LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

ALDONAS PUPKIS

ТЕОРИЯ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ Я. ЯБЛОНСКОГО

Выдающейся личностью в истории культуры литовского языка и литературного языка, а также всего литовского языкознания является Йонас Яблонскис (1860—1930). «За всю историю развития литературного языка не было языковеда, равного Яблонскису»¹. Исторически ему было суждено стать величайшим и наиболее известным создателем и нормализатором современного литературного языка, кодификатором и хранителем его системы, а также популяризатором его употребления.

Яблонскис прекрасно понимал сущность, назначение и специфику создания литературного языка. В предисловии к своему эпохальному труду — «Грамматике литовского языка» 1901 года — он писал: «Нормы письменного языка всегда устанавливаются на основе какого-либо одного диалекта; другие диалекты добавляют к нему лишь свои лучшие мелочи, те крупицы, которые в письменном диалекте по какой-либо причине исчезли и больше не употребляются. Если в письменном языке не хватает какого-либо слова, известного только в других диалектах, писатель должен употреблять это слово, где бы он его ни нашёл. (…) Таким образом, языком этой грамматики будет „обычный сувалкский диалект“, но при необходимости он будет укрепляться и поддерживаться также другими диалектами»².

Помимо живой разговорной речи народа, источниками литературного языка для Яблонскиса были также фольклор, труды выдающихся литовских писателей, работы по языкознанию и словари. Однако во всех этих источниках великий языковед видел и принципиально неприемлемые явления — такие, которые основаны «на чужих языках» и «засоряют язык нашего народа»³. Если выразиться словами языковедов «Родного языка», то источником литературного языка в целом является литовское словоупотребление, основанное «на законах языка народа».

Однако это литовское словоупотребление Яблонскис не копировал эклектично, без всякого отбора и строгих принципов. Пожалуй, величайшая заслуга Яблонскиса во всей его нормализаторской работе состоит в том, что он умело согласовал разновидность литературного языка Восточной Пруссии с каунасским диалектом западных аукштайтов, то есть утвердил систему литовского литературного языка и кодифицировал её в своей грамматике 1901 года. В своих трудах Яблонскис, по-видимому, нигде не оперировал понятием системы. Но он прекрасно чувствовал эту систему и понимал её примерно так же, как современное языкознание⁴, —

¹ Vosylýtė B. Jablonskio vaidmuo lietuvių literatūrinės kalbos istorijoje. – Kn.: Literatūra ir kalba, 1956, t. 1, p. 63.

² Jablonskis J. Rinktiniai raštai (toliau RR)/Sud. J. Palionis. – V., 1957, t. 1, p. 60.

³ Jablonskis J. RR, t. 1, p. 60.

⁴ Galima sutikti su A. Piročkinu (Prie bendrinės kalbos ištakų. – V., 1977, p. 100), teigiančiu, kad Jablonskis kalbos sistemą įvardijo terminu „kalbos dvasia“.

128

это подтверждают многочисленные примеры. Так, в области фонетики он весьма современно понимал разграничительную функцию языковых элементов. После принятия западной системы фонетики необходимо было сохранять качество долгих гласных ū, y, o, ė, uo, ie независимо от позиции. Отметив, что восточные odėlė и uodelis, vietelė и vėtyklė в начале слова «очень часто слышат одинаковые звуки», далее Яблонскис пишет: «Чтобы приспособиться к законам письменного языка, им следовало бы знать, как звучит письменный слог в тот момент, когда на него падает ударение слова»⁵. По этой причине он требовал по-разному обозначать на письме долгие и краткие гласные, учитывать законы сочетания западных согласных и т. д. Следует добавить, что он прекрасно осознавал и разграничительную функцию ударения и интонации в литературном языке⁶.

