Acta Linguistica Lituanica 2025, т. 92, с. 1–10 Ссылка на содержание / Turinio nuoroda ISSN 2669-218X (онлайн / elektroninis)

Nijolė Tuomienė

ЯЗЫК И ИДЕНТИЧНОСТЬ В ПРИГРАНИЧЬЕ ЮГО-ВОСТОЧНОЙ ЛИТВЫ И БЕЛАРУСИ (ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XX В. — НАЧАЛО XXI В.). ЧАСТЬ 1

Вильнюс: Институт литовского языка, 2023, 259 с.

DOI https://doi.org/10.35321/e-pub.68.paribio-kalbos-tapatybe

ISBN-978-609-411-357-4

ЯНИНА ШВАМБАРИТЕ-ВАЛУЖЕНЕ

Эл. почта: [email protected]

ORCID ID: —

Направления научных исследований: диалектология, лексикография и лексикология литовских диалектов, анализ диалектных проявлений в письменных источниках, социолингвистика.

https://doi.org/10.35321/all92-13

Книга о перипетиях идентичности людей, пользующихся несколькими языками

Исследование языка и идентичности, проведённое Nijolė Tuomienė, посвящено тому, как искажённое антиценностное отношение к языку формирует уязвимую личность; как этот травмированный человек, оседло живя в своей деревне, виртуально «перемещается» из государства в государство, то есть неоднократно оказывается оккупированным в собственной стране; как поколения за поколениями ощущают / переживают эти деструктивные факторы; как экзистенциальное время, имеющее / имевшее своё хранилище — язык, который / уничтожает самооценку говорящего; как в конце концов травмированный и угнетаемый язык умирает и как его место неизбежно занимает другой или даже несколько других языков.

Как отмечено и в названии книги, автор сосредоточила внимание на периоде от второй половины XX в. до начала XXI в. Трактовка основных проблем наиболее тесно связывает исследования Nijolė Tuomienė с концепциями Halina Turska (1995 [1939]) и Valerijus Čekmonas (2017)

Copyright © 2025 Janina Švambarytė-Valužienė. Опубликовано Институтом литовского языка. Это статья открытого доступа, распространяемая на условиях лицензии Creative Commons Attribution, которая разрешает неограниченное использование, распространение и воспроизведение на любом носителе при условии указания первоначального автора и источника. // Издатель — Институт литовского языка. Эта статья находится в открытом доступе и распространяется на условиях лицензии «Creative Commons» Attribution, разрешающей неограниченно использовать, распространять и воспроизводить содержание на любом носителе с указанием автора и источника.

Получено: / Gauta: 2024-11-28. Принято: / Priimta: 2025-01-21.

1

концепцией; много общего можно увидеть при сравнении с работами Petro Gaučas, Vaclovas Milius, Aloyzas Vidugiris, Tamara Sudnik, Kazimieras Garšva, Laima Grumadienė, Irena Adomavičiūtė и других исследователей литовско-славянского пограничья. Иными словами, Nijolė Tuomienė, несомненно, относится к направлению последователей концепции Halina Turska.

Монография раскрывает сложную современную языковую ситуацию на юго-восточной окраине Lietuvos и в северо-западной Baltarusijos (Варанавский район). Именно история этой территории лучше, чем история какой-либо другой, раскрывает способность литовцев, за жизнь одного или двух поколений оказавшихся в нескольких оккупациях и в окружении инородных жителей, приспосабливаться, чтобы выжить. Отпечаток этого опыта передаётся из поколения в поколение до сих пор.

Поэтому я считаю, что научной работе Tuomienė подошёл бы подзаголовок — Монография судеб, возникшая после того, как летом были исходили пешком преимущественно уже бывшие литовские острова Baltarusijos и близлежащие пункты приграничья юго-восточной Lietuvos, записано и внимательно прослушано более 160 часов языковых аудиозаписей, изучены социолингвистические анкеты респондентов^¹ и обозрена многоязычная научная литература. Обширный исследовательский материал, собранный в 21 пункте Атласа литовского языка (далее — LKA), охватывает период более 70 лет (вторая половина XX в. — второе десятилетие XXI в.), однако основное внимание сосредоточено на наших или почти наших днях.

