-бытового стиля; в говорах встречаются ántpalas Pgr, áńčpalas Pvn.

Литовское šarà ‘спешка, беда’ (с. 114) чаще употребляется как šorà (šũorà, šuorù.t’į ‘усердно работать’ Krš, Krkl., šuorõut’ę Tl. ‘очень спешить’ = šorúoti.

В отношении литовского bėda (b’ėda в жемайтских говорах) и латышского bėda (с. 116) вызывает сомнение применимость формулы *bʰeh₁dʰ-. Не является ли здесь e̯: соотношением со славянским ятем (ь), как в sénys, mešà и других словах (ср. K. Būga, Rinktiniai raštai, 1959, т. II, с. 554–555; J. Balčikonis, Rinktiniai raštai, т. I, с. 383).

Слово ýla, латышское iļens считается балтийским (с. 119, примечание). Для такого утверждения нужны веские и обоснованные доводы (ср. Fraenkelio LKEŽ, с. 183 со всей литературой).

В западных жемайтских говорах произносится bruot’ėrė.l’īs (звучит также bruot’ėrė.l’īs) ‘братец’, тогда как broterėlis — лишь сильно литературизированная форма из словарей и сборников фольклора (с. 122).

Сомнительно и ударение i-основного stótis (с. 128, 132, 138). Неизвестно также, встречается ли в DP patógus; у прилагательных типа sunkus, šviesus и др. такое ударение может быть архаичным, однако неизвестно, какой тогда была интонация. То же относится к vótis, vóti (с. 122, 132), žūtis, -iẽs (с. 162) = žūtis, -iẽs (4).

Только у части жемайтов встречается mýlas, -à; это общее с латышами, куршами или пруссами (с. 148).

Там, где употребляется глагол pýti, форма настоящего времени повсеместно — pýna, тогда как pỹja создана в соответствии с редакционным принципом LKŽ (с. 148).

Давно известно, что у части жемайтов озимые пшеницы называются pūrai (4) или pũrai (2) —

142

Recenzijos

LKK, т. 8, 1966, с. 166–167; LKŽ_x 847, записано pūras (4) NŽ (записал там салантишкис проф. А. Салис, с которым мне довелось беседовать в 1969 году). В этой книге только pūrai. Во время поездок по западной Жемайтии в 1958–1968 годах, когда собирался материал для LKA и куршизмов, корень pūr- (существительное 4-го склонения) был записан в Русне, Саугах, Кинтуосе, Пликиай, Вейвирженай, Швекшне, Эндриевясе и других местах (ныне четыре исследовательницы диалектов, изучавшие речь Кулиая, слышали форму pūrā (возможно, ее спутали с мерой зерна pūrs?). В указателе к «Избранным сочинениям» К. Буги Rinktinių raštų (с. 157) в одной статье есть и pūras (т. III, с. 652, написано «мера») и корень pūr- (т. II, с. 388 — pūras, pūrai «Winterweizen» ALS, Kv, SLNT; с. 527 — pūrai и Jn и т. д.). Это pūrai здесь совершенно неожиданно, и неизвестно, откуда оно взялось. В 1964 году мне довелось участвовать в беседах близ Швекшны и Юдрена, где агрономы буквально покатывались со смеху над «глупостями, выдуманными стариками», как они говорили, поэтому этого слова стали избегать; даже в «Текстах швекшнского говора» 2005 года оно не зафиксировано (хотя автору доводилось слышать его в деревнях Будвече и Тваску, Яунис зафиксировал его в Кведарне, а авторы I тома LKA его не включили). К. Буга сравнивал pūrus также с латышскими диалектными pūr’i, а на с. 713 того тома purai, pūrai включено в список искаженных литовских слов. В LKA, с. 167, приведено: наиболее частое pūras, pūrai, более редкое pūrai и лишь в двух местах pūrai (В Скляйстесе и Жидикай, возможно, удалось услышать и вымирающее слово).

Есть и другое pūrai ‘гной’ из LKŽ_x 946 — J. На основании часто употребляемого слова в сравнении было установлено переносное значение «множество», ср., например, pūrai drimb (уже «гной»), тогда как Dirsės birst pūrais Vkš — нет, а по всей Жемайтской земле, даже кашу из ушей выскребали, полную pūrų, pūrais, Krš; pūrais žinių bobos nešio(ja) Ub и т. д. (Теперь автор, спохватившись, исправил это в своем этимологическом словаре литовского языка, не приводя обоих случаев. Слава Богу.)

У тех же жемайтийцев в формах настоящего времени возвратных глаголов nešýs, plentýs, kemšýs имеется -y-; об этом мне довелось прочитать даже в одном исландском издании, поэтому хотелось бы узнать, как оно соотносится с h₁nek̑eh₁i > neš-i?, с. 165.

Автору книги могла бы быть интересна форма rãplės RDN, Šv и др. (LKŽ_XI 177) наряду с прусским raples (с. 178). Похоже, что варианты -riau- и -rau- встречаются преимущественно в жемайтском говоре, и к ним могут относиться grauž- / griauž, raukti / riaukti, drūžė / driūžė и многие другие, возникшие вследствие *ṛ̥iau > rau, *ri̯ā > rā > ro, *ṛ̥iu- > ru и т. д.

Глагол vadýti, vādo, vāde — слово южных аукштайтов, и знак * здесь не нужен (с. 185).

Следует также напомнить о постановке ударения в нескольких словах: šalnà, šalnà (с. 195) = šalnà, šalna (4); nevėša (с. 184) = nėvėša существительное (1) или n’ėvėša глагол; iltis, -ies (с. 214) = iltis, -ies (1); audrà (от ž. áudra) (с. 186) появилось совсем недавно, после 1930 года, в соответствии с литовской привычкой менять интонацию и место ударения у недавно заимствованных слов (К. Буга, Rinktiniai raštai, т. III, с. 785).

143

Recenzijos

Несколько удивила единственная форма слова kainà в книге. Вместо польского klebonijų čienia и такого же cienią, внедрявшегося помещичьими господами при содействии царских канцелярий, литовские интеллигенты в конце XIX и самом начале XX века обнаружили в жемайтском диалекте слово kãina (1). Даже К. Буга его не знал; возможно, из-за жемайтской интонации kãina с нисходящей частью дифтонга во втором слоге Я. Яблонскис сказал kãina, род. п. kainà (но записал он это, видимо, уже приспособившись к фонетике жемайтского диалекта и к kãina). Некоторые наши люди употребляют жем. kãina, но произносят с измененным ударением kainą, kainą (4), особенно западные аукштайты. Это не унаследованная форма, поэтому в исследованиях исторической грамматики можно рассматривать только kãina (1); она точно соответствует славянскому cena.

Первое впечатление: книга краковского ученого, проф. хабил. д-ра В. Смочиньского, чрезвычайно интересна, важна для нашего языкознания; это труд, значимый на десятилетия, исследование исторической грамматики и развития литовского языка. Отдельные замечания, приведенные здесь, могут лишь побудить смахнуть в сторону какую-нибудь приставшую пылинку (особенно в отношении pūrų ar pūrų).

Vytautas Antanas Vitkauskas

Институт литовского языка

ул. П. Вилейшио, 5, 10308 Вильнюс, Литва

144