LIETUVIŲ KALBOS SANDAROS TYRINĖJIMAI

LIETUVIŲ KALBOTYROS KLAUSIMAI, XXVI (1987)

ПРАНАС КНЮКШТА

СВЯЗИ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА С ЖИВОЙ РЕЧЬЮ

Столетие со дня рождения Юозаса Бальчикониса — важное событие в нашем языкознании и праздник культуры речи. Символично, что годы, прошедшие со дня его рождения, охватывают всю историю современного литовского литературного языка. Ю. Бальчиконис увидел свет, когда печать окончательно определила основу и принципы литературного языка, которые впоследствии утвердил и развил Йонас Яблонскис. Ю. Бальчиконис рос и мужал вместе с литературным языком. Его взгляды отчасти формировались под влиянием трудов и идей Я. Яблонскиса, отчасти — тех же социальных условий, которые воздействовали и на литовский литературный язык.

Взглядам Ю. Бальчикониса особенно близок был принцип Я. Яблонскиса, согласно которому основой литературного языка является живая речь. Ю. Бальчиконис применял его во всех областях языковой практики — в переводах, исправлении языка, преподавании языка в средней и высшей школе — и придерживался его всю жизнь. За шесть десятилетий его деятельности литовский литературный язык окончательно сформировался и получил дальнейшее развитие; несколько изменились и он сам, и его теория, и, наконец, его отношения с другими сферами языка, однако ничто не поколебало доверия профессора к живой речи.

Стратегия Ю. Бальчикониса была проста и ясна: говори и пиши так, как говорят твои родители и соседи. С современной точки зрения такая позиция по отношению к литературному языку может показаться несколько односторонней, но профессор применял её весьма плодотворно: она соответствовала обстоятельствам и потребностям того времени. Этот метод он выработал в эпоху, когда литературный язык почти целиком заимствовал средства выражения из народной разговорной речи, а почти всё общество начинало свой языковой путь с диалектов и говоров. У литературного языка и его пользователей не было другой надёжной опоры. Извне в него проникали главным образом чуждые элементы и синтаксические нагромождения, примитивно созданные по образцу других языков. Ю. Бальчиконис прежде всего заботился о том, чтобы оградить от этой болезни молодое поколение, которому предстояло пройти перекрёсток между диалектом и литературным языком. Лучший иммунитет против неё могла выработать живая речь, а упражнения профессора были своего рода лечебной гимнастикой, которую не заменят никакие фабричные лекарства. Профессор учил и конкретными примерами, но ещё больше — развивая интуицию и языковое чутьё. Когда позиции живой речи прочны, на неё можно полагаться без правил и доказательств.

Литературный язык никогда не ограничивался принципом «так люди говорят». Со временем всё больше стала нужна и другая опора, и иные аргументы. Социальные обстоятельства, потребности общества и языковые изменения порождают новые языковые проблемы, языковая практика становится сложнее. Появляются новшества, которые уже нельзя считать простым отрицательным противостоянием живой речи. Литературному языку уже недостаточно

115

того, что непосредственно берётся из традиционного языка. По его образцу создаются новые слова и выражения, расширяются возможности словообразования и синтаксиса. Литературный язык становится более самостоятельной системой, всё больше опирается на собственные ресурсы, ориентируется на собственные образцы и закономерности. Стихию языка начинают считать низшей ступенью, а на высшей оказывается грамматика со своими правилами, которые нужно выучить и запомнить. Непосредственное влияние живой речи утрачивает решающее значение и уже не может затмить планомерное упорядочение языка. В речи сельских жителей нужных соответствий либо недостаёт, либо они уже не удовлетворяют возросшим языковым потребностям. Язык даёт новые побеги, которые необходимо проверять другими способами.