Sistemos pojūtis labai stiprus ypač kirčiavimo, žodžių ir jų formų darybos svarstymuose ir taisymuose. Nesutikdamas teikti bendrinei kalbai kirčiuoti pagunda², Jablonskis rašė: „Aukštaičių v a k a r u o s tera sakoma čia pagūnda, -dos. Jei M. Daukša šitą p r i e š d ė l i u o t i n i žodį tikrai taip kirčiavo[…], tai jam buvo čia kiek galva apsisukus: plg. pagálba, -bos, -ba, pagúoda, -dos, pakar̃pà, -põs, pašal̃pà, -põs, pašálpà, Palangà, -gõs, Pãlangą…“⁷ (retinta J. J.). Arba peikdamas kur ne kur raštuose pasirodančią formą lietuvys, ima analogiją: lietuvīs – lietuviškas, liežūvis – liežūviškas ir vyturýs – vytūriškas, gyvulýs – gyvuliškas. „Šalia d-džio „lietuvỹs“, būdvardis turėtų susidaryti kalboje „lietuviškas““⁸. Neteikdamas bendrinei kalbai prieveiksmio balsiai, kalbininkas samprotauja: „Ko čia autorius, tikrai sakant, pamoko skaitytoją šituo trijų vietų apylinkės [Kėdainių, Surviliškio, Krekenavos — A. P.] pažymėjimu? Juk iš tų vietų mažiausia, rodos, imamės kalbos pavyzdžių rašomosios kalbos dalykui (žodynui, taisyklėms). […] Neturėdamas savo kalboj b ū d v a r d ž i o balsus, -si, nemoku vartoti joje nė p r i e v e i k s m i o balsiai“⁹ (ret. J. J.).

Подобных примеров в трудах Яблонскиса можно найти очень много (особенно см. его работу 1928 г. «Вопросы словаря нашего языка»). Требование соблюдать принцип последовательности¹⁰, постоянное использование аналогий языковых фактов, то есть системный подход к явлениям литературного языка, прослеживается во всех рассуждениях Яблонскиса и характерно для всех его рекомендаций. Понимая, что система литературного языка — живое и самостоятельное явление, все более отдаляющееся от своей диалектной основы, Яблонскис еще в 1914 г., когда современный литовский литературный язык переживал младенческий возраст, нормы были весьма неустойчивыми, а сам язык — раздробленным и неоднородным, произнес пророческие слова о его создании и будущем: «письменный язык — продукт самого народа и владеющих его языком писателей, а не языковедов»¹¹ и: «Письменный язык, развиваясь, должен совершенствоваться сам собой»¹² (курсив А. П.). То же он повторяет 14 лет спустя, в 1928 г.: «позволим ему расти по-своему, по собственным правилам народа, не навязывая ему насильно…»

⁵ Jablonskis J. RR, t. 1, p. 66.

⁶ Ten pat, p. 190.

⁷ Jablonskio raštai/Sud. J. Balčikonis. — K., 1936, t. 5, p. 174.

⁸ Ten pat, p. 172.

⁹ Ten pat, p. 181.

¹⁰ Ten pat, t. 3, 1935, p. 17; t. 4, 1935, p. 276, 278 ir kt.; plg.: Piročkinas A. Jablonskis — bendrinės kalbos kūrėjas. — V., 1978, p. 201.

¹¹ Jablonskio raštai, t. 4, p. 189.

¹² Ten pat, p. 188.

5. 1835

129

вводить в неё без всякой необходимости всевозможные новообразования¹³ (ред. J. J.). Итак, задачей языковедов было установить и кодифицировать систему литературного языка, тогда как сам литературный язык является продуктом творчества всего народа, его наиболее передовых представителей. Задача языковедов — следить за соблюдением принятой системы: «По мере развития письменного языка работа языковедов состоит в том, чтобы выявлять закономерности народной речи и заботиться о том, чтобы наши писатели, особенно журналисты […] сами порой не начинали разрушать эти языковые закономерности»¹⁴.

Работая с данными народной речи, фольклора, письменных источников и языкознания, Яблонскис видел неоднородность литовского узуса, множество дублетов как в лексике, так и в словообразовании и грамматике. Можно сказать, что Яблонскис хорошо понимал проблему вариантности языковых явлений и осознавал пределы этой вариантности в литературном языке. «Следует всегда помнить, что и в грамматиках других народов, хотя их письменная традиция гораздо более разработана, имеется немало всяческих колебаний», — писал он в предисловии к грамматике 1901 года. — Так чего же «ждать от нашей грамматики?»¹⁵ Поэтому возникает вопрос, какими принципами руководствовался Яблонскис, отбирая нормы для литературного языка из различных источников?