Исторически XX в. Lietuva — государство с неоднократно перекраивавшимися границами: часть её территории отошла к Baltarusija, произошло несколько оккупаций (в 1920–1939 гг. польская, после Второй мировой войны — советская). Сформировавшаяся и долго насаждавшаяся идеология «окраин бывшей родины Lenkija», «за последние тридцать лет перешедшая в открытое насаждение польскости», изолировала жителей юго-восточных окраин Lietuvos от литовского общества (с. 7). Литовские острова Baltarusijos от двуязычия литовских диалектов и белорусского диалекта (poprostu) должны были перейти к ставшему государственным русскому языку. Как в юго-восточной Lietuva (нынешнее самоуправление Шальчининкского района), так и в северо-западной Baltarusija (нынешний Варанавский район) с начала XX в. постепенно и целенаправленно уничтожались / исчезали местные литовские говоры, относимые к южно- и восточноаукштайтским, — автор подробно и проницательно показывает это в монографии.

К исследуемым языковым ареалам до XXI в. применялся метод лингвистической географии, лишь частично пригодный для решения поставленных автором проблем: факты регистрировались, но этот метод не мог объяснить причины языковых изменений. Поэтому, применяя старый метод, прежние литовские языковеды были вынуждены оценивать тенденции взаимодействия языков или утрату существенных языковых особенностей, замеченные отклонения просто как случайность, как отклонения от логичного хода процесса; вследствие этого возникало не только искушение, но и прямая необходимость исключить их из исследования^². Изменяющуюся языковую ситуацию за пределами территории Lietuvos первыми описали Eduardas Volteris (Eduards Volters) и Olafas Brokas (Olaf Broch). Исследователи 1980-х гг. констатировали, что в расположенных рядом приграничных районах — Varanavo и Šalčininkų —

^¹Описания приведены на с. 223–259, а 256 библиографических позиций указаны на с. 151–169.

^²Метод лингвистической географии применяли первые исследователи этого региона: Kazys Morkūnas, Zigmas Zinkevičius, Jadvyga Kardelytė и др., а о замеченных изменениях говоров писали Aloyzas Vidugiris, Laima Grumadienė, Kazimieras Garšva, Vytautas Kardelis и др.

2

в повседневной жизни литовские говоры больше не употребляются^³. Лингвисты XXI в. утверждают, что при отсутствии естественной преемственности в приграничных пунктах LKA создаются условия для утверждения литературного литовского языка (bk). Однако главной помехой тому, чтобы только он употреблялся в юго-восточной части Lietuvos и на границе Baltarusijos, является литовский язык, утративший основные функции, «постепенно вытесняемый из активного употребления, заменяемый другим языком (или другими языками)» (12). Поэтому из 17 пунктов LKA на приграничной территории Lietuvos жизнеспособны только 7, 2 — жизнеспособны и смешанны, а 8 — исчезают. На территории Baltarusijos оставшиеся 4 пункта LKA пришли в упадок, за исключением всё ещё исчезающего пункта Pelesa.

Автор основывала исследование на социолингвистическом и лингвистическом материале двух упомянутых языковых ареалов: не только литовского языка, но и местного белорусского диалекта и местного польского языка, а также разновидностей употребляемых там белорусского и русского литературных языков, собранном с 1964 по 2017 год^⁴.

Монография ценна благодаря умелому применению качественного метода исследования к двум различным и одновременно сходным языковым ареалам приграничья и внешнего пограничья. Использованы различные методы социолингвистического опроса респондентов, раскрывающие и поведение опрашиваемого, и происходящие языковые процессы, обусловленные экономическими, социальными, политическими и прочими факторами. Целевая информация этнолингвистического наблюдения передана посредством групповых бесед, глубинных и полуструктурированных интервью. Она полезна для изучения языковых и культурных установок и мышления респондентов, то есть для применения этнолингвистического метода анализа данных. Представленные респондентами многоязычные высказывания транскрибируются^⁵. Исследуемый объект обусловил и появление словаря используемых терминов, облегчающего понимание текста монографии.