Принцип традиционной живой речи становится ограниченным и потому, что растёт число людей, выросших без неё. Они не могут научиться тому, «как люди говорят». Некоторое время интересами носителей языка, не владеющих диалектом, можно пренебрегать, но в конечном счёте с ними тоже нужно что-то делать. Оставленная без внимания урбанизация их речи начинает влиять на весь язык. Ю. Бальчиконис считал её неизбежным злом и, как видно из письма Л. Дамбрюнасу, чрезмерно драматизировал: «Страшно подумать, что будет с нашим языком, когда его судьба окажется в руках поколения, выросшего в городах, — без диалекта, без живого языкового чутья. Что будет, наглядно нарисовал д-р Алгирдас Маргерис в своём труде „Американские литовцы и словарь англицизмов“¹.

Риторический вопрос, поставленный профессором, становится для нас вполне реальным, но ни с языковой, ни с социальной точки зрения мы не можем согласиться с ответом, продиктованным полемикой. Сама жизнь требует взглянуть на этот вопрос глазами современности и сделать собственные выводы.

Уже сейчас выросшее в городах поколение занимается различной работой, связанной с языковой практикой. У нас немало писателей и журналистов, учителей-литуанистов и литературных критиков, редакторов, не владеющих диалектом.

В сущности, тревога профессора по поводу ослабления языкового чутья была обоснованной. Из печатных, а особенно неопубликованных текстов и разговорной речи видно, что быстро растёт число людей, которым его начинает недоставать. Возникают всё новые искажённые значения слов, странные искусственные синтаксические конструкции, соединяются несовместимые формы и значения слов. Ослабление языкового понимания наглядно показывает неудачное употребление прилагательных с суффиксом -iškas (gyveniškas patyrimas) и слепое присоединение суффикса -inėti к глаголам (Likus penkioms minutėms, atsilikimėjome penkiais taškais). Человек с языковым чутьём без колебаний скажет — buvome atsilikę. Употребление сложных форм (неумение ими пользоваться) вообще хорошо показывает языковое понимание человека. То же можно сказать о творительном падеже в функции сказуемого и субстантивированном употреблении прилагательных (iš pasakyto matyti, nurodytą reikia vykdyti). Глухоту к языку показывают такие формы глаголов: Nuvykau stebėti Duisburge įvykusias pasaulio pirmenybes. Как можно наблюдать то, что уже произошло?

В возникновении таких языковых проблем отчасти, несомненно, виноват отрыв городской среды от источников живой речи. Но отождествлять город с плохой речью и возлагать вину только на него —

¹ Balčikonis J. Rinktiniai raštai. – V., 1982, t. 2, p. 260—261.

116

…говорить о бедах было бы и оскорбительно, и несправедливо. Языковой хлам встречается и в произведениях авторов деревенского происхождения, а в современной деревне можно услышать такую языковую нечисть, что, по словам К. Саи, «даже слушать стыдно»². Теперь важнее становится противопоставление не города и деревни, а живого и искусственного, или, что еще важнее, подлинного и искаженного языка. Наибольшую опасность представляет не просто искусственный, а неумело искаженный язык.

Уже недостаточно сказать, что основой литературного языка является живая речь. Отдаляясь от нее, мы не обязательно совершаем смертный грех. Когда-то господствовавший такой взгляд поколебала теория функциональных стилей и практический язык специальных областей. Как бы хорошо ни владея живой речью и как бы изобретательно ни используя ее ресурсы, без специальных терминов или синтаксиса специальных стилей нельзя рассуждать о научных проблемах космонавтики или политической экономии, написать «Гражданский кодекс», перевести «Правила дорожного движения». Здесь противопоставление живого и специального, иначе говоря, искусственного языка определяется не пользователем языка, а функциональным стилем.

Свой путь к общему литературному языку ищет поколение, выросшее без непосредственного воздействия живых говоров. На речь своего социального окружения они опереться не могут. Надежную основу они получают в школе, а школа втискивает человека в сухие рамки норм. Советы грамматик, учебников и нормативных трудов не дают всего, что нужно сознательному и образованному пользователю языка. Он ищет собственное отношение к языку, сообразует его со своей психикой и потребностями, старается по-своему его упорядочить. Ищет способы избежать шаблонов, пытается как-то залатать пробелы, возникшие из-за утраты выразительных средств живой речи. Из имеющихся резервов он создает новые сочетания: меняет оттенки сочетаемости слов, соединяет явления разных областей и исторических периодов, от выразительных синтетических форм переходит к логическим аналитическим описаниям. Разными способами создается иллюзия выразительного и гибкого языка, дающая утешение и удовлетворение тем, кто с детства не соприкасался с истоками живой речи, но хочет выразить себя посредством языка и произнести творческое слово.