Прежде всего, как мы видели, решающим фактором была системность языкового явления. Всё, что не соответствовало системе литературного языка, что противоречило возможностям этой системы, без компромиссов отвергалось и не рекомендовалось для литературного языка. Так отказались от многих диалектных вариантов фонетики и акцентуации, некоторых типов словообразования и ряда дублетных морфологических форм. Однако даже явления, укладывающиеся в систему, порой бывают вариантными — как же тогда поступал Яблонскис, чем руководствовался, рекомендуя одни языковые явления для литературного языка, а другие отвергая?

Тот же вопрос возникает и при рассмотрении взглядов Яблонскиса на иноязычные заимствования. Яблонскис был великим пуристом литовского языка, и критерий чистоты языка имел для него большое значение. «По правде говоря, этот принцип всегда проявлялся, когда предпринимались сознательные попытки нормировать язык»¹⁶. Однако от всех предшествовавших ему пуристов Яблонскис отличался прежде всего тем, что требовал чистоты не только лексики, но и синтаксиса¹⁷. С другой стороны, его деятельность примечательна тем, что он обращал особое внимание не только на порицаемое заимствование, но и на его заменители. Он особенно внимательно относился к этим заменителям и придерживался мнения, что для литературного языка заимствование лучше, чем неудачное новообразование, не укладывающееся в языковую систему: «если нет своего слова, было бы гораздо лучше говорить, как и другие народы, редактуоти, редактор, чем без причины и без всякого основания вводить в язык неудачные неологизмы»¹⁸. Но даже в тех случаях, когда в литовском языке, казалось бы, имелись вполне подходящие собственные слова для замены заимствования, Яблонскис порой его не затрагивал. Например, о полонизме boti он писал: «Где нужно, я сам буду употреблять это слово (boti), как употреблял прежде; если встречу его где-нибудь в тексте другого человека, пожалуй, не стану исправлять на слова žiūrėti, paisyti»¹⁹.

¹³ Там же, т. 5, с. 216.

¹⁴ Там же, т. 4, с. 188—189.

¹⁵ Яблонскис Й. RR, т. 1, с. 61.

¹⁶ Пирочкинас А. У истоков литературного языка, с. 101.

¹⁷ Сочинения Яблонскиса, т. 4, с. 101.

¹⁸ Там же, с. 15.

¹⁹ Там же, т. 5, с. 182.

130

Принципом, которым руководствовался Яблонскис, стремясь к формированию фактов общелитературного языка, вероятно, была цель использования языка и вытекающая из неё целесообразность употребления конкретных языковых явлений. Хотя, по-видимому, в трудах Яблонскиса термин «целесообразность» нигде не употребляется, этот принцип можно усмотреть во многих его рассуждениях по конкретным языковым вопросам.

Яблонскис понимал язык не только как физиологическое и психологическое явление, но и как общественный продукт. Как общественное явление язык характеризует само говорящее на нём общество («В языке народ заявляет о том, кто он и чего стоит»²⁰). Знание или незнание языка показывает уровень национального самосознания человека («бессмысленное заучивание слов и неумение выразить „поколоться“ показывает, что многие наши писатели так или иначе всё же утратили свою национальную идентичность»²¹; не зная языка, «мы не можем быть по-настоящему полезны даже своим людям»²²).

Общелитературный язык предназначен для всего народа и служит объединяющим, общим для него средством. Писать на общелитературном языке — значит писать для всего народа, ясно и понятно для него. Поэтому в общелитературном языке избегают узких диалектизмов (формы kalbė, žiūrė, turė «не являются обычным явлением языка и непонятны другим»²³), необычных неологизмов — они лишь затруднили бы изучение языка: «Мы, по крайней мере большинство нашей интеллигенции, не умеем и пока не имеем времени как следует выучить даже учебник родного языка, так как же потом выучим „мокснис“ наряду с „этиудасом“ и „тара, тыра, тыравимас, матас“..., наряду с „теорией, тардымасом, тырымасом (тардымасом), матавимасом“²⁴. Резко высказался Яблонскис против неологизмов А. Вирелюнаса²⁵, искажённых П. Вайчюнасом форм возвратных глаголов²⁶. По его мнению, понимание языка затрудняют и «странные признаки языковой вычурности или учёности»²⁷.