Понимание представителями литовских диалектов того, кто является местным и неместным, отличается от аналогичных терминов приграничья / внешнего пограничья. В юго-восточной Lietuva местный / неместный имеет иное значение [«там, дальше в Lietuva, эта наша „местность“ непонятна» (с. 109)]. Здесь язык как компонент этнической идентичности за более чем столетие менялся трижды: с 1920 года принудительно требовался польский (наряду с литовским и белорусским); с 1945 года — русский (наряду с польским, белорусским и литовским); с 1988 года возвращён литовский язык (наряду с русским, польским и белорусским). Поэтому языковую ситуацию приграничья следует исследовать и внимательно, и проницательно. Языки XX в.

^³Двуязычие и многоязычие жителей приграничья с 1972 года по настоящее время подчёркиваются в публикациях исследователей как литовских, так и славянских языков или диалектов.

^⁴Продолжительность аудиозаписей — 166 ч., социолингвистические данные — заполненные опросы жителей (анкеты). Опрошены и (или) записаны 89 многоязычных респондентов старшего, среднего и младшего поколений. Аудиозаписи собраны во всех 17 приграничных пунктах LKA юго-восточной Lietuvos (всего 70 ч.). Тексты записывались в два разных периода: в 1964–1990 гг. записано 34 ч. аудиоматериалов на говорах южных аукштайтов и восточных аукштайтов-виленских; в 2011–2013 гг. — 36 ч. аудиоматериалов из пунктов Šalčininkų района (31 ч. на местных славянских языках, лишь 5 ч. — на литовском диалекте и недиалектном варианте литовского языка). В продолжении южноаукштайтского поддиалекта в Baltarusija данные живой речи собирались в несколько этапов (всего 96 ч. записей): в 1995–2007 гг. записано 58 ч. текстов на литовском диалекте, а в 2011–2017 гг. — 34 ч. текстов (9 ч. на литовском диалекте и 25 ч. на местных белорусском и польском языках, только на русском языке и стандартном белорусском — 4 ч.).

^⁵Диалектные примеры восточных и южных аукштайтов приводятся в копенгагенской фонетической транскрипции. Примеры белорусского диалекта и местного польского языка записаны в упрощённой транскрипции, используемой в научных публикациях славистов и других языковедов. Цитируемые примеры переписываются также на литературном литовском языке (bk), в скобках указывается значение отличающихся слов.

3

Мысли Valerijus Čekmonas, основоположника направления контактной лингвистики, о том, что юго-восточной Lietuva необходимы «грамотный анализ истории польского населения Lietuvos, её познание и надлежащая трактовка» и что результаты процесса языковых контактов зависят «от сходства языков и их социального престижа» (с. 39), актуальны и сейчас. Ведь до XXI в. никаких существенных изменений самосознания не произошло. Kristina Rutkovska, исследовавшая польскоязычных жителей Lietuvos, установила, что в приграничном регионе нет одноязычных людей, преобладают двуязычие или смешанная языковая среда. На рубеже веков проявления диалектов литовского языка на юго-восточной окраине Lietuvos наблюдаются в 9 (из 17) пунктах LKA. В них лучше или хуже сохраняются особенности, характерные для южных аукштайтов (цоканье; сужение ą, ę; полное сохранение дифтонгов an, am). Местности остальных 8 пунктов LKA славянизированы; жители понимают по-литовски, но уже не могут говорить. До конца XX в. ситуация была иной: на юго-восточном пограничье Lietuvos и Baltarusijos информанты старшего и отчасти среднего поколения говорили на диалекте, и только молодёжь переняла славянские языки.

Исследования многоязычия юго-восточной Lietuvos последних лет показывают, что говорение по-литовски, по-русски, по-польски или по-белорусски является ситуативным. Это многоязычие региона по-новому оценивается представителями разных поколений — оказывается, это преимущество. А этот взгляд, как выясняется, не меняется уже столетие, если применить к юго-восточной Lietuva критерий географического контекста, используемый современными литовскими языковедами: «хотя литовский язык является государственным и обязателен в государственных учреждениях, преобладающим языком повседневного общения региона всё же является польский» (с. 42). В юго-восточной Lietuva наблюдается тенденция, согласно которой «литературный польский язык вытесняет из публичного употребления диалектный» не только литовский, но и белорусский говор (с. 43). Русификация советского периода, воспитавшая русскоязычные среднее и младшее поколения, словно меняет их отношение — русский язык больше не считается престижным. Это позволило бы проложить путь государственному литовскому языку, однако жива и историческая путаница: «[Т]ам была Lietuva, а здесь Lenkija. Здесь живут поляки. Дедушка рассказывал, что с давних времён все здесь говорили по-польски, никто не (говорил) по-литовски» (с. 80)⁶.