Неудивительно, что влияние живой речи на литературный язык постепенно ослабевает. Это объективное и неизбежное явление — подобно угасанию живой природы под воздействием химии или ослаблению мышц в век техники. Но соотношение старых и новых языковых явлений, помимо объективных противоречий, еще и запутывает субъективное отношение людей. Мы привыкли недоверчиво говорить о новшествах лишь потому, что традиционный язык их не знал. Сторонники нетрадиционных языковых направлений долго и нелегко добивались равноправия со всеми.

Теперь мы начинаем ощущать и обратное: на живую речь начинают смотреть свысока, как на нечто отжившее. Получив упрек в искусственности стиля, не один уже готов возразить, что писал по-новому, «по-европейски». Осмеливаются даже публично заявлять в печати, будто в нынешних бедах литовского языка виновата… «речь деревенщины». Во времена Я. Балчикониса, в среде, находившейся под влиянием его идей, такую мысль было бы трудно представить, а теперь серьезные языковеды полемику с автором подобных взглядов начинают с того, что и они «совершенно то же самое не раз утверждали», хотя на самом деле этого не делали. Ведь одно дело — разнообразные функции литературного языка, которые разговорная речь сама по себе выполнить не может, и совсем другое — безграничные возможности языка художественной литературы. Одно дело — искать, как расширить и обогатить живую речь, и совсем другое — гордо от нее отвернуться.

² Saja K. Atsakymai į „Kalbos kultūros“ klausimus. — Kalbos kultūra, 1976, sąs. 31, p. 7.

117

…обычная речь не может выполнить, и совсем другое — безграничные возможности языка художественной литературы. Одно дело — искать, как расширить и обогатить живую речь, и совсем другое — гордо от нее отвернуться.

Предубеждение против живой речи может причинить большой вред. Объявив традиционный язык устаревшим, мы легко можем оправдать любое отступление от него, перестать считаться с его законами и писать как кому вздумается. Как показывают современные тексты, немалая часть индивидуального языкового творчества действительно выходит за допустимые пределы и нарушает дух литовского языка, а иногда и обязательные правила. Когда автор утрачивает связь с живой речью, даже обычные языковые нормы приходится проверять по рекомендациям грамматик и письменных пособий. Писатель либо начинает создавать индивидуальный язык, переступая общие нормы и тенденции, либо пишет грамматически безупречно, но стилем, лишенным полета и индивидуального аромата.

Самый надежный способ создать гибкий и естественный индивидуальный стиль — творчески использовать то, что существует в живой речи. Нужно покопаться в языковых недрах, исследовать еще не истоптанные тропинки, распутать петли переплетенного узуса и самим завязать новые узлы из повседневных слов. И все нужно делать деликатно, чтобы не оборвать корни, которые затронутое тобой слово пустило в языковой системе. Нужно чувствовать, что и как складывалось здесь веками, что можно трогать, а к чему нельзя прикасаться. Это чувство до сих пор лучше всего развивает традиционная речь сельских жителей. В ней накоплены взгляды, образ мыслей и вкус народа; она меньше всего затронута стереотипами и чужими влияниями. Мы ценим речь деревенских жителей не по привычке или сентиментальности, а потому, что она наиболее полно соответствует сущности всего нашего языка и его основам. Тем, кому приходится идти в литературу обходными путями, живую речь лучше всего заменяют фольклор и классическая литература, слово, взращиваемое в семье. Все это помогает развить языковое чутье и чувство, без которых трудно найти правильное соотношение индивидуального языка и с правилами, и с не скованной ими живой речью. Конечно, фольклор не может заменить функциональные стили или удовлетворить непосредственные потребности повседневного общения людей; он лишь помогает развивать и поддерживает языковое чувство, которого нам все больше начинает недоставать.

Определенные противоречия с живой речью уже возникают и у языковедов, хотя ее значение они прекрасно понимают и признают.