Всю жизнь Яблонскис стремился к единству и стабильности норм общелитературного языка. Его тревожило «необычайное разнообразие языка писателей в других литературах: простейшие мысли в одной и той же тетради у одних писателей выражаются так, у других — иначе; единообразия языка писателей, какого требуют простейшие законы каждого письменного языка, […] совсем не видно»²⁸. Всё это вредит школьной работе и, наконец, не даёт «никакого действительного облегчения при изложении на этом языке предмета, изучаемого обществом»²⁹. За это единство он боролся не только в своей деятельности по совершенствованию языка, но и при кодификации норм: особенно учитывал системность и последовательность образования неологизмов, принимал во внимание, будут ли предлагаемые нормы понятны всему обществу. Нельзя не согласиться с мнением А. Пирочкинса, что, осуждая иноязычные слова или узаконивая их, Яблонскис руководствовался принципом целесообразности. «Всем известные, широко употребляемые слова нелитов-

²⁰ Там же, т. 4, с. 191.

²¹ Там же, с. 41; см. также с. 57.

²² Там же, с. 191.

²³ Там же, с. 232.

²⁴ Там же, с. 308.

²⁵ Там же, т. 5, с. 212 и далее.

²⁶ Там же, с. 121 и далее.

²⁷ Там же, с. 75.

²⁸ Там же, т. 4, с. 50–51; ср. также с. 133, 197, т. 5, с. 121.

²⁹ Там же, т. 5, с. 214.

5°

131

слов, для которых чаще всего не было замен в народной речи или было трудно создать удачное новообразование, Яблонскис не изгонял из литературного языка»³⁰.

Целесообразность языковых фактов требует исключительно тонкого понимания языковых потребностей общества. Яблонскис не раз высказывал свои мысли об этих потребностях. Например, не соглашаясь с точкой зрения В. Камантаускаса об отказе от производных с суффиксом -uotė (ведь в народной речи известен лишь один-единственный пример — слово važiuotė³¹), он советует сочетать его с другими близкими суффиксами (-otė, -aulė) и здесь не усматривает противоречия правилам народной речи. «Если какой-либо суффикс ныне избегают, значит, по мнению писателей, он не нужен или больше не нужен в языке»³² (ред. A. P.).

Но немцы различают слова das Deklinieren и die Deklination; Камантаускас здесь как будто советует довольствоваться лишь одним словом linksniavimas. «Неужели автор действительно хотел бы, чтобы школьники, избегая суффикса -uotė, впредь стали избегать и всех употребительных (учебных) слов с суффиксом -uotė (asmenuotė, linksniuote, vaizduotė, važiuotė...)?»³³ Ср. также: «И суффиксом -ūnas нам, конечно, всегда следует пользоваться там, где он действительно необходим в человеческой речи»³⁴ (ред. A. P.). «Žemaitija» — новообразование письменного языка. Это слово и «kalvis» всё ещё живы. Если бы это слово было необходимо писателям, оно, конечно, могло бы жить и в письменном языке»³⁵ (ред. A. P.). «Письменно мы должны пользоваться чужими, непонятными людям словами лишь там, где без них нельзя обойтись»³⁶ (ред. A. P.).

В сочинениях Яблонскиса есть и другие подобные утверждения; при внимательном чтении мы заметим, что этот принцип применяется во многих исправлениях.

Потребности общелитературного языка учитываются и при защите других слов, исправляемых В. Камантаускасом. Яблонскису не подходило нивелирование отдельных слов и их значений, поэтому он предлагал различать dáilę и dailę, turėti и turėti, jaunatvę, jaunybę и jaunystę, patarėjas и tarėjas³⁷ и др., хотя некоторые из них и не соответствовали бы требованиям чистоты языка или даже системности. Он прекрасно понимал, что потребности пользователей языка — высший критерий, которому должны подчиняться все остальные, даже если они исходят из наилучшей теории или самых искренних кодификационных попыток «улучшить» общелитературный язык: «Если бы наш язык был таким, каким мы сами хотели бы видеть его в воображении [т. е. теоретически. — A. P.], если бы все его слова были именно такими, какими их дают ему „устроители языка“, то наш современный язык уже давно утратил бы для культурного человека свою ценность или по крайней мере часть её»³⁸ (ред. J. J.).