Исторически юго-восточная Lietuva и литовские острова в Baltarusija принадлежали и Великому княжеству Литовскому, и Речи Посполитой — Žečpospolita, и Российской империи, и Советскому Союзу. В территориальном отношении все земли принадлежат жившим на них литовцам-автохтонам, а в политическом отношении жители приграничного региона «странствовали» из государства в государство» (с. 66). В рассказе респондента: «[Т]ак отец и говорит: надо бежать, не выживем, ну, надо ехать куда-нибудь. <...> А так мы уже остались, прожили, выросли и теперь живём, palskai (по-польски) молимся, по-гудски (по-белорусски) говорим» (с. 66).

Поскольку после Первой мировой войны границ государств, созданных на национальной основе, не осталось, возникло нежелание признавать свою принадлежность к тому или иному народу, сформировавшее термин тутейшис (тутейшесть) — человек, говорящий на разных языках, но подчёркивающий только место проживания, то есть связь с географией: «При поляках мы остались без своего языка, без литовских месс. Помню, мой отец не ходил на польские мессы. <...> Школы сделали польскими, ну, потом русскими <...>. По-литовски читать и писать не умели. Как я рос. По-гудски ещё мало кто говорил. Потом языки поменялись, уже все выучили (белорусский). Люди остались те же. Отец

^⁶Пример из Turgeliai, самоуправление Šalčininkų района.

4

по-литовски utărija (говорит), а сын уже по-польски <...>» (с. 70). Тутейшесть понимается как тактика культурного сопротивления и для местных жителей приграничья связана с самосохранением, приспособлением к всё новым социальным и политическим обстоятельствам: «[Ч]ужие пришли и записали нас всех поляками (в паспорте)», «[В]сякие языки мы знали, но поляками и русскими не стали» (с. 71–72).

В монографии подчёркивается, что традиционные основы формирования национальности (политическая территория, родной язык, исповедуемая религия) были подавлены: «[Н]ациональность, обычаи, а также право выбирать всё это во всём приграничном регионе часто зависели от других — чужих пришельцев» (с. 73). Местных жителей пришельцы постоянно унижали и наказывали; например, литовцам, работавшим в колхозе, не платили денег, всячески издевались [«Говорит: мы тебя перевоспитаем (переучим)» (с. 77)]; [«Я ходил на работу каждый день, а он не записал. <...> Он сердито ответил мне: громко кричишь, литовец, тебе не назначено» (с. 78)]. «Статус местного жителя» нужно было приобрести литовцам, жившим по обе стороны границы, хотя, как сказала родившаяся в Baltarusija и живущая в Šalčininkai респондентка, «[К]акой я поляк, если не знаю польского языка. Язык у меня смешанный. А мои дети уже говорят по-русски, внуки — по-литовски» (с. 77).

В конфессиональном отношении жители юго-восточной Lietuvos и литовских островов являются эндогамными, но молятся по-польски даже тогда, когда мессы служатся по-литовски, то есть конфессиональный критерий определяет и правила употребления языка. Автор упоминает, что местные литовцы в Ramaškoniai (Baltarusija) после каждой оккупации стремились вернуть права литовского языка прежде всего в церкви и школе, однако утверждалось, что поляк и католик — синонимы, а «польскость „сама собой“ проистекает из того, что человек является католиком» (с. 88)^⁷. Единственная религиозная община на протяжении всех лет оккупаций — семья — не устояла перед полоноцентризмом (пережитком интерпретации польской историографии межвоенного периода). Конфессиональная принадлежность как критерий идентификации общины остаётся актуальной и теперь (в Lietuva мессы служатся на польском и литовском, а в Baltarusija — на польском и белорусском языках). У молодого поколения религиозно-национальной модели пока нет. До сих пор унаследованная с послевоенных времён установка, обусловленная слабой национальной идентичностью жителей, создавала условия для «однозначного отождествления себя с любой национальностью и готовности действовать на стороне любой страны» (с. 91). Этот период автор называет процессом ограниченного формирования / несформированности национальной идентичности?