Я. Балчиконис не говорил о противоречиях между обычной речью и правилами: либо считал живую речь доказательством, которое не нуждается в объяснении, либо опирался на выведенное из нее правило. Чаще всего он повторял правило, согласно которому дательный падеж с инфинитивом уместен, когда обозначается средство совершения действия. Возможно, оно охватывало не все случаи живой речи, но было явно выведено из ее примеров. Если живая речь не соглашалась с каким-либо более общим правилом, Я. Балчиконис поддерживал реальное словоупотребление. Такова была вся его практическая деятельность в области культуры речи. Теоретически он изложил эту позицию, рассуждая о названии озера Билс: «как произносится в живой речи, так и следует употреблять», а далее иронически добавил: «Перед фактами должны умолкнуть даже законы метатонии»³. Подлинные языковые факты Я. Балчиконис, как и К. Буга, не ставил под сомнение.

³ Балчиконис Я. Избранные сочинения. — В., 1978, т. 1, с. 384.

118

и не запрещали употреблять их в литературном языке, независимо от того, охватывали ли их правила письменной речи или нет.

Теперь работа по нормированию языка стала строже и рациональнее. Мы непременно хотим всё измерять по правилам, кодифицировать согласно им и оценивать то, что употребляется на практике. Правила становятся формальнее, шире и искусственнее. Понятно, что это помогает легче регламентировать новые языковые явления. Это облегчает стандартизацию специальных способов выражения, например средств образования терминов, штампов юридического или канцелярского языка. Расширяющаяся работа по систематизации доходит до такой границы, что начинает вступать в противоречие с живым языком. Опасность чрезмерной нормализации заключается в том, что мы хотим вместить в правила все языковые явления, а то, что не вмещается, стараемся «исправить» или объявляем ненормативным. К ним причисляют самые безобидные факты живого языка. Из печати практически уже вытеснена форма собирательного числительного vieni, не имеющая суффикса -er-. Выступают против местоименных форм прилагательных pirmutinis, paskutinis, ссылаясь на общее утверждение, что прилагательные с суффиксом -inis не имеют местоименных форм. К нарушениям нормы причисляют ударение в словах mašina, Europą, хотя такое ударение распространено шире, чем mašiną, Europą. Ищут и находят всё новые мнимые ошибки, например без них произносят melioracija.

От такой деятельности язык скорее теряет, чем выигрывает. Он никогда не вмещался и теперь не вмещается в формальные правила. Это прекрасно выразил К. Улвидас: «Никакие правила, даже если бы их десятки учёных составляли десятилетиями, не смогут охватить, исчерпать и полностью предусмотреть все многочисленные возможные случаи употребления разговорного языка»⁴. Чтобы работа над культурой речи и кодификацией не вступала в противоречие с живым языком, необходимо сохранять равновесие между кодифицированным и реальным употреблением. С тем, что реально существует в языке, но не подстраивается под письменные правила, следует обращаться осторожно. Явление, кажущееся на первый взгляд неправильным, может оказаться вполне естественным, если взглянуть на него с иной точки зрения. Связать его с языковой системой может другое правило — ничуть не хуже, просто менее формальное и прямолинейное.

Числительное vieni и без суффикса -er- можно понимать как собирательное, поскольку множественное число является характерной формой всех собирательных числительных. Это хорошо видно по дательному и творительному падежам второго числительного в ряду: их простые (основные) формы — двойственное число — dviem, dviem, а собирательные — множественное число мужского и женского рода — dvej iems, dvejoms; dvejais, dvejomis. То же и с третьим числительным в ряду: trims — trejiems, trejoms; trimis — trejais, trejomis. Эти числительные различаются ещё одним дополнительным признаком — суффиксом -ej-, который придаёт собирательным числительным необходимую звуковую форму. Некоторые формы без него вообще труднообразуемы, например: dv(e)joms, dv(e)jais. Начиная с «четырёх», формы и основных, и собирательных числительных стоят во множественном числе, поэтому единственным их различительным признаком становится суффикс -er-, например: penki, penkios — penkeri, penkerios. Мы начинаем представлять его как обязательный для всех собирательных числительных: числительное vieni переделываем

⁴ Ульвидас К. Принципы пунктуации современного литовского литературного языка. — Культура языка, 1963, вып. 5, с. 15.