Яблонскис, должно быть, хорошо понимал стилистическую многозначность языка. Он писал, что герой драмы или философ повести не может говорить на том же языке, что и сторож или простой рабочий³⁹. Для людей с меньшим образованием пишут проще, более

³⁰ Piročkinas A. Jablonskio kalbos norminimo pagrindai ir principai. — Kalbos kultūros teorija ir praktika/Lietuvių kalbos sekcijos sąsiuvinis, 1970, Nr. 5(18), p. 9.

³¹ Lietuvių kalbos gramatika. — V., 1965, t. 1, p. 298.

³² Jablonskio raštai, t. 5, p. 206.

³³ Там же.

³⁴ Там же, с. 207.

³⁵ Там же, т. 4, с. 122.

³⁶ Там же, с. 144.

³⁷ Там же, т. 5, с. 170, 178, 185, 193.

³⁸ Там же, с. 216.

³⁹ Там же, с. 62.

132

… — можно «оперировать запутанными, более изысканными выражениями»⁴⁰. Хотя языковед не раз подчеркивал, что не любит вмешиваться в вопросы стиля («вопросы стиля я склонен оставлять самим писателям»⁴¹), тем не менее по конкретным вопросам стиля он высказал немало интересных мыслей.

Прежде всего, Яблонскому было неприемлемо употребление элементов разных говоров в одном и том же тексте: «в формах слов и имен и вообще, говоря о грамматике, не следует смешивать всевозможные говоры нашего языка»⁴². Он порицал непоследовательное употребление сочетания винительного падежа с предлогом į, смешение двойственного и множественного числа и т. д. Не одобрял он и искусственного выдвижения диалектизмов, особенно в текстах, предназначенных для менее образованных читателей: «советую впредь переводчикам (и редакторам языка) стараться не писать для школы на диалектах — не выставлять напоказ непривычные для письменных текстов их особенности. Особенности говоров, не выставляемые напоказ в письменных текстах, всё равно проявятся — нужно лишь уметь пользоваться ими в языке и письменной речи»⁴³.

Яблонского заботили и другие особенности стиля письменных текстов. Он выступал против вычурности письменного языка и показной учености⁴⁴, искусственности предложения, темноты и неясности его мысли⁴⁵. «Когда мы что-либо пишем, мы должны прежде всего ясно и понятно выражать свою мысль»⁴⁶ (курсив А. П.). Мысль должна быть выражена не только ясно и понятно, но также плавно и легко⁴⁷. Что это были не пустые фразы и общие, неконкретные требования к хорошей речи, а точно осознанные особенности стиля письменных текстов, показывает то, что Яблонский четко разграничивал вопросы языка и стиля («Писателям нужно самим начать заботиться о том, чтобы наш письменный язык был а) легким, красивым, ясным, широко понятным и б) правильным (он должен следовать правилам речи людей, читателей)»⁴⁸; наконец, свидетельствует об этом и такое утверждение Яблонского: «предложения, взятые отдельно, кажутся правильными, но эта правильность предложений, как мне кажется, несколько повредила плавности и легкости его речи»⁴⁹. Правильность повредила плавности и легкости!.. Разве это не самый тонкий пример функциональности языка и его общественной целесообразности?!

* * *

Из обзора взглядов Яблонского не должно складываться впечатление, что они были неизменными, застывшими и, следовательно, в конечном счете, если иметь в виду долгую, сорокалетнюю деятельность по культуре языка, в определенном смысле догматичными. В действительности Яблонский всю жизнь строго придерживался лишь кардинальных требований к созданию и развитию литературного языка. Прежде всего это были применявшиеся им повсеместно принципы системности языка и функциональной целесообразности. Всю жизнь Яблонский стремился и к чистоте языка, хотя критерий чистоты был подчинен целесообразности, и потому он ни на шаг не отклонялся от пути взвешенной оценки чуждых языковых элементов. Все время оставаясь пропа-

⁴⁰ Там же, с. 37.