Различные факторы, определяющие коммуникацию жителей приграничья / внешнего пограничья и смену кодов (возможность участвовать в разговоре или сознательно стремиться к обособлению, используя более престижный язык), были одним из условий возникновения двуязычия / многоязычия. Разные поколения в семьях юго-восточной Lietuvos общаются по-разному: муж с женой — по-русски, отец с детьми — по-русски и poprostu, мать — по-польски и poprostu, дети между собой — по-литовски. Подобно и на островах Baltarusijos, только дети с друзьями говорят poprostu и по-русски. Старшее поколение вспоминает, что «[Н]ередко разговоры прерывались из-за напряжения, возникшего вследствие нетерпимости к литовскому языку или людям литовской национальности» (с. 95).

^⁷Этот стереотип отражает идеологические установки шляхты (аристократии LKD), основанные на противопоставлении христианин / язычник.

5

Местность характерна и для этнической части Baltarusijos, с которой людей связывали / продолжают связывать и язык, и близкие родственные связи. Однако языковая ситуация сохранившихся литовских островов, относимых к периферийным диалектам, незавидна: «будучи изолированными, они особенно легко подвергаются влиянию славянских языков», утратив не только свойственную диалектам лексику, но и престиж литовского языка (с. 44). Исследователи совместных комплексных экспедиций славистов и лингвистов (проводились в 1974, 1976, 1986 годах) пришли к выводу, что «[Л]итовский язык, когда-то бывший важнейшим языком жителей этого края, с началом ассимиляции литовцев постепенно превратился в язык дома и семьи, а местами совсем перестал употребляться. Белорусский диалект poprostu постепенно вытеснил литовский язык и из семьи» (с. 45). Старшие жители приграничья, называющие себя местный, здешний, тутейшис, не могут сказать, кто они такие. Только отождествляющие себя с географией респонденты, употребляющие смесь польского, русского, белорусского и литовского языков, не имеют чётко сформированной национальной идентичности^⁸. Пункт Pelesa в Baltarusija, где литовский язык употреблялся в непубличной сфере и в церкви, а молодёжь обучалась литовскому в школе (закрытой в 2023 году), оказался в положении исчезающего пункта. Местные жители вынуждены приспосабливаться языком. Живя в небольших сельских общинах (Nočia, Pelesa, Ramaškónys, Ródūnia) в Baltarusija, литовцы не выдержали огромного и длительного давления славяноязычного большинства. Исчезновение языка связано с его статусом: на этнических территориях Lietuvos литовский язык никогда не был официальным или публичным языком, и на нём не велось никакого официального делопроизводства.

В монографии описывается связь сохранения / выживания языка с культурной ассимиляцией общины. В результате самобытные черты постепенно утрачиваются и заменяются традициями навязанных «более престижных», «более высокого уровня», «более культурных» образцов. Люди сознательно и бессознательно приспосабливаются к новым обычаям и новому языку / языкам, становясь двуязычными. Позднее, когда в повседневности утверждается второй, выученный язык, люди переходят от двуязычия к одноязычию.

Автор книги анализирует, как в исследуемых приграничных и внешнепограничных ареалах, особенно на литовских островах в Baltarusija, культурная ассимиляция осуществлялась «сверху», то есть посредством давления местной администрации, образования и церкви. Например, в советский период литовцы юго-восточного приграничья Lietuvos и её этнических территорий не могли отдавать своих детей в литовские школы, поскольку таких школ не было (или они находились слишком далеко от населённых пунктов). А родители, посещавшие польские и русские школы, денационализировались и не стремились научить своих детей литовскому языку. Так «этот язык стал неслышимым пережитком прошлого, не удовлетворяющим повседневные потребности молодых людей» (с. 60). В окрестностях Šalčininkai и Varanavas литовцы стали этническим меньшинством, и их статус не изменился до сих пор [утверждение «если католик — значит, поляк» (с. 61) вообще отрицало присутствие литовцев в исследуемых окрестностях]. О том, как отряды Армии Крайовой, преследовавшие литовцев, «формировали» этническую идентичность, рассказывает респондентка из Ramaškónys: «он записался поляком. <...> Поляк, но говорит по-литовски. <...> Они считали его ненастоящим поляком. <...> В следующий раз мы придём, говорит, как поможем