119

в vieneri, а в «Гилсесе» Креве находим даже похожим образом переделанное числительное trejeri: «Через тридцать trejerių лет я вспомню…»⁵ Без всякого сомнения, это выдуманная, случайная форма. Там же, через шесть строк, встречается trisdešimt treji metai, а несколькими страницами дальше — и vieni meteliai. Числительному vieni не нужен различительный суффикс форм -er-: от основного числительного его явно отличает форма числа. Основное числительное vienas в силу своего значения не может иметь множественного числа, оно необходимо только как собирательная форма.

Искусственно усложнены произношение и ударение слова Europa. У нас есть правило, согласно которому гласный o в международных словах произносится кратко, поэтому ударение должно перемещаться с него на краткий конечный слог: prozà, sofà, а согласно общему правилу — и на Europà. Многие говоры литуанизировали это слово — произносят его с долгим o и ставят на него падающее ударение — Európa. Деревенский вариант произношения Európa столь же закономерен, как и нормированное Europà, а главное — естественнее и удобнее, поскольку защищает от ошибок в ударении.

Когда нормальные, существующие в языке факты не укладываются в сформулированное всеобъемлющее правило, следует проявлять большую терпимость к вариантам нормы. Редакторам и корректорам незачем непременно превращать vieni в vieneri. На приветствие labą dieną мы вполне можем смело ответить формой винительного падежа lãbą diẽną. Вполне можно оправдать международные слова с долгим восходящим o, такие как Európa ir sofà. И mãšina распространена не случайно, а благодаря склонности живого языка ставить ударение на первый слог трёхсложных международных слов. Эта склонность не исследована и не описана, но её явно ощущают. На неё указывают такие слова, как tãlentas и prõcentas. Поэтому вполне понятны широко распространённые варианты ударения kònkursas, tránsportas, trìmestras, vàgonas, которые, как и mãšina, не вызывали у Й. Бальчикониса никаких сомнений. Нельзя называть человека невеждой за такое произношение этих слов. Из-за чрезмерного «правильничанья» мы запрещаем человеку ездить на taksìu и ходить с pensnè.

Ополчаясь на безобидные слова живого языка, мы подрываем доверие людей к своему языку, наносим ущерб их языковому чутью. Не понимая, почему их речь исправляют, люди начинают говорить не так, как привыкли, и допускают гораздо больше ошибок. Пока нормативный язык ещё может опираться на живую речь и языковое чутьё, его нужно не подавлять, а поддерживать.

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА И НАРОДНОЙ РЕЧИ

Резюме

Основой и источником литературного языка является народная речь. Страстным сторонником народности литературного языка был Ю. Бальчиконис. На примерах народной речи он строил языковую практику и воспитывал чувство языка. Принцип народности языка он успешно применял во всех областях языковой деятельности.

Для современного литературного языка это не единственный принцип. Литературный язык имеет также свои ресурсы, развивается по собственным закономерностям и правилам.

⁵ Krėvė V. Apsakymai ir padavimai. — V., 1955, p. 31.

120

Значительная часть нового поколения литературный язык усваивает без посредства традиционной народной речи, ищет новых путей в литературный язык, новых способов развития своей речи. Противопоставление язык деревни — язык города в настоящее время теряет свой смысл, актуальным становится противопоставление натурального и антилитературного языка.

Однако это не дает права недооценивать значения народной речи или, тем более, относиться к ней пренебрежительно. Такие настроения могут принести только вред: способствовать распространению ненормативных явлений в литературном языке или привести к его обеднению. К ограничению возможностей языка могут привести также его супернормализация, суперстандартизация, т. е. попытки изжить из литературного языка все, что не соответствует прямолинейным правилам. Во-первых, такие явления часто обусловлены другими, не такими формальными, закономерностями, во-вторых, в литературном языке как норма, тем более как вариант нормы, могут существовать единичные факты народной речи...