⁴¹ Там же, с. 72.

⁴² Там же, т. 4, с. 49.

⁴³ Там же, с. 243.

⁴⁴ Там же, т. 5, с. 75.

⁴⁵ Там же, с. 134.

⁴⁶ Там же, т. 4, с. 133, 143.

⁴⁷ Там же, с. 262, т. 5, с. 92.

⁴⁸ Там же, т. 4, с. 144.

⁴⁹ Там же, с. 262.

133

…корректор, во вторую половину своей деятельности он стал всё больше учитывать функциональную целесообразность, пока наконец в 1921 г. не заявил, что правильность (т. е. соблюдение системы) — ещё не всё: для литературного языка этого уже недостаточно. Будучи убеждённым, что с начала 1920-х годов уже можно говорить о сформировавшемся, реально существующем литературном языке с прочно кодифицированной системой⁵⁰, Яблонскис посвятил себя главным образом охране норм этого языка и защите их стабильности, хотя вопросы кодификации по-прежнему имели для него чрезвычайно большое значение (ср. его рецензию 1928 г. на словарик В. Камантаускаса «Вопросы нашего словарика»). Он безоговорочно требовал от писателей и переводчиков соблюдать грамматические нормы, решительно выступал против наплыва ненужных неологизмов, не соглашался с поддерживаемым Бугой принципом фонетического и морфологического освоения иноязычных слов и отстаивал употребление закрепившихся форм этих слов.

В большей степени взгляды Яблонскиса менялись в отношении конкретных языковых норм, и это вполне понятно. В свою практику он включал всё, что открыло языкознание того времени (ср. его публичное признание ошибки в исправлении производных с суффиксом -imas⁵¹), что сам перенимал от служанок (в этом отношении Яблонскису очень многое дало редактирование словаря Юшки в 1897—1906 гг.), учитывал то, к чему склонялась языковая практика и что она отвергала. По всем этим причинам от части своих исправлений Яблонскис впоследствии отказывался, однако почти в каждой его статье находились и новые, прежде не затрагивавшиеся вопросы⁵², поэтому некоторые языковые нормы в его грамматиках оценивались несколько иначе⁵³. Но это нисколько не повредило ни стабильности языковых норм, которой требовал Яблонскис, ни общим принципам всей работы по культуре языка.

В целом заслуги Яблонскиса перед литовским литературным языком и его культурой неизмеримы и едва ли могут быть должным образом оценены в каком-либо обзорном труде или статье. Его труды ждут новых исследований, ведь поколения будут черпать в них духовную пищу, и каждое поколение найдёт там бесценные для себя сокровища, без которых невозможен никакой прогресс жизни, культуры и самого литературного языка.

ТЕОРИЯ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ И. ЯБЛОНСКИСА

Резюме

Основоположник современного литовского литературного языка Йонас Яблонскис не оставил специальных теоретических работ по культуре литовской речи. Однако многочисленные его высказывания по практическим вопросам нормализации литовского языка дают возможность утверждать, что в своей работе он руководствовался глубоко продуманной теорией, основу которой составляют следующие постулаты. Истоки норм литовского литературного языка – народный язык и язык фольклора, художественная литература тех авторов, которые хорошо знали народный язык, и лингвистические труды (грамматики и словари). При отборе норм Й. Яблонскис учитывал прежде всего системность и целесообразность языковых явлений, причем в начале своей работы на первый план выдвигал системность, а позже всё более учитывал целесообразность.

⁵⁰ Piročkinas A. Jablonskis – bendrinės kalbos kūrėjas, p. 191.

⁵¹ Jablonskio raštai, t. 4, p. 271–272.

⁵² Это показано в трудах А. Пирочкина (особенно в книгах: Jono Jablonskio leksiniai taisymai. – K., 1970; Jono Jablonskio gramatiniai taisymai. – K., 1976).

⁵³ Piročkinas A. Jablonskis – bendrinės kalbos kūrėjas, p. 219–221.

134