^⁸Утверждение, что польская этническая и национальная идентичность в Vilnius и окрестностях выражается сильнее и активнее, чем в городе и районе Šalčininkai, сомнительно, поскольку статистические данные показывают иное. По данным переписи населения Lietuvos 2021 и 2022 годов, только в Šalčininkų районе поляками записались / были записаны (?) 79,5 процента жителей.

6

тебя на эту скамейку. И знаешь, шомполом (металлическим прутом), говорит, как ударим тебя, так ты узнаешь, кем быть» (с. 62). Сознательное и последовательное славинизирование населения осуществлялось в государственном масштабе: если национальность родителей не была указана в свидетельстве о рождении, этих граждан записывали лицами польской национальности.

Смену кодов Tuomienė оценивает не только как лингвистическое, но и как социальное, психологическое и даже практическое явление, заметное на фонетическом, лексическом, фразовом или синтаксическом и дискурсивном уровнях. Переключение кодов связано либо с желанием солидаризироваться с социальной группой, либо с желанием выделиться из неё (подчеркнув социальный статус, элитарность), либо с изменением темы разговора. Теоретические положения о смене кодов выразительно и убедительно иллюстрируются двуязычными / многоязычными примерами. По утверждению автора, при исследовании смены кодов и вообще употребления языка / языков в различных сферах наиболее пригодны шесть функций смены кодов, установленные учёными René Apelis и Pietieris Muiskenas (Appel, Muysken 2005: 118). В исследованных многоязычных общинах юго-восточной Lietuvos и северо-восточной Baltarusija автор фиксирует смену четырёх языков — четырёх кодов. Установлено, что в речи представителей трёх поколений жителей — старшего, среднего и младшего — смена кодов выполняет пять функций: референциальную, регулятивную, идентификационную, метафорическую и метаязыковую⁹. Автор установила связь между употреблением отдельных кодов и национальной и гражданской идентичностью местных жителей. Все говорящие при смене кодов чаще всего вставляли / переходили на один язык — белорусский диалект poprostu. По мнению исследовательницы, на частоту переходов на этот диалект могли влиять среда (граница с Baltarusija), возраст жителей и реже — образование. Автор подробно описывает каждую из анализируемых функций смены кодов: референциальная используется для уточнения выражения передаваемых мыслей или соответствия слова. Регулятивная функция смены кодов распознаётся, когда говорящий приспосабливается к языку собеседника, стремясь вовлечь его в общение (она чаще встречается в разговорах представителей среднего и младшего поколений, чем старшего, поскольку последние не всегда склонны менять код). Происходящие попеременно на двух языках разговоры — на литовском диалекте и белорусском диалекте poprostu — автор книги оценивает как проявления идентификационной функции, то есть как признак тутейшести. В ходе дискурса вставкой одного или нескольких слов другого языка в основной язык диалога стремятся подчеркнуть, выделить суть высказывания или придать ему дополнительный смысловой оттенок (метафорическая функция). Примеры метаязыковой функции смены кодов автор замечает в разговорах жителей, когда они обсуждают специфику языков своего региона, функции языков, употребляемых в родных местах, называют значения отдельных слов, интересуются сходствами и различиями этих значений.

Описание исследования функций смены кодов в монографии как перспективного и современного способа раскрыть роль языка или языков в сегодняшнем мультикультурном и многоязычном обществе могло бы шире применяться в лингвистических работах. Поэтому можно утверждать, что результатами такого исследования автор стремится изменить отрицательную оценку смены языков, преобладавшую ранее в языкознании. Ясно одно: общение в многоязычной среде требует от участников общения практически и умело (при)менять языки, а также творчески и свободно пользоваться различными языковыми ресурсами. Полагаю, что дальнейшие научные исследования Tuomienė, связанные с

^⁹ Поэтическая функция смены кодов из-за недостатка примеров в работе не рассматривается.

7

сменой кодов и языковым поведением молодого поколения приграничных регионов Lietuvos в многоязычной среде, были бы очень перспективными.

Автор книги акцентирует изменения языковой ситуации, происходившие на рубеже веков, поскольку в XX в. (в 6–8-м десятилетиях) в непубличной коммуникации доминировавшие литовский и белорусский языки в XXI в. (в 1–2-м десятилетиях) сменяются только славянскими языками. Почему так произошло, респонденты объясняют: «<...> была русская власть, позже литовская, потом нас захватили поляки. Началась война, и пришли советские. Потом — и снова литовцы. Так в каком же государстве мы жили? Если за каких-то сто лет здесь были Литва, Польша, Советский Союз и Беларусь, теперь — и снова Литва <...>. За всю жизнь моего отца, например, власть менялась шесть раз. И каждый раз новая власть спрашивает людей: кто вы такие? Кто ты такой? Люди поняли, что лучше всего сказать, что я местный. И всё. Jestem tutejszy (по-литовски: я местный)» (с. 108). В белорусских островах, по словам автора, языковая ситуация иная: «[П]о-литовски здесь уже мало кто говорит. Некому, не с кем говорить. Молодые не умеют, гудавят (говорят по-белорусски), уже только по-белорусски, по-русски. Литовский язык им не нужен» (с. 118). Начиная с 8-го десятилетия XX в. младшее поколение больше не говорит по-литовски.

Описание языковой смерти представлено посредством последовательного анализа переключения кодов в микроареале Рамашконяй (Беларусь). Выделенные автором этапы ассимиляции (давление на сообщество с целью говорить на доминирующем языке, двуязычие жителей и отождествление молодого поколения с другим языком) медленно вытесняли литовский язык из употребления. В начале XX в. жители старшего поколения, говорившие по-литовски, не передали его среднему и младшему поколениям. Литовский язык был вытеснен из частной домашней сферы двояким образом: родители между собой говорили по-литовски, а с детьми — poprostu [«Старики собирались, бывало, и гудели (говорили) по-литовски. Рассказывали всякие вещи, а мы, дети, уже ничего не понимали, о чём эти старики гудят (говорят). Мы, дети, ничего не понимали, с нами уже говорили poprostu»] (с. 135).

Статус языков менялся: белорусский диалект усиливался до 2-го десятилетия XX в., а с 1920 по 1939 год, после того как Польша заняла Виленский край и часть северо-западной Беларуси, господствующим стал польский язык. Польский язык перенял и функции литовского языка; его активизировали церковь, открытые польские начальные школы, введённое обязательное начальное образование и позиция властей (язык был средством общения с властями), например: «[Б]ог не умеет иначе, только по-польски»; «[З]а двадцать лет поляки вдалбливали в головы, что литовский язык — некультурный, язык атеистов. Бог не услышит молитв по-литовски» (с. 137–138). Детей отдавали в польские школы [«Когда открылись школы, мы собирались, становились, образовывали свой кружок и говорили по-литовски. А другие показывали пальцами: это литовцы, собачья кровь у них» (с. 140)]. Белорусский poprostu и польский языки сознательно считались двумя разновидностями одного и того же языка. С середины XX в. осознание литовской национальной идентичности усилилось: хотели выучить литературный литовский язык, однако этническое самоопределение жителей микроареала Рамашконяй всегда зависело от власти, сформировавшей мнение, что литовский язык — «плохой деревенский язык»; «мы некрасиво говорим по-литовски»; «испорченный литовский язык»; «[Наш] язык некрасивый, словно из какого-то закутка»; «мерзкий язык»; «жмудская (жемайтская) речь» (с. 143–144). Не ценился и poprostu: «по-литовски: люди не хотят, чтобы в церкви с ними кто-то говорил простым языком, чтобы к священнику обращались так,»

8

как к корове» (с. 144). Утрата престижа литовского диалекта / языка была обусловлена отношениями не только с белорусским диалектом poprostu, но и с польским: «оба этих языка — и литовский, и белорусский — целенаправленно противопоставлялись польскому языку “более высокой культуры”, более престижному (в недавнем прошлом)» (с. 145).

Жители юго-восточного литовско-белорусского северо-западного пограничья остались теми же, но они (из-за ассимиляции местных жителей в культурном отношении, осуществлявшейся посредством управления, образования и церкви) стали двуязычными / многоязычными. Идентичность жителей пограничья менялась: от неопределённой в национальном отношении до отождествления сразу с несколькими национальными группами. Местничество (локальная идентичность) было способом противостоять политическому, социальному давлению и иной системе языковой идентичности. Хотя в XXI в. молодёжь юго-восточной Литвы понимает важность образования, интересуется вопросами национальности и этничности, хотела бы связать своё будущее с Литвой, отказаться от модели местничества, собственной модели она пока не создала [«моя национальность — интернациональная» (с. 81)]. В Беларуси литовский язык умер, преобладает ставший государственным русский язык. Польскому языку отведена конфессиональная функция.

Подводя итог, можно утверждать, что первая часть монографии «Язык и идентичность в пограничье юго-восточной Литвы и Беларуси (вторая половина XX в. — начало XXI в.)» Нийоле Туомиене важна и актуальна по двум существенным причинам. Во-первых, в книге обобщены и критически рассмотрены ранее выполненные автором работы и исследования изученных территорий, оценена их методология. Во-вторых, предложена новая социолингвистическая модель исследования пограничья и ареала интенсивных языковых контактов. Ценность этой научной монографии повышает и тот факт, что она не является только лингвистической или социолингвистической — это междисциплинарная работа. В своём исследовании автор опирается не только на труды лингвистов или социолингвистов, но и на исследования социологов, культурологов и историков, поскольку рассматриваются не только языковые или социолингвистические факты, но и исторические, культурные, социокультурные и политические контексты. Важно, что на две исследуемые территории смотрят «с обеих сторон», то есть на некогда единый ареал литовского языка, искусственно не разделяя его на Литву и Беларусь. Новизне, актуальности и оригинальности монографии придаёт ценность и то, что автор опирается на многоязычные аутентичные аудиозаписи, включая в исследование материалы социолингвистических опросов местных жителей. Необходимо отметить, что автор книги сама происходит с белорусского острова литовского языка, поэтому понимает исследуемую ситуацию и может оценивать её не только на основании собранного материала, но и опираясь на аутентичный опыт.

Закрыв книгу, можно уверенно сказать, что цель монографии — на основе эмпирических данных раскрыть обстоятельства отступления / исчезновения литовского языка из пограничья юго-восточной Литвы и этнических литовских островов в Беларуси, установить социолингвистические и этнолингвистические причины языковой смены и исследовать переключение кодов, используемое / использовавшееся двуязычными / многоязычными людьми, проживающими / проживавшими в населённых пунктах пограничья, его типы и функции, — выполнена; это новый взгляд на историю нашего языка и социолингвистическое развитие.

Сегодняшнее положение литовского языка в юго-восточном пограничье Литвы, к сожалению, не даёт большого повода для оптимизма: в восстановленном Литовском государстве, существующем уже более тридцати лет, «местничество» сохраняется. До сих пор мы наблюдаем «величайшие войны», продолжающиеся в душах / сердцах. Как долго ещё продлится время, прежде чем будет осознано, что каждый человек пограничья / окраины,

9

будучи объектом и субъектом культуры / языка, мог / умел бы хотеть прожить свою собственную, а не навязанную извне жизнь? Превратится ли когда-нибудь мысль Регимантаса Тамошайтиса о том, что «единственная граница в этом месте — я сам», в общегосударственную установку в отношении языка и идентичности?

LITERATŪRA

Appel René, Pieter Muysken 2005: Language Contact and Bilingualism, Amsterdam: Academic Archive.

Čekmonas Valerijus 2017: Kalbų kontaktai ir sociolingvistika [Language Contacts and Sociolinguistics], sud. L. Kalėdienė, Vilnius: Lietuvių kalbos institutas.

Turska Halina 1995 [1939]: O powstaniu polskich obszarów językowych na Wileńszczyźnie [On the Emergence of Polish Language Areas in the Vilnius Region], sud., įvadinio straipsnio aut. V. Čekmonas, Vilnius: Mintis.

10